Обратив внимание на леденец — петушок на палочке, девушка прикинула сколько бы он мог стоить, ведь даже на такое нехитрое угощение могло не хватить монеток. Последнее время отец не давал ей ни копейки, дела у мещан-иудеев Мейхеров шли неважно и следовало экономить каждый грош. Во всяком случае, так говорил отец. Самуилу Мейхеру с трудом удалось накопить небольшое состояние, чтобы передать его старшему сыну Моше, ведь сыну пора жениться и обзаводиться своей собственной семьей, а дочь, быть может, и без приданого кто возьмет, благо красотой Господь ее не обделил: стройная талия, длинные вьющиеся темно-каштановые волосы, тонкие, словно выточенные античным скульптором черты лица и карие глаза с поволокой.

Лея Мейхер и впрямь считалась в общине красавицей, да только свататься к ней, без приданого, почему-то, никто не спешил, никто не приходил к ее отцу с предложением породниться. Это обстоятельство давало ему лишний повод для огорчения, ведь с каждым годом дочь становилась старше и ее шансы на замужество уменьшались. Вот ей уже и двадцать один минул, а женихов нет, и похоже не предвидится. Ежели еще пару лет никто не засватает, быть красавице Лее старой девой на попечении отца, а затем брата.

С братом она никогда не была близка, в детстве они дрались, а нынче и вовсе могли днями не разговаривать. Матушка умерла несколько лет назад, оставив дочери всего ничего: лисью шубу, пару праздничных жилеток из атласной ткани и золотое колечко. Все остальное — сыну. Ему же надобно жениться. Будто ей не нужно выходить замуж.

Впрочем, Лея решила, что вполне возможно прожить и без мужа, а подрабатвать на жизнь можно шитьем, дабы не сильно зависеть от отца и брата. В последнее время, дома она чувствовала себя чужой и по-возможности старалась из дома уходить. Для вида, отец ворчал, что не пристало девице шляться где ни попадя, что дочь принадлежит дому, но в глубине души надеялся на то, что на нее, все же, кто-нибудь обратит внимание с серьезными намерениями. Об опасностях, подстерегающих молодую и красивую девицу, да еще и иудейку он, вероятно, думать не желал.

Накануне Рождества православные люди готовились, наряжались, закупали гостинцы к великому празднику. На ярмарке, наверняка было шумно и весело: гуляния, покупки, поздравления. И купцы из разных стран и разной же веры. Лее отчаянно захотелось туда пойти, ведь до сего дня она ни разу не бывала на рождественских ярмарках, ей просто не приходило в голову туда идти, иудеи не отмечают Рождество. Но разве она не имеет право просто прийти и посмотреть, побыть среди людей, причем не только православных. Денег все равно не было и ничего купить она бы, при всем желании не смогла.

— Вам леденчиков завернуть, пани? — задумавшись, Лея так и стояла в снегу, у прилавка со сладостями, не отрывая немигающего взгляда от сладких петушков.

— Благодарю, но… — ей вдруг стало очень смешно, в кошеле не нашлось копеек даже на леденец. — У меня нет на это денег, — всеми силами пытаясь подавить рвущийся наружу смех, ответила Лея.

Осознав, насколько глупо она выглядит, стоя у прилавка с копеечными леденцами, глядя на них во все глаза, заявляя, что у нее нет на них денег, да еще и широко улыбаясь при этом, Лея, все же позволила громкому, звонкому смеху вырваться из груди. Какой абсурд и какая нелепость! Это они еще не знают, кто она, ведь среди христиан бытует мнение о непомерной жадности жидов, а так же об их несметных богатствах. Полная, краснощекая баба в овечьем тулупе, продающая сладости, верно решила бы, что Лея просто пожалела лишней копейки на пару леденцов. А скорее всего, ее бы отсюда просто прогнали — она чужая на этом празднике жизни. Услышав пение бандуриста, Лея перестала смеяться и тяжело вздохнула:

— Господи, что я здесь делаю…

— Угощайтесь, пани, — низкий, но приятный мужской голос вырвал ее из нахлынувших невеселых мыслей.

Подняв глаза, она увидела перед собой высокого широкоплечего парубка с черными смоляными волосами и большими глубокими, как омуты темными глазами. Одет он был по праздничному: поверх зипуна был надет парчовый алый кафтан, застегнутый на серебряные пуговицы, дополнением к кафтану служил пояс, расшитый золотой нитью, на котором висела блестящая, будто отражающая белизну снега казачья шашка. Он с улыбкой протягивал ей кулек с леденцами. Покосившись на шашку, Лея решила, что ей бы надо отсюда поскорее уходить, парубок явно был из казачьего рода, да и вообще делать ей здесь совершенно нечего и брать у него сладости, она, естественно не должна.

— Благодарю, но я не могу принять у Вас эти леденцы, — как можно вежливее ответила она.

— Отчего же не можете, пани? Вам же не хватает, а зараз Рождество. Угощайтесь, Христа ради!

Христа ради? Как бы не так! Интересно, как изменится выражение лица этого красавчика, когда она скажет ему, что не отмечает Рождество? Сейчас-то он широко улыбается белозубой улыбкой, а после того, как услышит, кто она, улыбка, верно, мгновенно сползет с его красивой физиономии. Спросит, по какому праву она посмела сюда явиться, так ответит, что имеет полное право, потому как является жительницей Полтавы, так же, как и он. И вообще, не ему решать кому и куда ходить.

— Что с Вами, пани? Та на Вас лица нет. Не сердитесь, пани, я же ш от чистого сердца!

— Я не православная. — Усмехнулась Лея, мысленно готовясь принять следующий удар, надеясь, что все же не шашкой. Да хоть бы и шашкой.

Внезапно, она ощутила тепло на своих порозовевших от легкого морозца щеках, ярмарку осветило выглянувшее из-за туч необычайно яркое и теплое для январских дней солнце. Даже домой идти расхотелось, ведь прогуляться по хрустящему снегу, залитому солнечным светом это большое удовольствие.

— Католичка? — с сомнением вглядываясь в ее лицо, спросил парубок.

— Нет, я иудейка. Я просто пришла посмотреть. Но я могу уйти, — вздохнула Лея, уходить ей уже вовсе не хотелось. — Могу уйти хоть сейчас.

— Вона как. — Вопреки ее ожиданиям, улыбка не исчезла с лица парубка. — Как наша шинкарка в Диканьке. Токмо Вы не уходите, и леденчик возьмите.

— Благодарю Вас, — улыбнулась Лея.

— А мы зараз с Вами погуляем, вона там, скоморохи пляшут, пойдем? Нехай это будет твое первое Рождество. — Протянув ей леденец, парубок решительно взял ее за руку.

— Пойдем! — с удовольствием пробуя леденец, ответила Лея.

Почему бы ей не прогуляться в компании красивого юноши, тем более, что желания вернуться домой так и не появилось.

***

— И куда это Петро запропостился, нечистая его возьми? — высокий, статный мужчина лет сорока пяти, со все еще красивым, но уже тронутым морщинами лицом и черными с проседью волосами недовольно нахмурил брови.

— Гуляет он, куда денется? Дело молодое, мы же тоже гуляли, когда молодые были, а Вакула? — рассмеялась красивая, чуть полноватая женшина в расшитом цветами переднике, разноцветном очипке и алом монисто на шее.

— Гуляли, Оксана Корнеевна, гуляли, — подойдя к ней, мужчина поцеловал ее в щеку и похлопал чуть ниже спины.

— Ох, уйди, бесстыдник! Мне еще на стол собирать, — все еще смеясь, ответила Оксана, жена знаменитого на всю округу кузнеца и художника Вакулы — мастера, которого и во всей Малороссии не сыскать.

Правда, в последние годы у Вакулы появился серьезный конкурент в лице собственного старшего сына Петро. Подзатыльники отца сделали свое дело: молодой Петро стал мастером не хуже Вакулы да и малевал так же справно, как подковывал коней. Родители по праву могли им гордиться. Петро исполнился двадцать один год, красавцем он вырос отменным, все девки на хуторе мечтали стать невестками Вакулы и Оксаны, но только сердце Петро молчало. Ни чьи очи не заставляли его молодое сердечко биться сильнее, ни чьи уста не манили их жарко целовать.

Первой красавицей в Диканьке считалась Яринка — дочь местного Головы. Она-то была абсолютно уверена в том, что из всех девиц Петро выберет именно ее, ведь она красива и богата, чего же еще надобно? Но у него не было к ней чувств, о чем он откровенно поведал разочарованным родителям, которые были бы не прочь породниться с Головой, хотя и сами жили в достатке. Хутор, земля, скотина — всего у них было вдоволь и невестке не пришлось бы жить в бедности.

Но коль уж сын не любит, так что же тут попишешь? Ведь сами они женились по большой любви, в Диканьке до сих пор предавалась из уст в уста байка о том, что Вакула привез Оксане черевички из Петербурга, от самой царицы Екатерины. Когда у Вакулы спрашивали правда это или брехня, он только посмеивался в ответ. Скорее всего, это была лишь одна из многочисленных выдумок, на которые так охочь местный народ.

Нынче же, Вакула, Оксана и Петро приехали в гости на Рождество в Полтаву к старой Оксаниной тетке Ганне — младшей сестре ее покойного отца Корнея Чуба. Несколько лет назад она овдовела, а детей им с мужем бог не дал, и тетка Ганна любила Петро, как родного внука. Она завещала ему свою просторную хату и деньги, что они с мужем за жизнь скопили. Одного она желала: погулять на свадьбе у Петро, а затем и помирать можно со спокойной душой.

По приезду Петро ушел на Рождественскую ярмарку, а родители остались помогать тетке Ганне: Оксана стряпать праздничный ужин, а Вакула поглядеть все ли справно в хате и сараях, не надо ли чего починить да подлатать.

***

— Ну? И где шлялся? — с напускной суровостью спросил Вакула у зашедшего в хату и отряхивающего снег с кафтана Петро.

— Та нигде я не шлялся, батьку! Погуляли чудок, — довольно улыбнулся в ответ Петро.

— А ты и горилки уже тяпнул?

— Та ни, батьку — вино. Она же горилку не стала б пить!

— А кто ж это — она? — удивленно приподняла брови, вышедшая в сени Оксана.

— Скажу, но ни зараз!

Вакула с Оксаной удивленно переглянулись. Неужто их сын наконец-то заинтересовался какой-то дивчиной?

Ночь перед Рождеством длилась бесконечно. Или Петро просто так казалось. Из окна спальни он глядел на темное небо, усыпанное мерцающими серебряным светом звездами, на огромный диск бледно- желтой луны и чудились ему странные, летающие в густой черноте ночи силуэты, будто бы это сам черт с ведьмой летают по небу, желая собрать в свои котомки все звезды и украсть луну. А ведь и про его бабку Солоху ходили слухи, что мол, она ведьма и с нечистым знается. В свое время, многие хуторяне за ней ухаживали, она слыла не просто привлекательной женщиной, но и радушной умелой хозяйкой.

Вот и бабка Солоха туда же, говорила, что помрет и не успеет на свадьбе у внучка погулять, быстрее бы ладную казачку Петрусю найти. Что ж, теперь Петро сможет обрадовать бабушку, он нашел ту, с которой хотел бы навеки связать свою судьбу. Правда, она не казачка, но какое это имеет значение? Ходить между рядами диковинных товаров на ярмарке довольно быстро наскучило ему, он уже хотел было вернуться в хату к тетке Ганне, но тут заметил молодую девушку, медленно прогуливающуюся вдоль рядов. Она был красива, но выглядела как-то странно, необычно, она отличалась от других панн и дивчин, веселящихся на праздничной ярмарке. Будто бы она была там чужой и попала в это место по ошибке.

Петро решил потихоньку проследить за ней, а потом увидел, что она подошла к прилавку со сладостями. А когда копеек на леденцы у нее не оказалось, она рассмеялась таким звонким мелодичным смехом, хотя этот смех не имел ничего общего с искренней радостью. Недолго думая, он купил ей леденцов, потом они гуляли, угощались, выпили вина и договорились встретиться вновь. А еще у нее прекрасное имя, красивее этого имени он не встречал никогда — Лея.

— Давай со мной колядовать? — предложил ей Петро.

— Это невозможно, — грустно улыбнулась она. — Еврейка, участвующая в колядках это просто безумие. Мы увидимся позже.

***

— Петрусь все ходит и ходит куда-то, и нам ни слова. Кто ж эта дивчина, что его причаровала? — задумчиво произнесла Оксана, ставя на стол борщ, вареники, сметану, холодец, сало и горилку для обеда.

— Надо бы его допытать. Кто она, уже вторую неделю ходит, а мы и знать не знаем. Коли кохает, так нехай женится, чего скрывать? Нам уж на той неделе в Диканьку воротиться надобно, — решительно ответил Вакула.

— А я и не буду скрывать, батьку! — неожиданно появившийся на пороге Петро быстро скинул с себя зипун и подошел к столу.

Рассказ Петро застал Вакулу с Оксаной врасплох. Они не ожидали, что сын выберет себе в жены девушку иного вероисповедания.

— Она православие примет? — строго спросил Вакула.

— Примет, батьку. Благослови меня, ридный мой батьку и ты мамо, благослови! Вот возьми, бей, но благослови. — Протянув Вакуле нагайку, Петро опустился на колени.

— Хватит с тебя, — пару раз ударив сына по спине, он отбросил нагайку в сторону.

Наблюдавшая за этим Оксана прятала улыбку, ведь эта сцена показалась ей до боли знакомой.

— Ну что, мать стоишь? Икону неси, нашел сынку свое счастье, — усмехнулся Вакула.

***

— Завтра едем в Диканьку. Крестим тебя, а потом свадьбу справим. — Петро накрыл алые манящие губы Леи своими, увлекая в долгий жаркий поцелуй.

Затем, оторвавшись от столь желанных губ, он стал покрывать поцелуями ее лицо, шею в вырезе платья.

— Петро, не надо, — неохотно отстранилась Лея. — Твои родители могут зайти, что они обо мне подумают? Тем более, у вас у казаков все так строго.

Не пристало невесте, обедающей в доме жениха вести себя настолько развязно.

— Не бойся, мое серденько. Все добре. Они ж сами поди до свадьбы целовались, — рассмеялся Петро, — да то раньше было, нынче не то, что у мамо с батьком было.

— Мы едем завтра? Так скоро? — Лея растерянно улыбнулась.

Она желала уехать с Петро, любила его, но вместе с тем, ее пугала новая, неизведанная доселе жизнь. Когда отец узнал о том, что дочь собирается креститься и выйти замуж за казака, он не прогневался, не проклял ее, а попросил прощения.

— Я желал, чтобы ты вышла замуж, и теперь ты станешь жертвой этих нелюдей, этих извергов. Скольких наших людей извел Хмельницкий, да сотрется имя его, сколько горя они нам причинили. И моя единственная дочь запуталась в этой паутине.

— Но ведь это же было давно. Петро замечательный, у него такие добрые родители, они приняли меня без… — Лея хотела сказать, что они приняли ее без приданого, но осеклась.

— Без приданого, — горько вздохнул отец. — Я все копил для Моше, думал о нем больше, чем о тебе, заботился о нем больше, чем о тебе. Я был не прав. Прости меня, дочка.

— Мы едем завтра. — Твердо ответил Петро, но ласково улыбнувшись притянул Лею к себе, погладил по волосам, по спине, поцеловал в макушку. — Тебе твой батько наговорил о нас брехни? Ты ему не верь, все добре будет, голубонько.

— Я знаю, милый, — обняв его в ответ, Лея блаженно прикрыла глаза.

Она чувствовала, что все действительно будет хорошо.

***

— Ох уж эти гулянки, стара я уж для них. Мне, почитай седьмой десяток, это вы молодые.

— Вы же сами хотели, мамо, чтоб Петрусь поскорее женился. Говорили, что тогда и помирать не страшно, — смеясь, ответила Оксана своей свекрови Солохе.

— Ишь вы какие, смерти моей не дождетесь, — Солоха кокетливо поправила на шее монисто. — Не буду я помирать, пока правнучков от Петруся не дождусь.

— Дождетесь, и скоро дождетесь, уж как они друг друга кохают, наглядеться не могут, — улыбнулась Оксана.

— Бачю, что кохают. Хоть и жидовка, а жинка Петрусю будет добрая, — зевая, ответила Солоха.

В прежние времена она хоть всю ночь могла гулять на свадьбах, да нынче силы уже не те, возраст давал о себе знать. Главное, что Петрусь женился и счастлив, а жинка его дюже любить будет. Уж кто-кто, а Солоха в этом разбиралась, сразу видела женскую натуру.

***

Распустив волосы, Лея села на мягкую перину в уютной спальне, где им с Петро отныне предстояло жить. По приезду в Диканьку ее крестили в местной церкви и в крещении она получила имя Елена. «Елена это тоже Лея.» — сказал тогда Петро. Она не желала шумной свадьбы, полагая, что в их случае это будет неуместно. Но Вакула с Оксаной настояли на том, что необходим большой праздник, ведь сына один раз женят, и устроили пир на всю Диканьку.

Лея опасалась, что некоторые гости просто не придут из-за неодобрения выбора Петро, и это сильно огорчит его родителей. Но ее опасения оказались напрасными, ведь погулять, вкусно поесть да горилки попить жители Диканьки всегда любили. И вот, шумное свадебное веселье позади, а впереди у них с Петро брачная ночь. Брачная ночь и вся жизнь.

— Зараз мы вдвоем, не мог дождаться, серденько. Жинка моя. — Крепко обняв Лею, Петро покрыл ее лицо поцелуями, провел рукой по вьющимся волосам и опустил на подушки.

А за окном, в густой темноте ночного неба мерцали серебряным светом звезды и висел бледно-желтый месяц. Ночь опускалась на Диканьку и укрывала ее своим первозданным покоем.