Кому интересно, ссылка на такой набор магнитиков

p.s.

Сохраняйте страницу в закладки, чтобы не потерять.

Реклама: ООО "АЕР Услуги" ИНН: 7703380158

👀В Сети обнаружили настоящего котёнка-интроверта, который тихонько сидит и терпеливо дожидается маму, пока на заднем плане рыжий экстраверт в одиночку устраивает полный хаос и раскидывает своих братьев и сестер

Взято тут: https://t.me/porjatiipodumati/27566

Глава четвёртая, «Тёплая инфраструктура». Настоящее: второе письмо жене — и ответ, которого не ждали. Первая половина, вторая выйдет следующей записью.

— — —

I

Ответа не было.

Каждое утро, проходя мимо окошка, я смотрел на Тётю Валю, и Тётя Валя мотала головой раньше, чем я успевал открыть рот.

В ночь на седьмое ноября подморозило, и лужи у гаражей затянуло мутным, как папиросная бумага, льдом.

Кошки на трубе собрались плотнее обычного: при минус четырёх даже пятнистого подростка, вечного отщепенца, пустили ближе к шву. Михалыч ночью укрыл Люську своим верхним пальто и сам спал в двух.

Ждал я, как выяснилось, всем телом. Ночью я просыпался в три и в пять, без причины, сухой, как после жара. На шее, под шарфом, вылезла мелкая красная сыпь; Люська сказала — от шерсти. Утром, собирая квитанции у почтовых ящиков в подъездах девятиэтажек, я ловил себя на том, что заглядываю в чужие щели. У сорок седьмой квартиры прорезь была шире других, и я каждое утро заглядывал именно туда.

На почту я тоже зашёл, без дела, постоял в очереди к жёлтому автомату и ушёл, ничего не получив.

II

О том, сколько идёт письмо, у костра спорили три вечера подряд.

— Ты ж сам говорил — почта тебе должна, — сказал Михалыч.

— Почта мне должна одно письмо в одну сторону. Его она, по моим сведениям, доставила. В другую сторону она мне пока ничего не должна.

Я сказал это и замолчал, будто наступил на ступеньку, которой нет.

— Женщина отвечает на третий день, — сказала Люська.

— Это откуда?

— Это закон. Мне Римма Аркадьевна говорила, наша певица из «Волны», когда я у неё на подпевках стояла. Если мужчина написал или позвонил — неважно, — отвечаешь на третий день. Раньше нельзя: подумает, что ждала. Позже нельзя: подумает, что не нужен, и обидится, а обиженный мужчина — это всё, это как молоко на плите, убежал и пригорел. Третий день — в самый раз.

— А если она ему ответит на четвёртый?

— Значит, думает.

— А на десятый?

— Значит, — сказала Люська и посмотрела в огонь, — значит, думает, не ответить ли ей вообще.

— А если вообще не ответит?

— Тогда, Витя, это тоже ответ.

— Отсутствие сигнала — это шум, Люся.

— Это у вас шум, — сказала Люська. — А у нас — ответ.

III

На десятый вечер всё и случилось.

Был ветер, западный, сырой, и костёр пришлось загородить листом жести. Люська штопала варежку, натянутую на перегоревшую лампочку. Семёныч читал газету недельной давности. Михалыч чинил подошву проволокой. Шныря не было.

— Не ответила? — спросила Люська, не поднимая головы от варежки.

— Нет.

— Ни разу?

— Ни разу, Люся. Нулевой результат.

— А ты к Вальке заходил?

— Каждый день.

— Ну и что Валька?

— Валька говорит: не дыши на весы.

Люська перекусила нитку и задумалась.

— Слушай, Вить, — сказала она тем голосом, каким спрашивают, выключен ли газ, уже выйдя из подъезда. — А куда она тебе ответит-то?

Я открыл рот, чтобы ответить, и не ответил.

Ответ я знал десять лет. Я сам его записал, своей рукой, на обороте квитанции, в последней строке: «Обратного адреса я не написал. У меня его нет». Десять дней я носил этот ответ при себе и ни разу его не достал.

Я засмеялся.

Смех вышел сухой, как кашель, и Михалыч опустил проволоку и посмотрел на меня, как на щиток, который начал искрить.

— Ты чего?

— Люся права, — сказал я. — Ей некуда ответить. Я не написал обратного адреса.

— Как не написал?

— У меня его нет, Михалыч.

— Ну ты, профессор, даёшь, — сказал Михалыч и положил подошву на колено.

— Даю, — согласился я.

Семёныч сложил газету по старым сгибам.

— Значит, так, — сказал он. — Опыт поставлен с нарушением методики. Результат недействителен. Переставить.

— Как переставить?

— Как переставляют. Второй раз. С адресом.

— У меня нет адреса, Семёныч. Это условие задачи.

— До востребования, — сказала Люська. — На почту пусть пишет. До востребования. Так все солдаты делали.

— До востребования выдают по паспорту.

— А паспорт?

Паспорт мой с прошлой весны лежит в сейфе у участкового капитана. Капитан вернёт паспорт, когда я распишусь в протоколе. А я не расписываюсь ни в чём уже десять лет.

— Паспорт в надёжном месте, — сказал я. — Отпадает.

— Тогда пусть на трубу пишет, — сказал Михалыч и хохотнул. — «Теплотрасса за девятиэтажками, третья кошка справа». Не? Ну тогда на Вальку. Валька всё равно всё знает. Кто что пьёт — по банкам. Кто помер — по тому, что перестал сдавать. Ей одно письмо — тьфу.

— А она согласится? — спросила Люська.

— Не знаю, — сказал я. — Я её никогда ни о чём не просил. Только цену спрашивал.

— Ей тоже надо будет что-то написать, — сказал Семёныч. — Во втором письме. Объяснить, кто такая Валентина Петровна и почему письма к ней. Иначе твоя химичка решит, что ты живёшь у женщины.

— Я и живу у женщины. Если считать кактус.

— Кактус не считается, — сказал Семёныч. — Кактус — заложник.

IV

Второе письмо писали всей трубой.

Писал я, на обороте квитанции за свет, выбранной за скромную сумму. Но обсуждали каждую фразу все четверо, как учёный совет. Шнырь пришёл позже и голосовал по готовым формулировкам, одним словом, с правом вето.

Начать решили просто: «Галя, здравствуй ещё раз».

Труднее было с работой.

— Ты ей объясни, где работаешь, — сказал Михалыч. — Она ж гадает.

— Я не работаю, Михалыч.

— Ты каждый день на маршрут ходишь. Восемь километров туда-назад. Пиши как есть. Бомж.

— Бомж — это не должность. Это аббревиатура. Без определённого места жительства. Определение через отсутствие.

— Тогда — сборщик, — сказала Люська. — Сборщик тары.

— Уже лучше, — согласился я. — Но не отражает научную составляющую. Я веду учёт.

— Сборщик-исследователь, — сказал Семёныч.

Мы посмотрели на Семёныча с уважением. Семёныч невозмутимо поправил шляпу.

— Я подписывал ставки «научный сотрудник-исследователь», — сказал он. — Штатное расписание выдержит.

— А отрасль?

— Отрасль вторичных ресурсов, — сказал я. — Так это сейчас называется. Я видел на плакате у мэрии: «Отрасль вторичных ресурсов — ресурс будущего».

— Ресурс будущего, — повторил Михалыч. — Это мы, что ли?

— Это мы, Михалыч.

— Ну, тогда за будущее, — сказал Михалыч и отпил из чайника, в котором был чай. Почти.

С начальницей вопросов не было: «Валентина Петровна, женщина строгая, но с термосом». Это я придумал сам. Люська сказала, что «строгая» надо оставить, иначе жена не поверит, что между ними ничего нет.

Потом я написал про учёт: четыре бутылки, одиннадцать банок и подшивка газеты за девяносто восьмой год. Подшивку я нашёл накануне в подвале: стопка «Вечерки» за август и сентябрь, перевязанная бельевой верёвкой. На первой полосе было написано, что кризис скоро кончится.

Оставался адрес. Его я писал последним. «Если захочешь ответить, пиши: ларёк приёма вторсырья у рынка, Валентине Петровне, для В. П. Она передаст». Я остановился. Перечитал. И приписал, помельче и криво: «Она всё передаёт, даже то, о чём не просят».

— Ты её ещё не спросил даже, — сказала Люська, читая через плечо.

— Не спросил.

— А пишешь — передаст.

— Это гипотеза, Люся. Её ещё предстоит проверить.

Подписаться было легче. «Целую руку, не дыша на неё. В.»

Шнырь взял квитанцию, посмотрел на неё, держа вверх ногами, потом перевернул, посмотрел ещё. Вернул.

— Не, — сказал он.

— Что «не», Шнырь?

Шнырь показал пальцем на угол квитанции, где стоял штамп энергосбыта и сумма к оплате: шестьсот двенадцать рублей сорок копеек.

— Не, — повторил он.

— Шнырь прав, — сказал Семёныч. — На долговой бумаге даму не просят.

— А на чём? У меня нет другой бумаги.

Михалыч полез за пазуху, во второе пальто, туда, где у него лежит то, что он называет документами, и вытащил лист в клетку, сложенный вчетверо и истёртый на сгибах до прозрачности. Чистый.

— Держал, — сказал Михалыч. — На случай.

— На какой случай?

— На такой, — сказал Михалыч и отвернулся к огню.

Мы не спросили. Окон на трубе не касаются. Я переписал письмо набело, на клетчатом листе, при свете костра, и к концу строки буквы задирались вверх. Михалыч смотрел, как я пишу, а когда я закончил, разгладил ладонью пустое место под подписью, будто там тоже что-то было написано и он это читал.

V

Просить Тётю Валю я пошёл наутро, к открытию, пока не было очереди. Ключник в будке уже пилил что-то на станке, тонко и зло.

Окошко было открыто. Тётя Валя сидела внутри в пуховом платке поверх халата и держала обеими руками крышку от термоса с чаем.

— Рано ты, — сказала она. — Тары нет, что ли?

— Тара есть. Я по другому делу.

— По какому ещё делу? У меня одно дело. Весы.

— Валентина Петровна, — сказал я и снял шапку. — Я пришёл просить вас о любезности.

Тётя Валя поставила крышку на прилавок.

— О чём?

— О любезности. Это когда человек делает другому что-то, чего не обязан. Без оплаты и без расписки.

— А, — сказала Тётя Валя. — Это мне знакомо. Это у меня каждый день. Чего надо?

Я рассказал коротко: во втором письме адрес — её ларёк, её имя, для В. П. Если что-нибудь придёт — пусть подержит у себя.

Тётя Валя слушала, не перебивая, и лицо у неё делалось всё неподвижнее.

— Ты моё имя написал? — спросила она, когда я кончил.

— Написал.

— Без спросу.

— Без спросу. Это была гипотеза. Что вы согласитесь.

Тётя Валя взяла с прилавка шариковую ручку с изжёванным колпачком, повертела её в пальцах и положила обратно, ровно параллельно краю накладной.

— Я тебе не почтамт, — сказала она негромко. — Я тебе не собес и не сберкасса. Сюда ко мне всё несут. Одна мне ребёнка оставила на полчаса, в поликлинику, — я с ним до вечера сидела. А теперь ты. С письмами. От жены.

— От жены, — подтвердил я.

— Которая тебя тридцать лет не видела. И что она про меня подумает? Что ты у меня живёшь?

— Я написал, что вы строгая.

— А я строгая?

— Очень, Валентина Петровна.

— Ну и вот. — Тётя Валя отвернулась к окну, к кактусу. — Не почтамт я. Иди.

Я не ушёл. Я положил на прилавок авоську с тарой и стал выкладывать: семь бутылок, восемнадцать банок, подшивку «Вечерки». Тётя Валя взвешивала, не глядя на меня. Потом взяла подшивку и задержалась. Верхняя газета была за двадцать восьмое августа. Под шапкой крупно: «Ситуация под контролем». Ниже фотография очереди у обменного пункта, и в очереди, во втором ряду, женщина в светлом плаще держит за руку девочку в панамке.

— Двадцать восьмое, — сказала она наконец.

— Двадцать восьмое августа девяносто восьмого.

— Он в пятницу ушёл. — Она провела ногтем по краю газеты. — Двадцать восьмое — пятница была. Я помню, потому что зарплату в пятницу должны были дать и не дали. Он сказал: «Пойду хлеба куплю, пока есть». Хлеб тогда пропадал, все брали. И пошёл.

Я держал руки на краю прилавка, чтобы ничем не шевельнуть.

— Я ему письмо написать хотела, — сказала она, не поднимая глаз от газеты. — Потом. Через год. Узнала, где он. В Саратове у него сестра. Хотела написать. Конверты нашла. Пачку.

— Какие конверты? — спросил я, хотя уже знал.

Тётя Валя подняла глаза. Таких я за десять лет у окошка не видел: в них ничего не было спрятано.

— Те самые, — сказала она. — С кораблём. Мать их в восемьдесят девятом купила и не извела. А писать собиралась не она. Это я тебе наврала. Я их взяла. Ему писать. И не написала.

Ключник за стенкой допилил, станок взвизгнул и стих.

— Пять рублей двадцать, — сказала Тётя Валя и положила подшивку на весы. — Макулатура. Не путай меня.

— Я не путаю.

— Ты путаешь. Ты стоишь тут и путаешь. — Она сдвинула гирьку, посмотрела, сдвинула обратно. — Ладно. Пусть пишет. Твоя химичка. На меня. Валентине Петровне для В. П. Только чтоб не на весы. Принесут — я под весы положу. Там сухо. А на весах у меня работа.

— Под весы, — повторил я. — Понял.

— И не каждый день спрашивай. Будет — скажу. Нет — не спрашивай. Ты как спросишь, у меня кактус вянет.

Она отсчитала деньги, как всегда, а потом, подумав, сунула руку в карман халата и положила поверх ещё три рубля — три рублёвые монеты, новые, блестящие.

— Это что?

— Это на расчёску, — сказала Тётя Валя. — Купи себе расчёску. Раз уж тебе письма пишут. Ходишь, как этот. Как Эйнштейн.

— Эйнштейн, Валентина Петровна, был великий человек.

— Великий-то великий, а расчёски не было. Купи.

И окошко закрылось. Сквозь стекло было видно, как она повернула кактус к свету, хотя света не было никакого, и что-то ему сказала. Я опять не расслышал, но на этот раз это было что-то длиннее, чем «ну, учёный».

Расчёску я купил в тот же день, в палатке у входа. Причесался у палатки, глядя в зеркальце для покупателей солнцезащитных очков, и пробор у меня, неизвестно почему, лёг слева.

VI

На почте всё было как в прошлый раз, только сушки у Нины в ящике кончились, и вместо них лежало печенье «Юбилейное», полпачки, завёрнутое в носовой платок.

Я положил на стойку конверт.

Конверт был новый, купленный тут же, с напечатанной маркой — синие цветы, по-моему васильки. Внутри — клетчатый лист Михалыча. На конверте — адрес Гали, ровно, с подчёркнутым индексом. И в левом верхнем углу, впервые за десять лет, обратный адрес: «Ларёк приёма вторсырья у рынка. Валентине Петровне. Для В. П.».

Нина взяла конверт и прочла обратный адрес.

— Это вы, — сказала она.

— Это я. Я пришёл вернуть вам долг.

И положил на стойку пятирублёвую монету. Монету эту я держал отдельно от всех денег, под отворотом шапки, рядом с МК-61. Она была тёплая.

Нина посмотрела на монету и зачем-то поправила на стойке ручку на цепочке.

— Какие пять рублей? — сказала она.

— Ваши. Тридцатое октября. Конверт с марками восемьдесят девятого года. Мне не хватило. Вы добавили.

— Не помню, — сказала Нина.

— Тогда возьмите просто так, — сказал я. — На сушки.

Нина подумала. Потом взяла монету двумя пальцами и опустила в ящик стола, к «Юбилейному», а не в кассу.

— Сушки кончились, — сказала она. — Печенье теперь.

— На печенье.

Нина поставила на конверт штемпель: ударила раз, сильно, как забивают последний гвоздь, когда полка уже висит.

— Три рабочих дня, — сказала она. — Если ничего не случится.

— А что может случиться?

Нина сдвинула очки на кончик носа и посмотрела так, что я понял: перечень у неё есть, но он длиннее очереди.

— Следующий, — сказала она.

Я опустил письмо в синий ящик у входа. На этот раз оно не задержалось на краю, а упало сразу, деловито.

— — —

Продолжение — в следующей записи, сегодня.