Его целью был Рыбный корпус.

Рыбный корпус Привоза — это Ватикан одесского шопинга. Здесь свои законы, свой папа (в лице старшего весовщика дяди Бори) и своя святая инквизиция. Воздух здесь был настолько плотным от запаха камбалы, кефали и рачков, что его можно было намазывать на хлеб вместо масла.

Жора шёл по проходу, стараясь не поскользнуться на чешуе, пока не уперся в прилавок мадам Люси. Мадам Люся была монументальна, как памятник Дюку, только в синем переднике и с огромным ножом для разделки скатов.

— О, Жорик! — зычно закричала Люся на весь корпус, так что три проплывавших мимо покупателя вздрогнули. — Ты пришел за рыбой или просто посмотреть, как у меня идут дела? Если посмотреть, то дела идут хорошо, но медленно, как твоя карьера.

— Люся, доброе утро, — Жора постарался сделать лицо заправского перекупщика. — Мне нужна камбала. Но такая, шоб моя тёща, тётя Соня, съела кусок и на полчаса забыла, как разговаривать.

Люся оценила масштаб задачи. Она наклонилась под прилавок и с кряхтением вытащила оттуда плоскую, как блин, рыбину размером с крышку от канализационного люка. Камбала посмотрела на Жору обоими глазами, которые почему-то были на одной стороне, и Жоре показалось, что в этом взгляде было сочувствие.

— Смотри сюда, Жора, — прошептала Люся, и этот шепот слышали даже в мясном корпусе. — Это не камбала. Это королева Черного моря. Она ещё сегодня в четыре утра делала «ку-ка-ре-ку» на волнах возле Затоки. Потрогай её за брюшко. Жир — как на твоих щеках после курорта!

— И сколько стоит эта королева? — прищурился Жора.

— Для тебя, Жорик, зная твою тёщу — чисто символически. Триста гривен за килограмм.

— Триста?! — Жора схватился за сердце. — Люся, вы что, ловили её на золотой крючок, инкрустированный бриллиантами? Или эту камбалу лично воспитывал Михаил Жванецкий? За триста гривен я сам могу стать рыбой и плавать у вас в аквариуме!

— Ой, Жора, не делай мне нервы, их есть кому портить, — отмахнулась Люся. — За двести пятьдесят я отдам её только потому, что твой покойный папа когда-то починил мне примус, и он после этого работал целых два дня.

— Сто восемьдесят, — твердо сказал Жора, вспоминая инструктаж Цили. — И вы сами её почистите, потому шо если я начну чистить её дома, Циля почистит меня этим же ножичком.

Вокруг прилавка уже начала собираться толпа. На Привозе торги — это бесплатный театр.

— Вы посмотрите на этого поца! — обратилась Люся к общественности. — Он хочет камбалу за сто восемьдесят, да еще шоб я сделала ей маникюр! Жора, за сто восемьдесят я могу предложить тебе только хвост от селедки, и то, если ты поцелуешь меня в щеку!

— Люся, давайте двести, и мы расходимся как приличные люди, без привлечения полиции и прессы, — взмолился Жора.

Люся вздохнула, посмотрела на камбалу, потом на Жору.

— Ладно, давай двести двадцать. Но учти, если твоя тёща не подавится от восторга, я верну тебе деньги, а рыбу заберу обратно прямо из её холодца!

Нож Люси взлетел в воздух, и началась великая чистка. Чешуя летела во все стороны, как конфетти на карнавале в Рио-де-Жанейро. Жора завороженно наблюдал за процессом, пока одна крупная чешуйка не прилипла ему точно на лоб.

— Всё, Жорик, картина маслом, держи девственницу, — Люся протянула ему тяжелый, сочащийся пакет. — Беги, пока она не растаяла, как мои иллюзии о счастливой семейной жизни.

Жора взял пакет, чувствуя себя победителем. Но он еще не знал, что впереди его ждал овощной ряд, где законы логики не работали вообще.

Акт 3. Битва за «Микадо» и призрак синеньких

Выйдя из Рыбного корпуса с камбалой наперевес, Жора почувствовал себя как минимум адмиралом Нахимовым. Однако впереди лежал самый опасный участок маршрута — Овощные ряды. Здесь, среди гор укропа и пирамид из молодого картофеля, сидели женщины, способные взглядом определить размер твоей заначки сквозь три слоя кожаного кошелька.

Жора развернул Цилин список. «Микадо». Помидоры должны были быть идеальными.

Он подошел к лотку, за которым сидела колоритная дама поморского типа, Мадам Бернштейн. Над её лотком висела картонка с надписью: «Помидоры "Микадо". Сладкие, как первая любовь, крупные, как мамины слезы».

— Молодой человек, не проходите мимо своей судьбы, — лениво пропела мадам Бернштейн, обмахиваясь пучком петрушки. — Посмотрите на эти томаты. Это же не овощи, это произведения искусства! Из них можно делать сок, можно делать салат, а можно просто положить в сервант вместо хрусталя!

Жора подошел ближе, протянул руку, чтобы выбрать помидор покрупнее, но тут же получил пучком петрушки по пальцам.

— Руками не трогать! — рявкнула мадам Бернштейн со скоростью пулемета Максим. — Глазами выбирай, глазами! Ты своими пальцами сотрешь с них благородный загар! Хочешь потрогать — женись, там трогай сколько влезет, а у меня тут приличный бизнес!

— Извините, — замялся Жора, — но мне надо выбрать для тёщи. Если там внутри будет хоть одна семечка не того цвета, она устроит мне второе пришествие прямо на кухне.

Мадам Бернштейн мгновенно сменила гнев на милость. Тема тёщи на Привозе — это как пароль «свой-чужой».

— А-а-а, для тёщи… — сочувственно протянула она. — Шо ж ты сразу не сказал, сиротинушка? Для тёщи у меня есть отдельный ящик. Под прилавком.

Она наклонилась, и Жора услышал подозрительный шорох. Через секунду на свет появился помидор размером с хорошую дыню «Колхозницу». Он был бордово-красным, слегка помятым с одного бока, но выглядел монументально.

— Вот, — гордо сказала Бернштейн. — Весит килограмм двести. Один такой помидор — и салат на всю семью готов, еще и останется соседям на бланш, если они будут громко праздновать день рождения.

— А почему он сбоку синий? — подозрительно спросил Жора.

— Жора, не будьте ребенком! Это не синий, это благородный индиго! Он рос рядом с баклажанами и просто набрался от них интеллигентности! Бери, отдаю за бесценок. Пятьдесят гривен.

— Двадцать пять, — тут же отрезал Жора, помня наставления Цили.

— Двадцать пять?! За этот шедевр мичуринской мысли? — мадам Бернштейн картинно прижала руки к груди. — Да за двадцать пять гривен ты можешь купить только пластиковый помидор в супермаркете и грызть его до следующей пасхи! Сорок!

— Тридцать, и я не говорю Циле, что вы обвешиваете покупателей на левых весах, — тихо сказал Жора, заметив под прилавком подозрительную гирьку, привязанную на ниточке к чаше весов.

Мадам Бернштейн замерла. Её глаза сузились, превратившись в две щелочки, в которых читался план Жориной ликвидации.

— Ты смотри, какой шустрый… Ладно, тридцать пять, и катись отсюда к своей Циле, пока я не вспомнила, что твой двоюродный брат Моня должен мне за петрушку еще с девятнадцатого года!

Жора аккуратно уложил гигантский «Микадо» в сумку рядом с камбалой. Рыба и помидор заняли почти всё пространство. Оставались синенькие.

Он повернулся к соседнему ряду и замер. Прямо перед ним стоял лоток, на котором лежали ОНИ. Баклажаны. Но они были… странными. На их глянцевой фиолетовой кожице отчетливо виднелись небольшие пупырышки.

В голове Жоры сиреной зазвучал голос Цили: «Упаси тебя бог купить синенькие с пупырышками!»

За прилавком стоял молодой парень кавказской наружности по имени Вано, который улыбался так широко, что были видны все его золотые зубы, включая те, которые он еще только собирался вставить.

— Эй, дорогой! Заходи, бери синенькие! Свежие, только из огорода! Как виноград, клянусь!

— Молодой человек, — Жора подошел ближе, сохраняя дистанцию. — А шо это у них за пупырышки? Моя жена говорила, шо правильные синенькие должны быть гладкими, как лысина нашего управдома.

Вано всплеснул руками, его золотые зубы блеснули на солнце:

— Вах, дорогой! Зачем лысина управдома? Это же новый сорт! Называется «Привозной экстаз»! Эти пупырышки — это же самый сок! Знаешь, какая икра из них получается? С пупырышками! Твоя жена один раз попробует — всю жизнь меня благодарить будет, тебе премию выпишет!

Жора засомневался. С одной стороны, Вано выглядел очень убедительно. С другой стороны, Циля в гневе была страшнее, чем ураган «Катрина».

— А они точно не… больные? — прошептал Жора.

— Кто больной?! Мой баклажан больной?! — Вано обиделся так громко, что пара голубей на крыше корпуса взлетела в воздух. — Да мой баклажан здоровее, чем ты, дорогой! Смотри, какой упругий! — Он с силой хлопнул баклажаном по прилавку. Раздался сочный звук. — Бери, тридцать гривен килограмм. Отдаю со слезами на глазах!

Жора посмотрел на баклажаны. Баклажаны молчали, но пупырышки на них выглядели зловеще.

Продолжение истории о том, как Жора пытался выжить в торговых рядах и чем закончился этот рейд, будет в следующей части.

— Цилечка, — жалобно протянул Жора, — я надеюсь, ты не хочешь мне сказать, шо надо идти на Привоз?! — Как раз-таки надо идти на Привоз! — настойчиво проворчала Циля. — А почему нельзя купить рыбу в магазине? Там она хотя бы не смотрит на меня так, будто я ей лично должен за три года оккупации.

— Жора, ты дурак или просто притворяешься, шоб я тебе меньше наливала? — Циля всплеснула руками. — Кто покупает рыбу для тёти Сони в магазине?! Ты хочешь, шоб она прямо с порога сказала, что у её зятя руки растут из того места, где у порядочных людей карманы? Короче, слушай сюда и запоминай своим менингитом.

Циля вытащила из кармана листок, исписанный убористым почерком, напоминающим план захвата Парижа.

Стратегический план закупки:

• Глось или камбала — свежая, шоб ещё материлась, когда её берут за хвост. Брать только у мадам Люси. (Если Люся скажет, шо рыба ночевала в море — не верь, море далеко, Люся близко).

• Помидоры «Микадо» — огромные, как Жорины амбиции, и красные, как лицо соседа, когда он видит нашу новую стиральную машину.

• Брынза — овечья, выдержанная, шоб от неё пахло степью и немножко скандалом.

• Синенькие (баклажаны) — глянцевые, правильной формы, для икры.

— И упаси тебя бог, Жора, — Циля погрозила пальцем, — купить синенькие с пупырышками. Если ты принесешь пупырышки, мама решит, что у тебя плохой вкус не только на овощи, но и на жену. Держи деньги. И помни: на Привозе надо торговаться так, будто от этого зависит твоя девственность. Беги!

Продолжение истории о том, как Жора пытался выжить в торговых рядах и чем закончился этот рейд, будет в следующей части.

Они сидели у меня в кабинете и яростно спорили, сколько яиц стоит моральный вред кабачков и каков тариф на транзит пчелы через забор.

Я смотрела на них и думала, почему я не пошла учиться на ветеринара. Животные хотя бы молчат. Пришлось постучать ручкой по столу: «Так, птицеводы и пасечники. Либо вы сейчас подписываете мировую, либо я отправляю ваши бумаги в земельный контроль. Проверять ваш бизнес на соответствие целевому назначению земли будут уже они. Штрафы там такие, что придётся продать и пчёл, и курей».

Поворчали, но затихли. Соглашение подписали на коленке: дед обязался сделать курятнику шумоизоляцию, а сосед обещал развернуть ульи в другую сторону.

Вышли из офиса вместе, бурно обсуждая, какие нынче дорогие пошли юристы.

А я налила себе кофе и подумала, что сочинское солнце всё-таки греет всех одинаково, но некоторых — исключительно в голову.