Marx1sm1smyl1fe

Онтологическую сущность мы не можем увидеть или почувствовать. Мы можем наблюдать только феноменологии. И, исходя из набора разных феноменологий, присущих одному и тому же предмету, явлению или процессу, мы можем с некоторой долей уверенности интерпретировать уже онтологию.

Иными словами, точность интерпретации онтологии определяется размером пула данных, то есть величиной набора различных феноменологий, зачастую даже противоречивых.

Исходя из этого, стоит заметить, что интерпретация онтологии на основании одной-двух феноменологий может оказаться неточной или даже ошибочной.

А потому начнём с государства и его классического определения, проблемность которого мы обнаружили в статье «Пятичленка формаций...»

ОНТОЛОГИЯ И ФЕНОМЕНОЛОГИЯ ГОСУДАРСТВА

Классическое определение гласит, что государство есть аппарат насилия в руках господствующего класса. Данное определение весьма точно отражает феноменологию классового общества второй половины XIX века, где многие европейские государства беззастенчиво использовали полицейское и прямое военное насилие против рабочего движения и профсоюзов.

Однако, является ли эта феноменология исчерпывающей? Обратимся к нашим наблюдениям об устройстве первых государств, например, Древнего Египта ~3000 лет до н.э.

В статье «Пятичленка формаций...» мы обнаружили отсутствие классов как таковых в реалиях античных государств, так как управляющую касту нельзя считать классом – это лишь тело государства. Сегодня же мы не считаем чиновников отдельным классом, а равно не должны считать отдельным классом и чиновников прошлого, как бы они не назывались формально.

Таким образом, государство не может онтологически быть «... в руках господствующего класса», так как феноменология античных государств не имеет классов в принципе, хотя государство есть.

В таком случае, мы должны искать иную интерпретацию онтологии на основе наиболее инвариантной (неизменной) феноменологии. То есть на основе той функции, которая существует и в Древнем Египте, и в феодальных королевствах, и в XIX веке, и в современном мире.

Какая же функция государства не изменялась со временем? Очевидно, наиболее яркой она будет на фоне отсутствия иных функций, то есть опять же в наименее развитом государстве, что опять возвращает нас к Древнему Египту.

А государство Древнего Египта занималось в основном наиболее важными для выживания общества задачами, непосильными для отдельных общин: накопление запасов на чёрный день, ирригация, оборона, мегапроекты вроде плотин, дамб, каналов, мегалитических сакральных вооружений (привет пирамидам!). Проще говоря, оно занималось обслуживанием нужд общества, осуществляя изъятие части прибавочного продукта (налог) и возвращение этого прибавочного продукта обратно в преобразованном виде (запасы, повышение плодородия, религиозные постройки).

Разумеется, часть изъятого уходила на обслуживание тела государства, например, на роскошную жизнь фараону. Тем не менее, это не отменяет изначальной двунаправленности потока произведённых материальных благ.

Уточним, что прибавочный продукт – это все те произведённые материальные блага, которые не успели непосредственно употребить в процессе производства. Поэтому он и прибавочный – это, например, та часть урожая общинника-земледельца, которую он не съест сам, а отдаст гончару взамен на производство горшков. Или государству в виде налога.

Эти рассуждения наталкивают на мысль о том, что обслуживание нужд общества государством существует всё время существования государств и протогосударственных структур. Во все времена государство в том или ином виде занималось обеспечением безопасности, стабильности производства и потребления (с помощью тех же запасов зерна, например), поддержанием внутреннего порядка и сохранением воспроизводства рабочей силы (в базисе). Таким образом, среди всех феноменологий государства эта функция остаётся неизменной, но при этом не противоречит остальным феноменологиям.

Итак, мы заключаем, что государство есть аппарат насилия для обслуживания нужд общества. Это его онтологическая сущность.

Однако, как же быть с явным классовым предпочтением государства в классовых обществах? Онтологическая сущность выглядит слишком эгалитарной и утопичной.

Разумеется, не стоит спорить с очевидным. Классовое предпочтение является несомненным фактом, так как «... для обслуживания нужд общества» не означает «... для равноправного обслуживания нужд каждого члена общества». Иными словами, обслуживание не обязательно равномерное. В данном случае как раз наоборот. И поэтому следует повторить, что описанная в классических трудах феноменология очень точна в конкретных примерах.

К тому же для рабочего второй половины XIX века обслуживание его нужд государством выглядело фиктивной риторикой, так как нужды были, а вот обслуживание завозили не всегда. Поэтому за рассказ об онтологии можно было бы и в глаз получить. Шутка.

На этом завершим обсуждение государства и сосредоточимся на классах.

ОНТОЛОГИЯ И ФЕНОМЕНОЛОГИЯ ОБЩЕСТВЕННЫХ КЛАССОВ

Общественные классы – относительно большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определённой системе общественного производства, по их отношению к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а, следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают.

Как мы уже разобрали в статье «Пятичленка формаций...» на примере феодализма, определение классов как групп людей является весьма спорной трактовкой.

Однако, чтобы не впадать в спекуляции, рассмотрим классы в иной феноменологии – в капиталистической. И сравним с феодализмом.

Итак, есть пролетариат и буржуазия – два антагонистических класса, неразрывно связанные местом в производстве материальных благ и, что следует добавить, в трудовом перераспределении данных благ.

Трудовое перераспределение – это и есть сфера услуг, так как в основе каждой услуги лежит труд, непроизводительный, но труд. Не будем забывать, что производительный и непроизводительный труд – это не оценочные эпитеты, а отношение к процессу производства материальных благ. Логично, что есть и нетрудовое перераспределение материальных благ, которое в экономике называется рентой.

Впрочем, вопросы производства и перераспределения рассмотрим в других статьях, а пока вернёмся к классам.

Как и чем связаны между собой пролетариат и буржуазия?

Пролетариат продаёт буржуазии свою рабочую силу, а буржуазия её покупает, так как у буржуазии есть средства производства, а у пролетариата нет.

Таким образом, формируется с помощью механизма извлечения прибавочной стоимости однонаправленный поток материальных благ от нижнего класса к верхнему, то есть к буржуазии. Поток же обусловлен изначальным неравенством в собственности на средства производства, что вызывает невозможность физического выживания пролетария без продажи своей рабочей силы и, закономерно, экономическое принуждение к труду.

Прогресс по сравнению с феодализмом – больше не надо бить людей палкой!

Тем не менее, как быть в современном обществе, если рабочий, учитель, программист и все остальные пролетарии могут относительно легко купить акции какой-либо компании, причём весь капитал этой компании состоит из сотен, тысяч, миллионов таких вот крошечных акций-микрокапиталов, а управляет компанией когорта топ-менеджеров, живущих на зарплату? По всем понятиям топ-менеджер является пролетарием. Да, его зарплата больше, иногда очень больше, он работает на капитал, но ведь и он без работы люмпенизируется и обеднеет, а то и умрёт с голоду.

То есть, во всех капиталах компании и во всём аппарате её функционирования нет ни единого человека, который относился бы к классу буржуазии. Как же так?

Разумеется, далеко не все компании такие, но найти похожие примеры не так уж сложно.

Следовательно, феноменология современной акционерной компании противоречит определению, рождённому в эпоху индивидуальных промышленников, то есть иной феноменологии. Выходит, что определение феноменологическое.

А как быть с малым бизнесом? Зачастую у владельца такого бизнеса вовсе нет ни одного работника, кроме себя самого, однако, он остаётся однозначно капиталистическим элементом. Его классовая природа раздвоена, как справедливо отмечали и классики.

Попробуем, опираясь на рассуждения выше и опыт статьи «Пятичленка формаций...», интерпретировать онтологическое определение общественных классов.

Класс – это экономическая сущность, которая участвует в создании неравной принудительной связи для поддержания однонаправленного потока произведённых материальных благ.

Данное онтологическое определение помогает разрешить кажущиеся противоречия между разными феноменологиями капитализма.

Итак, возьмём владельца малого бизнеса. Он един, как человек, но в нём существуют оба класса сразу. Он покупает у себя рабочую силу и себе же её продаёт, эксплуатирует сам себя и сам же у себя извлекает прибавочную стоимость. Оба класса ему присущи. И существует однонаправленный поток произведённых материальных благ – от него к его бизнесу, который оформляется в выплате аренды, кредитов, покупке нового оборудования и других способах роста капитала, как его собственного, так и чужого. И да, он нередко трудится не покладая рук, так как на принуждение себя к труду собой же сложно обижаться. Вернее, принуждение себя к труду своей буржуазной сущностью, то есть логикой самовозрастания капитала.

Возьмём акционерную компанию. Сонм слитых вместе микрокапиталов рождает большой капитал, который коллективной буржуазной сущностью обязывает управляющих пролетариев к экономическому принуждению к труду и самовозрастанию капитала, извлекая прибавочную стоимость из всех своих работников в пользу прибыли, распределяющейся между акционерами, которые одновременно могут являться работниками других предприятий или даже той же самой компании.

Возьмём индивидуального промышленника, эталонный образец XIX века. Он, несомненно, является персонификацией класса буржуазии, но вместе с тем сам выполняет де-факто обязанности современного CEO, то есть добросовестно трудится. И его труд, как ни крути, тоже важен.

Какой же из этого можно сделать вывод? А такой, что каждый человек при капитализме, участвующий в процессе производства материальных благ или же их трудового перераспределения, является носителем сразу обоих классов. Он одновременно относится и к пролетариату, и к буржуазии. Вопрос только в том, в какой пропорции. Например, классический пролетарий XIX века из числа обычных рабочих не получал ровным счётом никакой прибыли, то есть его капиталистическая сущность была равна нулю. А если какой-нибудь владелец крупной суммы денег купит акции, но не будет заниматься ничем, кроме получения дивидендов, то его пролетарская сущность будет равняться нулю.

Но ноль не есть ничто, это крайняя степень пустоты коробки, но не отсутствие коробки.

Подведём итоги: важно различать онтологические и феноменологические сущности анализируемых явлений, в частности – государства и общественных классов, чьи классические определения являются скорее феноменологическим описанием, чем исчерпывающим понятием. Государство может не иметь классовой природы, а классы могут сосуществовать и антагонизировать внутри одного человека.

Труды Льюиса Генри Моргана стали основным источником информации для работ Маркса и Энгельса и создания формационной теории.

Обратимся немного к истории марксизма:

«Экономико-философские рукописи» 1844, Карл Маркс – начало синтеза гегельянства, политэкономии и социализма.

«Немецкая идеология» 1845-1846, Карл Маркс, Фридрих Энгельс – первое развернутое изложение исторического материализма. Введены понятия «способ производства», «базис/надстройка».

«Нищета философии» 1847, Карл Маркс – критика Прудона, развитие теории.

«Манифест Коммунистической партии» 1848, Карл Маркс, Фридрих Энгельс – «Вся история есть история классовой борьбы».

«К критике политической экономии» 1859, Карл Маркс – «В общих чертах, азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный, способы производства можно обозначить как прогрессивные эпохи экономической общественной формации».

«Капитал» (т.1) 1867, Карл Маркс – критический анализ капиталистической формации.

«Происхождение семьи, частной собственности и государства» 1884, Фридрих Энгельс – применение метода к первобытности и возникновению классов на основе данных Моргана.

В 1920-х годах происходила активная дискуссия вокруг формационной теории между разными марксистами, так как данных с 1880-х прибавилось не так много, а их противоречивость нередко заводила мыслителей в тупик. Кто-то выдвигал три формации, кто-то четыре....

Так или иначе, в работе Иосифа Виссарионовича Сталина «О диалектическом и историческом материализме» 1938 года так называемая «пятичленка» (первобытность → рабовладение → феодализм → капитализм → коммунизм) наконец обрела законченный вид.

Однако, вернёмся к вопросам по существу.

Что такое формация?

Обратимся к классической терминологии:

Общественно-экономическая формация – исторически конкретный, устойчивый тип общества в его целостности, возникающий на основе определённого способа производства. Это система, где базис и надстройка связаны внутренней диалектичной логикой и взаимно обуславливают друг друга.

Способ производства – единство производительных сил (люди, их навыки, орудия труда, технологии) и производственных отношений (отношения собственности на средства производства, распределения благ, управления трудом).

Базис (экономический базис) – совокупность производственных отношений, образующих экономическую структуру общества. Это фундамент, который определяет характер надстройки.

Надстройка – совокупность идей, теорий, взглядов (общественная психология, идеология) и соответствующих им учреждений и организаций (государство, право, церковь), возникающих на данном базисе и активно на него влияющих.

Таким образом, если мы хотим понять, что есть конкретная формация, где она начинается и где заканчивается, мы должны проанализировать базис и надстройку конкретного общества и вычленить самое важное и инвариантное, то есть ответы на вопросы, какие конкретно производительные силы существуют в обществе, как они производят материальные блага и каким образом эти блага распределяются в обществе.

Самый очевидный инвариант – производительные силы. Мы ограничены технологиями своего времени, и это действительно факт. Да, этот инвариант меняется со временем, но требует развития технологий, а не политических потрясений и переворотов/завоеваний. Особенно это справедливо для доиндустриальных обществ, так как ещё не существует всеобщего промышленного товарного производства и принципиальный способ производства материальных благ меняется довольно-таки неспешно. Землю пахать надо в любом случае без трактора, если выражаться образно.

Именно таким походом к сложному вопросу систематизации истории и занялись классики марксизма во второй половине XIX и первой половине XX века. На основании различных исторических источников своего времени они и составили в итоге стройную цепочку из пяти формаций.

В упрощённом виде можно представить её следующим образом:

1) Первобытнообщинная формация.

Базис: производящее хозяйство, общая собственность, нет классов.

Надстройка: родоплеменная организация, мифологическое сознание, родственные связи.

Главное противоречие: низкий уровень производительных сил против потребности в развитии, появление прибавочного продукта, что создаёт основу для социального расслоения.

2) Рабовладельческая формация.

Базис: частная собственность на средства производства и рабочую силу (то есть раба). Полное отчуждение труда и даже жизни от работника.

Надстройка: государство как орган власти свободных граждан, гражданское право (для своих) и бесправие (для рабов), философия, классическое искусство.

Классы: рабовладелец и раб.

Главное противоречие: нерациональность рабского труда, его незаинтересованность в результате, что ведёт к кризису и разложению.

3) Феодальная формация.

Базис: частная собственность феодала на землю и внеэкономическое принуждение лично зависимого крестьянина (крепостное право) при сохранении натурального хозяйства.

Надстройка: сословная иерархия, идеология божественного происхождения власти, господство религии.

Классы: феодал и крепостной.

Главное противоречие: локальная раздробленность и натуральность хозяйства подавляется ростом городов, торговли, товарно-денежных отношений, что ведёт к буржуазным революциям.

4) Капиталистическая формация.

Базис: частная собственность на средства производства, рабочий свободен лично, но вынужден продавать свою рабочую силу как товар при всеобщем товарном производстве.

Надстройка: правовое государство, идеология свободы, равенства, частной инициативы, нация как политическая форма.

Классы: пролетариат и буржуазия.

Главное противоречие: общественный характер производства противоречит частному характеру присвоения, что ведёт к кризисам перепроизводства и обнищанию пролетариата, а также возникает надчеловеческая логика самовозрастания капитала как абстрактной квазиразумной сущности.

5) Коммунистическая формация.

Базис: общественная собственность на средства производства, труд как потребность, нет товарного производства.

Надстройка: отмирание государства как аппарата насилия, самоуправление, свободное развитие каждого как условие развития всех.

Нет классов.

ОГРАНИЧЕНИЯ ТЕХНОЛОГИЙ XIX-XX ВЕКОВ

Однако, у стройной и связной теории при развитии научно-исторической мысли в XX веке (особенно во второй половине) возникли катастрофические пробелы. Например, внезапно археологи и криптологи выяснили, что рабовладение не было основой экономики не только всевозможных родоплеменных обществ, в частности хотя бы славян, но даже самых эталонных примеров: Римской республики/империи и Древней Греции. Как же так? Дело в том, что классическое рабовладение, отчуждающее от раба абсолютно всё, в том числе и жизнь, не способно на устойчивое воспроизводство рабочей силы. Рабы в неволе не размножаются! Вернее, немного размножаются, но куда хуже, чем помирают. Поэтому нужен поток свежих рабов. Но, как бы не хотелось этого признавать, столько народу в рабство не захватишь – в самой только Римской империи народонаселения было несколько десятков миллионов. Очевидно, требовалось бы столь же феерическое число рабов. Но столько рабов нет и никогда не будет – есть пределы завоевательской мощи. А потому... римская экономика держалась не на рабах, а на относительно свободном труде мелких общинных хозяйств, в которых трудились зависимые племена, граждане, бывшие легионеры и т.д.

Откуда же тогда иллюзия рабовладения? Да из того факта, что экономика держалась на свободном (относительно) труде, но РЕАЛЬНОЕ БОГАТСТВО можно было заработать только через рабовладельческую латифундию/шахту/барбарикарий. Или угон рабов и продажу их в те же латифундии/шахты/барбарикарии. Иными словами, чтобы войти в круг красивых, уважаемых и великих, требовалось поучаствовать в обороте рабов тем или иным образом, что закономерно отразилось в наиболее известных римских нарративных источниках, наподобие «Записок о Галльской войне» Гая Юлия Цезаря. Таким образом, мы доходим до мысли, что труды классиков были написаны в эпоху безраздельного господства исторической мысли об античности в Европе как о рабовладельческой эпохе.

Схожая ситуация обнаружилась и с первобытнообщинной формацией. Дело в том, что, кроме работ Моргана, про дописьменные эпохи в Европе XIX века было известно по большей части только то, что они в принципе когда-то были. Археология только зарождалась, антропологии не существовало, знаний о палеолите, мезолите и неолите не было никаких. А потому первобытнообщинная формация очень напоминает неолит, так как была разработана на примере на примере неолитического общества, но игнорирует времена до неолита, что не очень хорошо. Повторюсь, это случилось из-за недостатка информации о допроизводительных хозяйствах.

Также нередко можно наткнуться на споры о феодализме и азиатском способе производства. Мол, почему же в Китае феодализм, если там сильное государство и государственная же собственность на землю было, а разного рода рыцарей и баронов не завезли? Как и всегда, споры возникли из-за недостатка объективных данных.

Во второй половине XIX века обострялись европейско-китайские отношения, подрываемые нарастающей европейской колониальной экспансией, деградацией китайской экономики и прошедшими Опиумными войнами. На этом фоне изучение древней китайской истории европейцами было крайне затруднительным (а правильнее сказать «никаким»), к тому же сами жители Цинской империи не очень интересовались созданием исторической науки – проблем хватало и без этого, в первую очередь из-за европейцев. А потому в Европе стал популярным ориентализм – романтическое восприятие Востока как иного мира, живущего по своим законам. По этим причинам мы и не увидели достойного описания действительно универсальной системы описания мировой истории для разных сообществ – мало того, что пяти формаций для этого недостаточно, а сами формации являются во многом общими условностями характеризации устройства производительных сил и производственных отношений, так ещё и научных данных у классиков было негусто. После же Синьхайской революции 1912 года изучение Китая вовсе оказалось под большим вопросом вплоть до завершения Второй Мировой и Гражданской войн (в Китае).

РАЗБОР ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ИСТОРИИ С ПОМОЩЬЮ ИСТОРИКО-МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОГО ПОДХОДА

Закономерно, анализ вынужденных недостатков классической системы наводит нас на идею – дополнить её с помощью достижений современной истории.

Как мы уже выяснили, наибольшей устойчивостью и объективностью в конкретный момент времени обладают производительные силы, так как их существование и развитие обусловлено не политическими перипетиями, а уровнем технологического прогресса. Поэтому сфокусируемся на них в первую очередь.

Итак, палеолит. Он же – эпоха присваивающего хозяйства. Его особенность – отсутствие производства материальных благ, так как все материальные блага, необходимые для выживания, берутся у природы случайным и хаотичным способом. Собирательство, охота (ситуативная, а не систематическая), собирательство, охота, и так по кругу. Разумеется, от такой жизни излишков прибавочного продукта никаких не будет, так как нет самого прибавочного продукта. Коллектив вынужден кочевать, сохранять внутреннюю эгалитарность и иногда взаимодействовать с соседними коллективами, которые являются в первую очередь конкурентами (за ограниченные природные блага), но одновременно и источниками новых членов коллектива (чужая девица всегда красивее надоевшей родственницы), и потенциальными союзниками против третьих коллективов, более агрессивных, и, конечно, могут предложить во взаимный дар некие редкие вещи, что всегда очень приятно.

Сапиенсы, кстати, дружить коллективами и обмениваться всегда очень любили, тыкать острыми палками друг в друга тоже, без сомнения, но обмениваться всё-таки больше. И нередко в культурных слоях где-нибудь на российском Севере можно наткнуться на ожерелье из средиземноморских ракушек. Потому что красивое.

Тем не менее, на природных материальных благах счастливую цивилизацию не построишь, потому что их всегда маловато, и хочется как-то побольше. А потому человечество, развивая потихоньку производительные силы (вернее, присваивающие силы), перетекло в мезолит. Что есть мезолит? А это уже управляемое присваивающее хозяйство. То есть, не просто ситуативная охота, а сознательное строительство, например, загонных ловушек. Всё ещё нет производства, но уже люди сами подстраивают природу под свои нужды.

Назовём мезолит высшей стадией развития присваивающей формации, которая предвосхищает закономерный переход к новой, производящей формации через неолитическую революцию.

Итак, неолит! Неолитическая революция перевернула мир и стала рубежом, после которого человечество стало на путь неуклонной цивилизации. Неолит – это переход от присвоения к производству материальных благ. Больше нет фаталистичной надежды на милость природы, есть только тяжкий земельный труд, который имеет хоть какую-то предсказуемость. И, что самое главное, позволяет производить немного больше, чем можно потреблять.

В некоторых местах, как, например, в Месопотамии, неолитическая революция создала оседлые общества и породила в итоге первые государства. В других, например, в Великой Степи, неолит оказался связан с кочевым скотоводством. Однако, логика производительных сил остаётся неизменной: нужно производить блага самим из природных ресурсов, которые сами по себе благами не являются. Например, если на кусте растут съедобные ягоды – это готовое природное материальное благо, которое можно сорвать и скушать. А вот землю нельзя употребить, это ресурс, а не благо. Однако, можно посадить в землю куст, вырастить ягоды и уже потом это скушать. Вкусно и радостно! Опять же, земли много, хватает на всех, а из произведённого всё сразу не всегда употребишь, остатки можно пустить на разные нужды. Например, на подкормку гончара, который сам не пашет, но зато делает горшки. Из чего следует разделение труда, до сего момента не существовавшее, а также зарождение имущественного неравенства.

Но что же отличает неолитическое общество как формацию? А то, что в его базисе лежит бесклассовость и добровольность труда, что прекрасно расписано в первобытнообщинной формации в классической пятичленке, потому что, повторюсь, Морган как раз и описывал индейское общество, находящееся в явном неолите.

А вот дальше начинается магия, которая до сих пор колупает мозги марксистам, пытающимся осмыслить формационную теорию. Дело в том, что оседлая (или даже кочевая, потому что она уже не настолько кочевая, как прежде) неолитическая община имеет возможность не только накапливать некий избыток прибавочного продукта, но также и ходить в гости к соседям с подарками. С годами выстраиваются сложные и запутанные горизонтальные связи между общинами, и община теряет прежнюю замкнутость, которая раньше нарушалась эпизодически, а теперь нарушается каждый день. Но где диалог, там и споры. Но и консенсусы. Вместе проще отбиться от недругов, справиться с бедой, построить плотину на реке или отгрохать здоровенный мегалит. А вот это требует создания некоторых институтов.

И возникают сложности. Процесс размытия замкнутой общины и развития, а потом и разложения родоплеменного общества проходит очень по-разному, неодновременно и с совершенно разной скоростью и разными этапами. Где-то конгломерат общин почти сразу рождает государство, назовём такую конструкцию «деспотией». И внезапно получается бесклассовое государство, как Древний Египет или Хеттское царство. Или Древний Китай. Над множеством автономных общин возникает вертикальная надстройка, которая организует мегапроекты разного рода, обороняет народонаселение от неприятных вторжений и создаёт, да, ту самую цивилизацию, с которой и начинается наша античная история. Однако, в базисе стоит всё равно добровольный бесклассовый труд общинника, который теперь отдаёт налог государству. Но к труду его никто не принуждает! Кроме матушки-природы, разумеется...

Разумеется, формирующееся расслоение постепенно создаёт и более реальную иерархию, и неважно, военная ли это демократия у европейских сообществ, восточные деспотии, Мезоамерика, Хараппская цивилизация или Китай. Той части продукта и времени, которое общинник отдаёт добровольно, недостаточно для концентрации ресурсов в одной точке и следующего из этого развития производительных сил. То есть, необходимо делать так, чтобы общинник отдавал немного больше, а потом ещё немного больше, а потом ещё. Вот только общинника такая перспектива не радует. И нужно что? Правильно. Нужно бить его палкой, чтобы он работал на тебя не потому, что хочет, а потому, что так по закону положено.

И возникает внеэкономическое принуждение к труду. Заметьте: налоги – это не принуждение к труду, это принудительное перераспределение ресурсов, а мы говорим именно о принуждении к труду. Получается так, что очень долгое время, когда существуют развитые государства и явное имущественное расслоение, всё равно остаётся доминирующим добровольный труд. Да, кое-кого закабалили и обратили в рабство. Но это паразитическое, хищническое использование рабочей силы, которое необратимо приводит к её деградации и исчезновению. А экономика всегда держалась, держится и будет держаться на производстве материальных благ и на воспроизводстве рабочей силы. Без воспроизводства рабочей силы экономика обречена. А так как найти тонкий баланс между принуждением и воспроизводством весьма непросто, процесс занял изрядное количество времени, принимал всевозможные формы и породил самые удивительные общества.

Таким образом, Рим поднялся, взошёл на пик и рухнул при доминировании той самой первой производящей формации, которая возникла ещё в глубоком неолите. Конечно, можно назвать эту формацию точно так же, как и классики: первобытнообщинной. Но Рим сложно назвать первобытным обществом. Так что можно остановиться на условном наименовании «первая производящая формация».

Аналогичные процессы наблюдались и в кочевых обществах. Единственная разница заключалась в том, что основой производства являлся скот, а не пашня. Поэтому из-за ограниченной мобильности конкретного коллектива (дальнее кочевание требует согласованности конгломерата коллективов, так как вся территория давно поделена, и новые едоки на чужой лужайке вовсе не нужны) схожим образом нарастали горизонтальные связи между коллективами, формируя развитое родоплеменное общество.

Однако, специфика скотоводства заключается в его свободности и экстенсивности. Прибавочного продукта не шибко много, ремёсел мало, а закабалить кочевника невозможно – он просто ускачет. Средства производства можно унести с собой, потому что они блеют и мычат, но слушаются пастуха. Собственно, по этой причине кочевые общества и не переходили автохтонно к внеэкономическому принуждению к труду. Но об этом мы однажды поговорим в другой статье.

Вернёмся к созданию первого классового общества. Формация, основанная на внеэкономическом принуждении к труду, существует за счёт создания непрерывного потока прибавочного продукта, который неуклонно течёт в одном направлении. Примем название формации как привычное: феодализм. Но следует заметить, что термин «феодализм» относится в основном к европейской модели, с сеньорами, крепостным правом и правлением воинского сословия над производящим. Однако, название формации устоялось, а потому будем использовать его, но в широком смысле и в отрыве от классической модели.

Что есть феодализм? Это формация, при которой класс (условно «феодалы») систематически и институционально осуществляет прямое внеэкономическое принуждение антагонистического класса (условно «крепостные») к труду, при этом оба класса остаются лично свободными как люди. Хотя иногда свобода весьма условна... Но не будем о частностях. Почему названия классов условны? Дело в том, что феодализм тоже имел исторически очень разные формы, а четкой универсальной терминологии не было создано. Поэтому примем устоявшуюся терминологию в самом широком понимании.

Разберём подробнее природу классов.

ОБЩЕСТВЕННЫЕ КЛАССЫ

Итак, что есть классы, почему их два и зачем они борются?

Возьмём за основу классическое определение и проанализируем.

Общественные классы – относительно большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определённой системе общественного производства, по их отношению к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а, следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают.

Итак, определение утверждает, что классы – это относительно большие группы людей. Но так ли это? Здесь следует поразмышлять, чтобы не спутать онтологическую сущность классов (внутренние свойства) и феноменологическую сущность (внешние характеристики).

Мы выяснили, что феодализм рождается из внеэкономического принуждения к труду ради концентрации прибавочного продукта и развития производительных сил. Следовательно, и классы рождаются из самого факта принуждения. С одного конца принуждающей связи стоит эксплуатируемый класс, а с другого – эксплуататорский класс. Соответственно, необходимо задаться вопросом: требуют ли оба конца связи конкретного человека или конкретной группы людей? Есть ли человеческое конкретное воплощение обоих классов и действительно ли оно обязательно появляется при феодализме?

Обратимся к феодальному праву Европы, а потом рассмотрим иные примеры. В частности, средневековый город из числа относительно независимых (выигравший в лотерее коммунальной революции) нередко являлся коллективным субъектом феодального права. То есть, город был феодалом для окрестных крестьян, причём самым типичным и обычным феодалом, частенько даже с махровой барщиной. Аналогичный пример показывает и Церковь – эталоннее феодала не найти, хотя нет ни наследственной власти, ни частной собственности, ни персонификации. Церковь была феодалом не как коллектив, а как институт. Схожий пример мы наблюдаем в Китае, причём в самые разные эпохи, от Шихуанди и до самой Цин. Организация крестьян в масштабные и довольно жестокие принудительные работы на благо родного государства носила феерический характер, однако, не было большую часть времени никаких официальных феодалов, даже коллективных. Государство само выполняло функцию единого феодала.

Таким образом, мы видим, что принуждающая связь бесспорно требует с нижнего конца живого человека (потому что труд неразрывно связан с живым человеком), но не требует его же с верхнего конца. Исходя из этого наблюдения, можно заключить, что класс – это всё-таки не группа людей. Класс – это экономическая сущность, которая участвует в создании неравной связи для поддержания однонаправленного потока произведённых материальных благ. Для феодализма связь носит внеэкономический принудительный характер к самому процессу труда.

Собственно, поэтому класса именно что два, и именно поэтому они антагонистичны – они находятся на разных концах одной неравной связи.

Однако, почему же государство не является отдельным классом, оно ведь принудительно и внеэкономически собирает налоги? Ответ на этот вопрос кроется в сущности государства: государство – это аппарат насилия для обслуживания нужд общества. Вероятно, следует уточнить классическое определение «... в руках правящего класса», потому что государство, как выяснилось, существовало и до образования самих классов. Так вот, государство в силу своей природы вынуждено обслуживать нужды общества, то есть осуществлять перераспределение и возврат отобранных материальных благ в том или ином виде.

Поэтому можно заключить, что европейский классических феодализм стал в некотором смысле слиянием государственной вертикали и классовой связи, распределив между персонифицированными феодалами в том числе и государственные обязанности.

Уточнив роль государства в классовой структуре, вернёмся к антагонистам. Так зачем же классам бороться? Мы выяснили, что классы связаны однонаправленным потоком благ ради концентрации их на верхнем конце для укрепления имущественного расслоения и развития производительных сил. Очевидно, что размер потока определяет уровень благосостояния на разных концах. Чем больше поток, тем обиднее производителю и приятнее концентратору. Чем поток меньше, тем сытнее живёт производитель и тем меньше благ у концентратора. А концентратор занимается развитием производительных сил. Зачем? Он и сам не знает. Но чем больше концентрация, тем больше возможностей для научных изысканий, экспериментов и изобретений, иными словами, развитие производительных сил является побочным, но неизбежным эффектом концентрации материальных благ.

Например, Милан в Средние Века стал центром чудовищно науко- и трудоёмкого ремесленного производства, в частности доспехов высочайшего и уникального качества, так как концентрация произведённых материальных благ (и важнейших полезных ископаемых, как железная руда) в нём зашкаливала. Радикальное отличие от феодальной Руси, где почти не было собственного производства пластинчатых доспехов и клинкового оружия.

И вот сдвиг производительных сил приводит, наконец, к подрыву прежней классовой связи, формированию новых классов, ортогонально противоположных прежней иерархии, нарастанию классовой борьбы и, наконец, к смене феодальной формации. Наступает эра капитализма, великолепнейшим образом описанная в трудах Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Владимира Ильича Ленина и многих, многих других.

А о том, что представляют из себя классы капиталистической формации, почему австрийцы и Маркс были правы одновременно и причём тут диалектика по Гегелю, мы поговорим в других статьях.

Подведём итоги: классическая пятичленка родилась в эпоху весьма скудных знаний о доантичной и античной истории, недостатка информации о не-европейских обществах и весьма специфических интеллектуальных воззрений насчёт различий между личностью и институтами общества, а потому содержала в себе заметные пробелы после обнаружения новых данных. Формационная теория безусловно имеет право на жизнь и на научность, но требует внимательного диалектичного понимания устройства, истории и развития каждого конкретного общества в конкретных обстоятельствах, то есть формация характеризует общество в крайне широком смысле, допуская внутри себя колоссальное количество параллельных и переходных форм.

Правильнее было бы говорить о формациях: присваивающая формация → первая производящая формация → феодальная (принудительная) формация → капиталистическая формация → ?(гипотеза) коммунистическая формация?.

Однако не стоит забывать, что формация трактуется в весьма широком смысле, а переходы между ними занимают иногда огромное время. Главное: каждая формация рождается не через отрицание предыдущей, а через высшую степень её развития.

Говорят, раб мечтает не о свободе, а о собственных рабах. Однако, есть и такие люди, которым не очень нравится идея прямого или косвенного насилия над другими людьми. Они уверены, что жизнь – это игра с ненулевой суммой, и, чтобы жить лучше, можно не тыкать в соседа острой железной палкой, а взяться с ним за руки и прокладывать путь вперед совместными усилиями.

Как бы ни казалось снаружи, на самом деле таких людей абсолютное подавляющее большинство. Можно сказать, что это эволюционное свойство, имманентное, то есть изначально присущее, человечеству как биологическому виду. Мы добрые, и это антропологический факт. Увидеть этому подтверждение очень просто – достаточно посмотреть вокруг, на друзей, детей, родителей... Однако, доброта бывает избирательной. И даже очень сильно избирательной. И не все индивиды стремятся к чистоте своей совести и своих поступков, об этом тоже нельзя забывать.

Идея всеобщего добра и взаимопомощи живет с людьми с незапамятных времен, однако, повторюсь, нередко она бывает избирательной. А потому мы обратимся к первому опыту воплощения на практике идеи абсолютного добра без каких-либо ограничений. То есть к христианству.

Изначально в разных религиях древности функционировали те или иные идеи добра, выросшие напрямую из прямой необходимости выживания общины. Убийства соседей, воровство, обман – всё это не очень хорошо сказывается на выживании коллектива. Поэтому маркируется как зло. Собственно, потому мы и добрый вид – злобные коллективы, которые были недобрыми внутри группы, самоистребились, а те, которые были недобрыми снаружи группы, озлобили соседние коллективы и были аннигилированы методом пенетрации наконечника копья в черепную коробку. Поэтому до неолитической революции и создания сначала производящего хозяйства, а потом и государства и религии, дожили только более-менее добрые.

Но как же быть с выборочностью добра? Если внутри коллектива имманентность доброты не подлежит сомнению (нет зла в сторону «своих»), то вот между коллективами всё совсем непросто. Другой коллектив может быть конкурентом, то есть напрямую угрожать выживанию собственного коллектива, что неприемлемо. И тогда в дело вступает рождение цивилизации и образование развитых родоплеменных обществ. Род, племя, союз племён, а уж тем более государство – это огромное множество различных коллективов, которые выстраивают горизонтальные связи и тем самым расширяют круг «своих». Иными словами, конгломерат коллективов выступает внешним фактором, который размывает целостность каждого коллектива в отдельности и тем самым распространяет внутреннюю имманентную доброту на всё более широкий круг народонаселения.

Логика развития гуманистической и цивилизационной мысли закономерно привела к созданию новой философской картины мира, выраженной в первую очередь в религии.

Наиболее ярко идеи добра и зла были обозначены в иудаизме, зрелой цивилизационной религии нового типа, вышедшей за пределы родовых верований. Воля Бога – это закон. Соблюдение закона – добро. Несоблюдение закона – зло. В рамках общины мораль была четкой. Но насчет чужаков, иноверцев, захватчиков, нарушителей закона? Вот тут уже не всё так благостно. А потому через некоторое время, в 30-е годы нашей эры, от иудаизма откололось радикальное течение, которое чуть позже оформилось в христианство.

Ключевым изобретением христианства, которое и позволило ему победить в итоге синкретическую веру Римской империи, а потом стать доминирующей религией в мире, стала новая концепция. В иудаизме Бог есть Закон. В христианстве Бог есть Любовь. Различие в том, что закон применяется к тем, кто хочет его соблюдать. А любовь – ко всем. Без ограничений. Нет ни эллина, ни иудея – вот его изобретение. Не нужно мучительно раздумывать, убить человека или пожалеть, исходя из его иноверности или чужестранчества или просто подозрительной внешности. Ответ всегда один – пожалеть. Неудивительно, что раннехристианские общины, где в самом прямом смысле всё было общим, оказались живучее тараканов и к IV веку н.э. перешло из категории преследуемых маргиналов к категории официальной государственной религии.

Что, впрочем, разрушило изначальный посыл на практике. Но не будем об этом.

К чему это всё? А к тому, что коммунистическая идея родилась одновременно с главной европейской религией, а не была создана в XIX веке. То есть по большому счёту, стремление к коммунистическому идеалу присуще абсолютному большинству людей с самого рождения и до самой смерти в любой эпохе, это наше имманентное эволюционное свойство.

Коммунизм – это желание добра и свободы в самом прямом смысле, это его изначальный посыл, который однозначно повторяет христианский, но с отделением от непосредственной религии.

На практике всё немного сложнее, но мы говорим о базисе, о центральном смысле и центральной задаче.

ЗАЧЕМ ЕМУ БРОДИТЬ ПО ЕВРОПЕ

Капитализм, триумфально разгромив центральные основы феодального уклада в XIV-XVI веках, то есть выиграв коммунальную революцию и Реформацию, начал неизбежное отрицание и старой философской модели, безраздельно царившей в Европе. Божественное право на власть! В феодальной лестнице не было человека, над которым не было бы начальства, то есть сюзерена. Даже король не был сам себе царь и государь – он являлся вассалом Бога, что парадоксальным образом роднило его и с рядовым рыцарем, и даже с крестьянином.

Но ничего не вечно, и догматическая христианская модель мышления (в первую очередь католическая, так как мы говорим о Западной Европе), в немалой степени подорванная и альбигойским взрывом, и утратой церковного авторитета, к XIV-XV веку окончательно треснула. Великий западный раскол, трое пап одновременно, гуситы, бушующие ереси и яростная инквизиция...

Шаг за шагом, и после тезисов Мартина Лютера, опубликованных в 1517 году, эта философская модель начала быстро разваливаться на части. Капиталистические отношения стремительно набирали обороты, порождая протестантизм всевозможного толка, от умеренного учения Лютера до радикального кальвинизма.

И тем не менее, миллионы людей, так или иначе находящиеся в угнетённом и принуждённом состоянии, или же озабоченные вопросом неравенства в обществе, задавались бессознательно проблемой нехватки смысла в продолжении своего существования. Яркий пример – Томас Мор, подаривший нам в 1516 году «Утопию». «Где есть частная собственность, там вряд ли возможно, чтобы общество управлялось справедливо». Удивительно прорывная мысль для XVI века.

Однако, не стоит забывать, что процессы разложения старой формации – штука очень неспешная. До мануфактурной промышленной революции XVI-XVIII веков феодализм разлагался потихоньку, а товарное производство было сосредоточено в цехах, которые функционировали не по законам получения прибыли, а по законам поддержания себя в обществе. Мануфактуры же породили промышленное отчуждение труда в невероятных и централизованных масштабах, что немного раздражало их работников. Но тогда проблема еще не стояла слишком остро, хотя дискурс насчёт несправедливости самого устройства промышленного производства нарастал.

И тут словно взорвалась бомба! В 1712 году Томас Ньюкомен изобретает паровой двигатель – индустриальный и мобильный преобразователь энергии, который не зависит от воды, ветра и человеческих мышц, а в 1769 году Джеймс Уатт дорабатывает конструкцию и рождает удобный и пригодный для любой работы двигатель своего имени. Это позволило наращивать промышленное производство в масштабах, немыслимых для эпохи мануфактур. С этого момента капитализм окончательно разбивает последние оковы феодализма и становится доминирующей формацией.

Впрочем, не в двигателе едином дело. Мануфактуры тоже неплохо подходят для формирования тех самых двух классов – пролетариата и буржуазии. И вот уже в 1790-х годах во Франции, где двигателей Уатта почти не было, на волнах Великой Французской революции, снесшей феодальные пережитки, появляются антикапиталистические и раннесоциалистические идеи.

Почему? Да потому, что разрушение старого уклада повлекло за собой разрушение и старого сознания. Чем обосновать тот факт, что рабочий, трудящийся в нищете по 14-16 часов до голодного обморока, всё никак не улучшает свою жизнь, а хозяин мануфактуры, шахты, фабрики постоянно богатеет и вкусно кушает, ездит на приличном дилижансе и имеет роман-с с миловидной дворянкой? Божественного феодального права больше нет, Смита читали многие из интеллектуалов, но не все согласные. К тому же, во Франции до революции были жутко популярны идеи Руссо и Вольтера, которые видели в свержении монархии возможность создания общества всеобщего равенства.

Но революция родила не равенство, а буржуазное угнетение, подавление региональных настроений и якобинский террор.

Итак, в 1796 году французский деятель Франсуа Ноэль Бабёф организовал Заговор Равных – ячейку идеалистов для свержения Директории (которая сама только что организовала Термидорианский переворот) во имя общества без капиталистической частной собственности на средства производства, но был арестован и казнен с помощью гильотины.

Чуть позже Анри Сен-Симон своими трудами («Письма женевского обитателя» 1802 г, «О промышленной системе» 1821) разовьёт мысль о добровольной кооперации и ассоциации производителей, которые во благо науки и инженерии отринут эксплуатацию человека человеком и примирят расколотое общество.

Еще один французский писатель, Шарль Фурье («Теория четырех движений» 1808 г), придумает модель «фаланстера», самоуправляющегося дворца, в котором живет коммуна (фаланга), а труд является не необходимостью для выживания, а добровольной потребностью и страстью.

Вильгельм Вейтлинг («Гарантии гармонии и свободы» 1842), Огюст Бланки (революционер и заговорщик), Пьер-Жозеф Прудон («Что такое собственность?» 1840)...

Всех их (и многих других) объединяло одно: они жестко и справедливо критиковали сложившиеся капиталистические отношения.

Но также не могли чётко обосновать корень зла.

Отдельной фигурой стоит Роберт Оуэн, создатель «фордизма» задолго до самого Форда. Роберт Оуэн был буржуа, владельцем прядильной фабрики в Шотландии (Нью-Ланарк). Но от огромного числа конкурентов его отличали радикальные взгляды. Он поднял зарплаты, сократил рабочий день до 10,5 часов, запретил у себя труд детей до 10 лет, построил для рабочих жильё, школу, больницу, даже детский сад, при этом товары первой необходимости покупал у других промышленников оптом и продавал их своим рабочим в розницу без наценки. В общем, занимался полным абсурдом в чистой капиталистической логике своего времени. Разорился ли он из-за таких трат? О нет! Его фабрика выстрелила вверх ракетой, потому что в Нью-Ланарке рабочие трудились усерднее, продуктивнее и чище, а также не организовывали бунтов и забастовок, да и банально реже болели и увольнялись.

Деятельность Оуэна вызывала у социалистических мыслителей резонный вопрос: почему, если доброта и справедливость так выгодны, везде нет множества Оуэнов? Ведь если дело в частной собственности, то Оуэн нарушает все законы логики. Значит, проблема в чём-то другом.

До Маркса на этот вопрос никто не смог вразумительно ответить.

Итого, как мы видим, к 1848 году призрак коммунизма действительно бродил по Европе, однако до выхода в свет «Капитала» (1867) оставалось ещё долгое время.

ИЗОБРЕТЕНИЕ МАРКСИЗМА

Марксизм в своей диалектической научной природе родился не из озарения гения, хотя без гениальности одиночки не обошлось.

Дело в том, что историческая наука, которую мы знаем, до середины XIX века имела весьма смутные очертания. Не было ещё развитой археологии, нужной методики, критического анализа нарративных источников, а сами источники пылились по тысячам библиотек и нередко даже не были переписаны или перепечатаны, не то что переведены. Поэтому исторические труды до второй половины века революций выглядят... специфично. Например, незабвенная «История государства Российского» пера Николая Карамзина (1818), легендарный и титанический труд, который, однако, является литературно-философским высказыванием, то есть нарративом, основанном на древних летописных нарративах. Но в те годы именно это и было исторической наукой, породившей впоследствии действительно НАУКУ об истории.

И самой знаменательной вехой в создании исторической науки в её научном виде стало применение в анализе исторического материализма. Маркс своими трудами вытащил на первый план исторический материализм, и теперь вся наша историография основывается на этом незыблемом и научном принципе «никогда не верь рассказанному». Потому что нарративный источник наверняка обманывает, хотя бы из-за ограниченной картины мира у автора.

Таким образом, марксизм – это критический анализ капиталистической эпохи с помощью исторического материализма, диалектики, а также здравого смысла. Отличается дотошностью, разбором средних величин и моделей, а не частных, и, разумеется, занимательными выводами из этого анализа. Не более того.

Но разберемся поподробнее.

Что такое исторический материализм? Зачем нужна диалектика? И почему именно такие выводы? К тому же, если марксизм – наука, то откуда предсказания и почему они не сбылись?

Исторический материализм – это способ познания истории, опирающийся на материалистическое понимание социальных и экономических процессов, а также на диалектичность их развития.

Итак, истмат полагает, что структура общества состоит из базиса (способа производства материальных благ и исходящие из этого классовые структуры) и надстройки (политических институтов, культурных установок, общественного сознания), которые неразрывно сосуществуют в диалектическом единстве и взаимно влияют друг на друга. Поэтому, чтобы понять тот или иной исторический процесс и дать ему определение, нужно проанализировать не просто видимую надстройку (как живёт общество), но и скрытый базис (за счёт чего живёт общество).

Истмат утверждает, что базис определяет надстройку, однако и надстройка определяет базис. В таком случае непонятно, где находится первопричина, и тогда на помощь приходит диалектика.

Нет первопричины. Круг не имеет начала, а яйцо и курица появились не последовательно, а одно из другого и другое из одного.

Следовательно, базис и надстройка дополняют друг друга, словно инь и янь. Однако, оба они не соответствуют друг другу идеально. Развитие культуры, мысли, технологий, демографические изменения трансформируют базис шаг за шагом, а изменение базиса влечёт за собой и изменение надстройки. Таким образом, развитие в итоге ведёт к отрицанию – старый уклад сменяется новым. Улучшаясь с каждым шагом, в итоге исчезает. Это и есть диалектика развития.

Другими словами, научность историко-материалистического подхода заключается в том, что он требует копать до самого дна, анализируя развитие любого общества целиком, а не исходя из упрощенных нарративных паттернов. Он отвечает на вопрос «по каким причинам в данном обществе сложились именно такие отношения и способы производства материальных благ»

А теперь обратимся к выводам из теории Маркса.

Как и любой учёный, Маркс выдвигает рабочие гипотезы, основываясь на известных ему экспериментальных данных. Он знает, что есть формации – вехи в развитии базиса и надстройки (в первую очередь базиса из-за большей его инвариантности) – и что в результате диалектического развития происходят смены формаций. И делает вывод: современное общество так же преходяще, как и предыдущие. И ставит во главу угла довольно закономерный и желанный ориентир – коммунистическая формация. Если проще, гипотеза заключается в том, что формации меняются и что следующей формацией будет коммунизм.

Главный критерий научности: фальсифицируемость. Прямое прочтение марксизма даёт нужную фальсифицируемость – есть экспериментальные примеры смены формаций (гипотеза доказана в первой части), поэтому формация точно сменится, а если же смена формации породит не коммунизм, а иное устройство общества, тогда гипотеза о коммунизме будет опровергнута.

На сегодняшний момент базис капиталистической формации остаётся неизменным: наёмный добровольный труд и товарное производство материальных благ. Когда труд перестанет быть наёмным, а блага перестанут быть товарами, тогда можно будет говорить о смене формации.

Подведём итоги: марксизм (в широком понимании, как исторический материализм) стал прорывным изобретением в исторической науке для анализа любых человеческих обществ от палеолита до наших дней, а также выдвинул некоторые гипотезы, основанные на имманентной внутренней доброте человеческого вида и расширении её границ в процессе создания и развития цивилизации.