Я стоял внизу, у начала длинного переулка, смотрел вверх, на далекую цель своего пути, и думал, что этот дом кажется мне таким, наверное, из-за недавнего разрыва. Мы ведь собирались учиться в Праге вдвоем. А вместо этого я стоял один под сухим летним ветром и разглядывал долгий проулок, что с древней ленцой вгрызался в крутой холм.

Мне не терпелось двигаться хоть куда-нибудь, лишь бы не думать, — и я отмахнулся от первой тревоги и нырнул в тесное ущелье, откуда начинался этот извилистый переулок. Идти было тихо, тяжело и одиноко, но дорога прошла незаметно, в тумане сожалений и воспоминаний. Я был в чужой стране, но прежнюю еще не оставил позади.

Я выбрался из узкой тени, потный и злой, и жилище на макушке холма встретило меня новым приступом тревоги. Когда-то этот высокий дом был барским; он стоял наособицу и возвышался над округой, как стареющий патриарх с усталой спиной. Четвертый, самый верхний этаж заметно и опасно клонился к обрыву, которым кончался этот последний участок земли, — обман зрения, решил я, все дело в крутизне холма и в выветренных прожилках камня. От резких карнизов текли тени, разбрасывая невнятные узоры по пустырю потрескавшейся средневековой мостовой, которая всюду еще сверкала на солнце под сухим ветром.

Я был не единственным студентом в доме Моравцов, и хозяйка, последняя из семьи, принимала у себя учащихся далеко не первый год, — и все-таки мне пришлось себя заставить подойти к дому. Меня удерживало необъяснимое отвращение, оно словно предостерегало: не ходи, — но никакой настоящей причины бросить все и вернуться на родину я в себе не находил.

И она была там, дома. Тревожно мне или нет, а возвращаться я не мог.

Я тихонько постучал в широкую деревянную дверь.

Сухой ветерок донес до меня вздох. Я оглянулся на мощеный переулок, но в полуденном солнце и узорчатой тени не было ничего — только пустота да редкий сорняк, приплясывающий на ветру.

Дверь распахнулась, и я, застигнутый врасплох, смущенно обернулся.

На пороге стояла седая женщина и приветливо улыбалась. Она чуть горбилась — совсем как сам этот усталый дом, — но ясные голубые глаза светились особенной силой. Спокойный, доброжелательный голос, лишь чуть тронутый акцентом:

— Наш последний студент! Приехал!

— Пани Моравец, — отозвался я, как советовал мне мой научный руководитель. Странно было обращаться к человеку так, будто он из благородного сословия: передо мной стояла женщина в джинсах и выцветшей оранжевой рубашке, какие носили десятилетия назад. Это была не старуха — это была женщина, которой случилось состариться.

Ее изрезанное морщинами лицо сморщилось от искреннего смеха.

— Милый мой, ну что ты. Зови меня Анета. — Она достала мобильник и вбила мое имя и данные. — Чтобы не забыть, — объяснила она и сунула телефон обратно в карман.

Я вошел следом и сразу поежился: в доме было холодно.

Пока она вела меня по дому, я почти сразу понял, зачем ей записывать, кто я такой. В длинной столовой сидели еще одиннадцать студентов. Обед кончился час назад, не меньше, но тарелки так и стояли на столе, а за столом сталкивались культуры и завязывалась дружба.

Знакомиться мне не хотелось, и Анета, кажется, это заметила. Она не стала меня никому представлять, а повела наверх по неожиданно узкой каменной лестнице — не иначе как для прислуги, решил я, для тех времен, когда в доме держали прислугу.

Чем выше мы поднимались, тем становилось холоднее.

— Вы теперь здесь одна? — спросил я, поправляя рюкзак и съеживаясь от холода.

Она не остановилась, только улыбнулась через плечо:

— Если вам зябко, я дам вам свитер.

— Нет, все хорошо, — соврал я.

Сперва я думал, что холодно от старой кладки, но мы прошли мимо вентиляционной решетки — и от ледяного воздуха меня передернуло. В передней я заметил следы нынешнего ремонта; и здесь было то же самое.

Мы поднялись на верхнюю площадку, и я заморгал от резкой перемены.

Здесь все было белое. Длинный узкий коридор сверкал чистотой, и стояли в нем только один-два декоративных столика с пластмассовыми цветами в маленьких вазочках. Я сразу подумал: ледник, — до того больно тянуло стужей навстречу и до того жестко не хватало красок.

Я подавил дрожь в зубах, выдавил улыбку и пошел за ней в свою комнату. Она отвела мне самую дальнюю, в конце длинного коридора, потому что я приехал последним. Что ж, справедливо, но я уже прикидывал, что путь обратно к лестнице — целый поход, который придется терпеть всякий раз, когда уходишь и когда возвращаешься.

Комната была простая, спартанская, пригодная для жизни. Вентиляции в ней не было, поэтому было теплее, а все вокруг было коричневым. Радуясь, что ушел от ледяной белизны, я нырнул внутрь и бросил рюкзак на пол.

Через минуту я спохватился, что надо бы поблагодарить хозяйку, и высунул голову за дверь.

Она уже оставила меня в покое, но ушла не совсем. Я увидел, как она открывает почти невидимую белую дверцу чулана, достает пылесос и принимается подчищать ту жалкую пыль, что осталась от моих ботинок.

Наверное, иначе гладкий, белый, как алебастр, деревянный пол чистым и не удержишь, — но что-то в ее движениях и повадке было слишком уж сосредоточенное, чуть ли не исступленное.

Стараясь не шуметь, я прикрыл дверь и стал осматривать свое новое жилье.

Единственное окно было из толстого двойного стекла. За ним открывалась чуть не вся Прага — и не видно было того извилистого переулка, по которому я поднимался. Значит, окно смотрело в сторону обрыва; я поглядел вниз, на головокружительно крутой скат крыш, которые как попало сбегали в море домов далеко внизу.

Мне захотелось разглядеть получше, и я попробовал открыть окно, но оно оказалось наглухо вделано в стену. Оно не просто не открывалось — его нарочно сделали так, чтобы не открывалось.

Наверное, иначе гости стали бы вываливаться наружу.

Но воздух в комнате не двигался вовсе, и я подумал: не станет ли мне здесь за семестр тесно до удушья?

Впрочем, решил я, тут и не предполагается сидеть подолгу. Дом раскинулся широко, и уединения хватит уже по одной его величине.

Я стряхнул с себя не отпускавшую меня тревогу и вышел обратно в ледяные коридоры.

Я, конечно, видел узкую лестницу вниз, к входу, но посмотрел и в другую сторону.

Коридор упирался в перекресток, и там на стене висел нарядный портрет. Я подошел ближе и стал разглядывать пожилого почтенного господина. Тяжелые глаза вечно смотрели куда-то вдаль, и я сразу понял, кто это: Роста Моравец, хозяин дома, покойный муж Анеты.

Мне велели о нем не заговаривать.

Я стоял перед портретом и рылся в телефоне, отыскивая все, что мог, про этого человека.

Почтенный портрет оказался сплошным враньем: абзац за абзацем я читал о скандалах его жизни. Ходили слухи об игре, о темных, но удачных делишках, которыми он вернул семье богатство, о бесконечных женщинах.

К статье прилагался снимок женщины, которую я узнал. Это была Анета, только на несколько десятков лет моложе — и от этого настоящая красавица. Она стояла рядом с мужем и улыбалась все той же особенной, светлой улыбкой.

Я смотрел не отрываясь — сначала потому, что глаз от нее было не оторвать, а потом потому, что меня словно ударило током. На снимке рубашка была ярче и куда меньше поношена, но узор я узнал.

На ней была та самая оранжевая рубашка.

Их сняли вдвоем, еще до всех скандалов. Наверное, эта рубашка что-то для нее значит, подумал я.

До моего слуха донесся еле слышный вздох. Я поднял голову в недоумении. Тот же самый звук, что и на улице?

Взревел пылесос, я вздрогнул и поспешно спрятал телефон: быстрые, ловкие движения приближали Анету ко мне. Она не сводила глаз со следов, которые я оставил на безупречно белом полу.

— Спуститесь, пожалуйста, к остальным.

Я послушался, но по дороге все думал: не послышалась ли мне в ее голосе злость?

Студенты приняли меня в свой круг с первой же минуты, требуя рассказов и дружбы, и я дал им все, что мог. Ребята были славные, но мысли мои были заняты девушкой, с которой, я знал, мне больше никогда не заговорить.

И еще — странностями этого дома и его единственной хозяйки.

Начались занятия, и думать об этом стало некогда, но, кроме меня, никто и не находил странным, что она изо дня в день ходит все в той же оранжевой рубашке. Рубашка была безупречно чиста — как и весь дом, — и остальные решили, что у старушки просто свои привычки.

За следующие три месяца я слышал этот непонятный вздох еще дважды, но убеждал себя, что это вентиляция.

Сидеть в своей комнате и заниматься чем-нибудь путным было невозможно, поэтому я часто бродил по дому и в конце концов набрел на библиотеку. Кроме уймы первых изданий классиков, там нашелся целый отдел медицинских книг. Каждую перелистали самым внимательным образом и исписали с толком. Пометки уродовали чуть ли не все поля. Книги были староваты, но не так уж далеки от нынешних.

Я собирался расспросить о них Анету — пока не изменился характер пометок.

сволочь

Я забредал в пыльную, никому не нужную библиотеку, наверное, уже в десятый раз, а те медицинские книги смотрел в третий, — и мне пришлось замереть на минуту, пока до меня дошло, что я вижу. Сверху кто-то выписал вопросы и тут же на них ответил; снизу кто-то отметил важные места. А между…

ты от меня не уйдешь

я узнаю, кто она

я узнаю, кто они все

Я проглотил вернувшуюся тревогу — ту самую, с первого дня, — и осторожно поставил книги на место, как они и стояли.

Некоторое время я держал свои мысли при себе и подбирался к делу окольными путями.

Мы, все двенадцать, кончили ужинать, и было выпито несколько бокалов вина — любезность отсутствующей хозяйки. Я знал, кто разговорится охотнее всех. Райт был американец, и хмель у него всякий раз шел прямиком в язык.

Улучив минуту, я наклонился к нему:

— Слушай, ты не знаешь, отчего умер Роста?

По его глупой ухмылке я понял, что попал в самую точку. Он зашептал мне заговорщицким шепотом, который, я уверен, слышала вся комната; спасло меня только то, что все были поглощены собственными пьяными разговорами.

— Роста Моравец! — Райт фыркнул и внушительно закивал. — Исчез.

— Исчез? — переспросил я, и меня охватило страшное подозрение.

— В Википедии такого не сыщешь, а? Мне местная девчонка рассказала, я с ней в первую же неделю тут спутался. Об этом только местные и знают. Шепчутся, понимаешь.

Я постарался, чтобы вышло небрежно:

— И давно он исчез?

— Лет десять, кажется, — ответил он и вскочил. — Так, мне в сортир!

Он исчез в одно мгновение, но после него осталась тяжелая тьма.

Я откланялся и ушел к себе — пусть там и тесно. Я сидел меж тесных коричневых стен и смотрел на свое запаянное окно. Что же сделала Анета? Сам того не замечая, я обгрыз себе один ноготь за другим и решил, что должен копать дальше.

Главная сложность была очевидна: пани Моравец никогда не выходила из дому. Она любила этот дом и держала его в холоде, строгости и умопомрачительной чистоте.

Отсюда мне и пришла мысль.

В другой вечер, когда все опять пили, я сделал Райту анонимный подарок — цветок в горшке, который почему-то показался ему уморительно смешным, — и он, как я и рассчитывал, почти сразу споткнулся и разбил горшок.

Анета примчалась неведомо откуда и в панике принялась за уборку.

Я тихонько улизнул.

Ее комната была в самой глубине дома, и я поспешил туда босиком, в одних носках, чтобы не оставить на голых полах ни следа.

Дверь со скрипом отворилась, и в лицо ударило ледяным воздухом. Я приготовился к самому холодному помещению в доме и прокрался внутрь.

Все внутри было белое.

Кровать и все белье на ней — белое.

Стол — белый.

Окна не было вовсе.

Я и раньше замечал многое, но теперь знал наверняка: в пани Моравец таится своя мера безумия. Так просто не бывает.

Ящики стола открылись без сопротивления, и я перелистал несколько белых тетрадей, что нашел внутри.

он меня любит

как я счастлива, что мой Роста со мной

Я заглянул в типографские выходные данные на первой странице: тетради было всего два года.

Либо Анета совершенно сошла с ума… либо…

И когда вздох в пятый раз с моего приезда дошел до моего слуха, я наконец расслышал его как он есть: далекий, слабый, безнадежный стон.

Правда ударила меня в грудь чуть ли не физически.

Роста Моравец все еще в доме.

Открытие точно пропустило через меня ток, и я стал озираться зорче. Как и в коридорах, в стены здесь были врезаны почти невидимые белые дверцы. Они были высоко, вровень с рукой, и слишком малы, чтобы вести в соседнюю комнату, но любопытство меня грызло смертельно. Я подошел к одной и раздвинул чистые белые деревянные створки.

За ними был пустой кубик пространства, тоже ярко-белый… если не считать одного-единственного багрового пятнышка. В этом шкафчике лежала капля крови — и она еще не успела свернуться.

Она была свежая.

Где-то вдалеке скрипнуло, я торопливо закрыл шкафчик, поправил все на столе и выскользнул вон.

Дом был устроен как лабиринт, и путей отступления у меня нашлась дюжина. Я добрался до своей комнаты, обулся и как ни в чем не бывало вернулся к столу. Никто ничего не заподозрил. А если бы кто и задумался, я сказал бы, что выходил в уборную.

Я смеялся их шуткам и слушал их байки, но думал об одном: в этом доме десять лет творится что-то страшное, и это несомненно. Роста заперт где-то здесь? Анета его мучает?

Под тяжестью своих чудовищных догадок я чувствовал себя совсем один. Здесь должна была быть та, кого я любил, — она бы помогла. Она бы знала, что делать. Она была светлая, сильная, умная. Я так и не понял, почему у нас все кончилось, и даже спустя месяцы не мог с этим справиться.

А близилась зима, и дома я проводил все больше времени. Каждую свободную минуту я устраивал в доме беспорядок, чтобы получить возможность обшарить комнату за комнатой. Если Роста в доме, значит, его можно найти. Просто позвонить в полицию я не мог: десять лет назад ее, судя по всему, уже вызывали, и она не нашла ничего. А без доказательств я показался бы сумасшедшим.

Поиски завели меня в самое нутро дома, а больше всего — в мою же комнату. Через несколько дней работы я ухитрился снять со стены панель, ничего не сломав. За ней тянулось множество проводов, трубок и прочего. Все это я и ожидал увидеть. Одно только оказалось неожиданным: несколько стеклянных трубочек шли откуда-то из глубины стены куда-то еще вглубь стены. Внутри каждой лежали тончайшие волокна. Я разглядывал их несколько дней, даже купил лупу, но видел одно: грязно-желтое с красными прожилками.

Какие тонкие волокна бывают желтые с красным? Я искал в справочниках про провода, про производство, про домашнюю технику… ничего похожего.

Но эти трубки были уликой. Я взялся за многочисленные скрытые панели по всему дому. В стенах трубки во многих местах расходились ветвями и кончались сотнями совсем крохотных стеклянных трубочек. Что же это такое? Я по-прежнему понятия не имел. Тогда я пошел в обратную сторону — и увидел, что чем ближе к сердцу дома Моравцов, тем их меньше и тем они толще.

К тому времени я привык к вечному холоду до костей и сросся с ним. В этом доме, в этом воздухе жило унылое безумие, и я знал, что заразился им. Анета была одержима желанием удержать мужа-бабника, а я стал одержим желанием его от нее освободить… лишь бы не думать о том, чего мне самому не хватало в жизни.

Перелом наступил в конце декабря. Последний месяц я не ходил на занятия: время нужно было мне для поисков. И слава богу, потому что как раз в тот час, когда меня в доме быть не должно было, я и нашел наконец нечто важное.

Это был чулан внутри чулана, а в нем — спрятанный аппарат, который качал воздух туда-сюда, точно легкое. Толстеющие трубки подходили прямо к нему, и я сумел выяснить, что эта система воздуха не связана с ледяными вентиляционными решетками.

Первое, что я подумал: она держит Росту где-то в отдельном месте, с собственным воздухом. Так удалось бы избежать многих неприятностей, которые иначе выдали бы его присутствие в доме.

Она была умна. Я догадывался об этом еще по ее штудиям в медицинских книгах, а теперь знал наверняка. За этими лихорадочно яркими голубыми глазами прятался острейший расчет. И еще я знал: она меня раскусила. Я себя не выдал, я не сделал ни единой ошибки, но она как-то это во мне разглядела. Безумие узнает безумие?

Против меня она пока ничего не предпринимала.

Несколько дней я со страху выжидал, а потом снова взялся за поиски — другого выхода я не видел. Я вычертил весь дом и не нашел ни одного пропавшего угла. Дом Моравцов был у меня в тайных записях весь, и лишних комнат в нем не было. Я даже взял напрокат эхолот и прошел в подвале каждый дюйм…

И вот этот-то чертеж и открыл мне весь ужас того, что я все это время наносил на бумагу. Я смотрел на него и обостренно чувствовал все, что вокруг: моя коричневая комната тихо гудела механизмами, за окном падал снег, а у меня в руках был рисунок того, что я узнал.

Играть дальше было ни к чему. Трясясь от бешенства, я пронесся по стылым белым коридорам прямо к комнате Анеты.

Она сидела и писала в своей белой тетради. Она подняла глаза с ледяной твердостью:

— По твоим глазам вижу, что ты понял.

Меня трясло от усилия сдержать себя.

— Покажите.

Горб ее исчез: она выпрямилась легко и грациозно. Притворство; еще одна ложь. Она подошла к шкафчикам в стене спальни и открыла тот самый, где я нашел каплю крови.

— Ты уверен?

Я ответил тихо, но яростно:

— Покажите!

Она нажала потайную кнопку, и кубик пространства поехал вверх — это всегда был потайной кухонный подъемник. Мне и в голову не пришло заглянуть в него поглубже: он был слишком мал для человека. Зато он был как раз впору для головы стареющего патриарха-бабника.

Стеклянные трубки двинулись вместе с поднимающимся механическим коробом. Теперь я понял, что здесь сделали.

Анета обернулась и улыбнулась:

— Он никогда от меня не уйдет.

Так я и подозревал. Трубки, которые я наносил на карту, расходились, как кровеносная система, и я нашел легкие. Роста никогда не был ни в одной из комнат этого дома. Он был в самом доме — распластан по каждой стене, по каждому полу. В трубках были его артерии и вены… а в этом ящике была его голова. Одного я не ждал: что вся система и вправду работает.

Роста Моравец был жив.

Он смотрел на меня и изо всех сил пытался прошептать: помогите.

Пани Моравец разглядывала меня блестящими глазами.

— Пойдешь в полицию?

Меня передернуло.

— Я обязан… это чудовищно. Это безумие. Анета, вы понимаете, что вы сделали?

Она медленно кивнула.

— Он никогда не уйдет ни от меня, ни из этого дома. У меня есть все, чего я хочу. — Она шагнула ближе. — Прежде чем ты кому-нибудь скажешь, я тебе вот что сообщу… Я пригласила твою бывшую — ту самую, о которой ты все время говоришь. Она приедет сюда в следующем семестре. А ты мог бы просто промолчать… и остаться. Этому дому понадобится кто-то, кто будет о нем заботиться, когда меня не станет. А до тех пор я могла бы тебе помочь… научиться.

Я оцепенел, пытаясь понять, что она мне предлагает. У нее ведь тоже был человек, который ее разочаровал и хотел уйти… только она устранила это разочарование — наукой и безумием.

Я молчал, и тогда Анета подошла к столу, достала медицинский учебник и протянула его мне.

Хотелось бы мне сказать, что я отказался.

Оригинал: As a student studying abroad in Prague, I stayed at a house that held a terrible secret, u/M59Gar

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Однажды, когда я шла со своим академическим руководителем, Уэнделл окликнул меня по имени. Я подошла поздороваться и познакомила их. Профессор был в шоке и потом долго отчитывал меня. Он пытался объяснить, что хронические бездомные в крупном городе — это не те бездомные из моего маленького родного городка, и у них часто за плечами криминал или тяжелые зависимости.

Я, будучи «наивной и прогрессивной» студенткой, мысленно обозвала его бумером и решила, что он просто элитист. Я с гордостью подумала, что ломаю классовые барьеры, и стала общаться с Уэнделлом еще ближе, делясь подробностями своей жизни.

Но при следующей встрече Уэнделл был мрачным и раздраженным. Он резко спросил:

«Так этот твой парень, вы с ним вместе живете?»

Когда я со смехом ответила, что это мой профессор, а не парень, Уэнделл мгновенно повеселел. Мне бы насторожиться, но я не придала этому значения.

Вскоре он начал дарить мне «подарки» — то цветок, то какую-то металлическую деталь от машины. Моя соседка по комнате назвала это жуткой дичью, но я снова списала всё на ее «паранойю».

Позже профессор снова поговорил со мной, выразив опасение, что мной манипулируют. До меня наконец дошло: Уэнделл сам упоминал тяжелые наркотики и бывшую девушку, которая «неадекватно отреагировала» на его поступки. Я решила дистанцироваться. Но тут началась пандемия, и я уехала учиться удаленно в свой родной город.

Спустя три недели я смотрела сторис подруги в соцсетях и на фоне услышала оперный вокал Уэнделла. Сначала я не придала значения, но ночью меня осенило: видео было снято не в университетском городке, а в моем родном маленьком городе за десятки километров!

Потом мне позвонила знакомая девушка: оказывается, Уэнделл подошел к ней на улице (увидев на ней худи нашего колледжа) и подробно расспрашивал обо мне: знала ли она меня, про мой волейбол и мою специальность. Я посчитала это странным, но всё еще «милым».

Вскоре я вернулась в съёмную квартиру возле кампуса и через неделю снова увидела Уэнделла на его привычном перекрестке. Тут до меня наконец дошло, насколько всё серьезно. Я перестала с ним разговаривать и давать деньги, но никому не призналась — мне было слишком стыдно за свою прежнюю наивность.

После сессии я решила уехать к брату в другой штат, чтобы переждать пандемию у него.

На девятый день моего пребывания у брата я проснулась ранним утром от шума. Брат стоял у двери и с кем-то разговаривал через щель. Когда он закрыл дверь, он с яростью шепотом набросился на меня:

«Мама с папой тебя убьют! И я тебя убью! Ты зачем притащила сюда своего 45-летнего ухажера?!»

Я была в полном шоке и не понимала, о чем речь. Брат злился:

«Он назвал твое имя, рассказал кучу точных деталей о тебе и заявил, что вы поссорились и он пришел мириться!»

Я подошла к глазку. На пороге стоял Уэнделл. Впервые на моей памяти он помылся, побрился и надел чистую одежду. Он проехал сотни миль в другой штат, чтобы найти меня!

Я отшатнулась в ужасе. Брат понял, что я не вру и что я не знаю этого человека как своего «парня». Он крикнул через дверь: «Чувак, её тут нет, уходи!».

На что Уэнделл закричал:

«Ты врешь! Я слышал ее голос! Передай ей, что я привел себя в порядок и увезу ее куда угодно! Не притворяйся, я пойму, если ты врешь!»

Брат велел ему убираться с крыльца. Тогда Уэнделл подбежал к окну. Его глаза вылезали из орбит, в уголках губ запеклась белая пена, его дико трясло. Он стал орать и бить кулаками в стекло:

«Это моя девушка! Отпусти ее, сука! Я иду, малышка, я иду!»

От паники и страха я просто зажала уши и начала орать во весь голос. В следующий миг Уэнделл со всей силы пробил рукой оконное стекло.

Когда он выдернул окровавленную руку назад, кровь брызнула во все стороны. Он продолжал орать абсолютно безумные вещи: «Смотри, что ты со мной сделала! Это проверка! Я же говорил, что меня не остановить!».

Брат заблокировал дверь своей тушей и заставил меня немедленно вызвать 911. Через 10 минут приехала полиция. Уэнделла скрутили без сопротивления. Он продолжал доказывать копам, что в доме заперта его девушка и он пришел ее спасать.

Самой жуткой деталью этого кошмара было то, что когда копы вели его к машине, он снова начал громко и красиво петь оперу.

Больше историй с Реддита в телеге

Я застыл. Первым порывом было поднять руки. Я был уверен, что она собирается застрелить меня из-за какой-то ерунды.

Я понизил голос и уже собирался попросить её опустить оружие.

Но прежде чем я успел произнести хоть слово, она приставила девятимиллиметровый пистолет к виску и нажала на спуск.

Кровь брызнула на стену. Часть попала мне в рот. Жизнь покинула её тело, и она с глухим стуком рухнула на пол.

Я даже не услышал выстрела. Весь мир погрузился в тишину, но я чувствовал, как начинают дрожать руки, а сердце бешено колотится. На глазах выступили слёзы.

Никогда прежде я не испытывал такого потрясения и душевной боли одновременно. Казалось, это моя жизнь только что оборвалась.

Перепрыгнув через диван, я опустился рядом с ней на колени и прижал её лицо к себе. Слёзы текли по моим щекам и падали на её лицо. Её волосы слиплись от густой чёрной крови. Глаза были тёмно-красными и безжизненными.

Я мог только плакать и кричать ей слова извинения, прижимая её к себе так крепко, что становилось больно. Мои руки были мокрыми и тёплыми от крови.

Я достаточно пришёл в себя, чтобы понять: нужно вызвать полицию. Но прежде чем я успел отойти от неё, она повернула глаза и посмотрела на меня.

Я отшатнулся назад, когда на её лице появилась ласковая улыбка.

— Именно это я и хотела от тебя услышать, милый, — ухмыльнулась она.

Поднявшись на ноги, она выжала кровь из волос и вытерла лицо своей футболкой. Затем просто снова села на диван и перемотала наш сериал назад, будто ничего не произошло.

Разумеется, я был совершенно безутешен и требовал объяснений. Но единственное, что она мне сказала, прозвучало почти как угроза:

— Больше никогда со мной не спорь.

Я осторожно сел рядом с ней на диван и заметил, что от раны не осталось и следа.

После этого у меня было много бессонных ночей. Много сеансов у психотерапевта, после которых он, похоже, окончательно решил, что я сошёл с ума. В конце концов я просто начал делать вид, будто ничего не произошло. Будто всё это было не более чем кошмаром.

Я решил как можно дольше не спорить с ней, даже когда она явно была неправа.

Однако почти год спустя после того случая она повторила всё снова. Ну, не совсем то же самое. На этот раз она перерезала себе горло кухонным ножом.

Мы даже не ссорились. Мы всего лишь не сошлись во мнении, какие хлопья купить в продуктовом магазине.

Всю дорогу домой она демонстративно молчала, а затем дождалась, когда я буду на кухне раскладывать продукты, и провела лезвием по собственной шее.

Всё повторилось. Я снова оказался травмирован. Разрыдался. Обнимал её и умолял проснуться, но она не обращала на меня внимания, пока я не извинялся.

Я даже не могу передать, сколько денег потратил на чистящие средства после того случая. Потому что, в отличие от первого раза, теперь я начал привыкать к подобному.

В последующие недели мы часто ссорились. И каждый раз она заставляла меня наблюдать за своей жестокой «смертью».

Со временем это начинает выматывать. Вы вообще представляете, как сложно отмывать кровь с ковра? А ведь был ещё случай, когда она выпила бензин и проглотила зажжённую спичку.

Этот запах держался в доме несколько недель.

Но сейчас я пишу об этом потому, что прошлой ночью у нас произошла особенно отвратительная ссора из-за её поведения.

Я прямо сказал ей, что хотел бы, чтобы она просто осталась мёртвой, вместо того чтобы продолжать играть со мной в эти игры.

И знаете что? Думаю, на этот раз она могла воспринять мои слова всерьёз.

Потому что прямо сейчас она всё ещё находится в нашей спальне. Её голова лежит на комоде. Руки находятся в шкафу. Туловище и ноги раскиданы по полу.

Я даже не знаю, как ей удалось так себя расчленить, но мне уже всё равно.

Я всё равно не собираюсь извиняться.
-
-
-
-
-

Оригинал