Marx1sm1smyl1fe

Борода Маркса

Сложно не согласиться с международным определением, данным на самом высоком уровне, однако, тут нужно согласовать его с такой же нищетой, но много-много-много лет тому назад.

Ведь пятьсот лет назад даже у короля не было ни унитаза, ни холодильника, ни микроволновки, в любой момент можно было помереть от героического боевого поноса, а еще чуть раньше самые аристократические аристократы спали в одной кровати... нет, не с красивыми девицами, а с боевыми товарищами, дабы выказывать им всяческое уважение доступом к благородной постели, а заодно и обезопасить себя от разного рода угроз во время лобызания подушки.

Иными словами, сегодня мы однозначно потребляем больше различных благ, чем король много сотен лет назад. Но разве мы богаче короля? Нет, очевидно.

Или же богатство определяется властью? Чем больше власти, тем богаче ты? Возможно, возможно, но какая разница во власти между гражданином Петровым, который работает за 40 штук в месяц на заводе, и таким же гражданином Ивановым, который пашет за 100 косарей в айти? Как ни крути, а всё-таки они почти равны в своей гражданскости, быть может, даже пьют на брудершафт и водят детей в одну и ту же школу. Меж тем, разница в имуществе налицо.

А если у меня всё есть, есть еда, жильё, вода, медицина, образование, интернет... всё есть у меня, но мне надо гнуть спину в офисе по 12 часов в сутки, пахать как проклятый, чтобы оно у меня продолжало быть? Богат ли я?

Вот и есть повод понять, что таки к чему.

Перенесемся в далекие времена XVII, а, может, и XVIII века. В некоей стране, как и везде, активно назревает капитализм. Крестьяне уходят в город, нанимаются на мануфактуры, а позже и на фабрики... но в чем подоплека этого процесса?

Жан, наш трудолюбивый крестьянин, много лет работал на сеньора Анри. Лично Жан был свободен аки ветер, но тяготился тем, что нужно было башлять Анри за мельницу, за мост, за отел, за рождение ребенка, за смерть дедушки, а если вдруг что, то и судить его будет именно Анри. К тому же, нужно и немного помогать Анри на его земле, отрабатывая барщину. Впрочем, пусть Анри и негодяй-эксплуататор, но жизнь Жана была вполне себе стабильна. Пашешь землю, отдаешь честно нажитое зерно помещику, что-то на посев, что-то в подвал... а что-то на ярмарку, получаешь денежки, феодализм, счастье, помолись!

Но тут внезапно Анри говорит, что окей, больше Жан ему ни-че-го не должен, что он абсолютно и полностью свободен, ведь Анри у нас перековался в либерала, в стране реформы, отмена сеньориальных привилегий, и отныне наступит капитализм, счастье, зашибись!

Жан было обрадовался, но тут оказалось, что государство требует налогов каждый ноябрь, да и не зерном, а денежками. Раньше-то всё просто было, акцизы, габели (ух и неприятная штука!), десятины... а теперь нужно откуда-то брать много наличности, да еще и сразу после страды. Только Жан успел разогнуть спину после сбора урожая, как тут же появился чиновник. Жан ему и говорит: подожди ты месяцок, я на ярмарку съезжу, зерно продам, вот тогда и расплачусь.

Но чиновник резонно заметил, что на ярмарке все зерном торгуют, теперь его стало очень много на рынке, и не у всех получается конвертировать углеводы во всамделишные серебряные кругляшки, а потому плати ты, Жан, не позднее, чем через три дня.

И несчастный Жан бежит к Анри, продает ему зерно – считай, за бесценок – и расплачивается с налоговиком. Тяжело, печально, неприятно... но жить можно. Даже и получше ведь стало! Да, продал зерно по дешёвке, но раньше-то отдавал больше!

И Жан расслабился, но рано...

Прошло несколько лет, и вот Жан заметил, что Анри нанял сотню батраков и устроил какой-то «севооборот». Долго думал Жан, может, и ему стоит перейти на эту прорывную технологию? Но нет места под клевер, да и скотины кот наплакал – одна сивка-бурка да четыре мыши. И решил Жан пахать так же, как и отец его: привычным трехпольем.

Велико было удивление Жана, когда выяснилось, что у Анри урожайность вдвое больше стала. И, по закону спроса и предложения, цена на хлебушек поползла вниз. И очередной осенью, когда Жан пришел к Анри с урожаем, он вдруг понял, что раньше-то дворянин давал ему вовсе не три денье, а нормальную сумму, но в этом году он покупает зерно в самом деле за бесценок. И оказалось, что налоги он заплатить не может... надо продать что-то из тех запасов, что раньше Жан откладывал на зиму. С тяжким сердцем он продал Анри часть припасенного урожая.

А весна в том году пришла поздно, и Жан осознал, что помрет с голода, если срочно не купит еды. Благо, за зиму он немного успел навязать корзин и с этого накопить пару сантимов, так что вопрос предполагался решённым. Но хитрый закон спроса и предложения быстро объяснил ему, что весной есть хотят все, а зерна не так много, и потому Жану пришлось немного взять в долг под скромные 39,3939% годовых.

Год, ещё год, и тут до Жана таки доперло, что он в долгах с ног до головы, и этот ком только растет. И Жан с тяжелым сердцем продал Анри свой надел, сивку-бурку и четырех мышей... и отправился в город. Говорят, корзинщики там в почете, а женушка Жана, по имени Аннабель, может стирать одежду у господ. Да и сынку, старшой который, уже почти тринадцати лет, тоже пойдет работать. Проживем!

И вот Жан уже вынужден продавать свою рабочую силу.

И вот трагедия! Не в почете корзинщики, не в почете... и надо работать землекопом на стройке. От зари до зари, за тридцать сантимов в день, а если сломал лопату – плати. Возмущаешься? Да за забором десять таких Жанов.

Меж тем, парадоксально, Жан познакомил детей и жену с городскими удовольствиями. Они купили приличную одежду, а не самодельную, поели вкусных фруктов, и, если бы не домовладелец Пьетро, который ломит тринадцать франков в месяц за угол без окна, то всё было бы вполне себе неплохо. А городской доктор спас жизнь пятилетнему Жану-младшему, который заболел лихорадкой. И всё же Жан тоскует по селу, наделу, по сивке-бурке, по четырем мышам. И понять не может: почему же раньше было лучше? Ведь на селе не было доктора, не было магазина одежды, не было груш тулузских. А тут есть! Но всё равно тоска не покидала его и всячески склоняла к подозрительным занятиям, которые мутный тип по имени Бланки называл р’еволюсьон.

Простите за столь широкое отступление от темы, но нужен был наглядный пример иллюстрации сей точки зрения.

Итак, Жан стал беднее или богаче? Уровень потребления у него вырос, а настроения что-то не прибавилось.

А потому, опираясь на определение нищеты и бедности, принятым в ООН...

Вот бедность:

«Бедность – характеристика экономического положения индивида или социальной группы, при котором они не могут удовлетворить определённый круг минимальных потребностей, необходимых для жизни, сохранения трудоспособности, продолжения рода. Бедность является относительным и многозначным понятием и зависит от общего стандарта уровня жизни в данном обществе.»

...мы можем задуматься над тем, что нищета и бедность являются не столько уровнем потребления, сколько уровнем надежности положения человека в обществе.

Поясним.

Итак, вот у нас нищий, оборванец, люмпен. Он бомжует, он живет едва-едва, то на случайных заработках, то на подачках, ночует где получится. Он – маргинал, то есть, его положение в обществе крайне нестабильно. Что движет им? Да инстинкт выживания им движет! Он жить хочет, хоть как-нибудь, но не может выбраться сам из состояния люмпена. Быть может, у него нет образования, а без образования нет приличной работы, без приличной работы нет времени на учебу и нет денег на нее же, а без образования нет работы... Или, быть может, у него есть зависимость, алкогольная ли, наркотическая ли. И скромную копеечку, выцыганенную у сердобольной старушки, он немедленно пропьет. Он опустился, перестал быть человеком даже в собственных глазах, и сам выбраться более не способен, так как он застыл на грани смерти, и любое нарушение хрупкого равновесия смертельно.

Вспомните санфедистов Неаполя! Они утопили революцию в крови, ведь революционеры, из-за непонимания социальных реалий, отрезали их от системы случайных заработков у дворян, и хрупкое равновесие было нарушено. Система держала их в нищете, но они выбрали систему, а не смерть. Сами по себе изменить систему они не могли никаким образом.

Поэтому они так падки на криминал. Ведь каждый человек ищет защиты, стабильности и, будучи отрезанным от общества, способен отдаться во власть самых извращенных форм этой защиты.

Но отставим нищету и взглянем на самый верх. Чем отличаются богатые люди? А тем, что они непотопляемые. В стране кризис? Неприятно, но деньги есть на яхты и Мальдивы. В стране голод? У короля всегда есть еда в любых количествах. И редко бывает, чтобы богач стал нищим, а особенно без игры и без внутренних дрязг. Конечно, риски всегда есть, но запас прочности просто неизмерим. И чем богаче человек, тем солиднее этот запас...

По логике событий, пусть и ненадолго прыгнув через голову, мы смотрим на бедность.

Всё-таки определение ООН не вполне хорошее. Если человек не может удовлетворить минимальные жизненные потребности, это уже не бедность, а настоящая нищета. Ведь не просто минимальный круг потребностей, принятых стандартными в обществе, а потребностей, необходимых для жизни, – так написано. Меж тем, бедные вполне себе живут, растят детей, заводят семьи и даже откладывают на будущее.

Но что же отличает бедных?

А то, что у них всё нормально... но до поры. Как у Жана в примере. Он ведь не нищий, но и к среднему классу явно не отнесешь. За пазухой у него припасен кошель на черный день, дети накормлены, работа есть, жена рожает, даже на доктора хватило – чем не жизнь? Но стоит ему заболеть... и вот уже кошель достается из-за пазухи, а сантимы быстро-быстро уходят на еду, лекарства, жилье... а если заразится Аннабель тоже?

Вот! Это и есть бедность, классическая бедность пролетариата. Ему отчаянно не хватает социальных буферов, все риски несет сам, и в случае какой-либо катастрофы он стремительно превращается в люмпена. Однако, пока катастрофы нет, можно и копить, и баловать себя – можно закрывать минимальный круг необходимых для жизни потребностей.

Вспомним революционный пролетариат, не только в России, но и в Европе, в США. Профсоюзы, стачки, забастовки, покупка оружия – это не могут сделать нищие люди, тут деньги нужны, запасы, некий уровень образования и социального уважения. Нет, пролетариат не был нищим, отнюдь! В хорошие дни даже в Ист-Энде, среди грязи и копоти, можно было неплохо жить. Не всем, конечно, хватало и люмпенов, но большинство рабочих жило относительно неплохо.

Хочется спросить: а что им тогда не нравилось-то? У вас же есть, что покушать, есть, где жить, даже на развлечения остается, вы же Маркса читаете на досуге, то есть еще и читать научились как-то. Но они четко понимали, что бедность легко превращается в нищету при первом же кризисе, а потому нужно как-то бороться за свои права человека.

Люмпен протестовать теоретически может, но с большим трудом – у него запасов никаких нет. И всю историю рабочий класс представлял из себя отнюдь не нищих людей, о нет... многие из них даже жили в весьма комфортных условиях. Но чувствовали себя бедняками.

И вот, у нас остался средний класс! Это то, к чему мы все стремимся, на самом-то деле. Жить своим трудом, честно, не наживаться на чьей-то беде, но чтобы в час беды нашлась какая-то страховка, чтобы мы оправились, вновь встали на ноги и не померли бы от голода из-за безработицы.

И кто же таков средний класс? И относимся ли мы к таковому? Хороший вопрос, очень хороший...

В XIX веке проблем с определением не было. Посмотрите игру Victoria 3, там буквально написаны все три класса: нижний, средний и высший. И к среднему относятся мелкие лавочники, инженеры, офицеры, священники, чиновники... А почему? Да потому, что у всех из них есть те или иные социальные гарантии. Если ты офицер, то болезнь не сделает тебя солдатом. Нет. Ты поправишься за казенный счет и снова станешь командовать. Или не поправишься... Вопрос, конечно, учитывать ли мелких лавочников, но тут уж кому как везёт...

Средний класс – это прослойка между непотопляемым богатством и потопляемой бедностью. Вот что это такое. Средний класс может деградировать, безусловно, но не так-то легко и не так-то просто.

Противоречит ли это словам Маркса о двух классах? О нет, не переживайте. Слово «класс» имеет много значений, и в данном случае деление на низший, средний и высший класс является совсем не тем делением, что и на классы пролетариата и буржуазии. Это другой смысл слова «класс», вот и всё. Это лишь на тему бедности, богатства и нищеты... А нищета, как маргинальное явление, закономерно лежит вне этой структуры, ниже низшего.

Заключим следующее: бедность – это социально-экономическая устойчивость в обществе, обусловленная классовым и имущественным неравенством... но нужно сделать две поправки. Во-первых, надо исключить природные катаклизмы. Болезнь, неурожай, падение метеорита на голову – это природные форс-мажоры, которые бьют по всем, и не всегда в разной степени. Иной раз короли чаще умирают от оспы, чем крестьяне. Во-вторых, очевидно, если у вас большая стабильность, но нет интернета и холодильников, а во всем мире есть холодильник и интернет, то стабильность не то чтобы сильно богатая. Не однозначный маркер, но важное обстоятельство, которое нужно учитывать.

Итак, теперь три финальных вопроса.

А были ли люди в СССР беднее, чем сегодня, со всеми соцгарантиями тех лет?

Сделал ли капитализм людей богаче на самом деле?

И богаты ли граждане Республики Корея, если уровень их потребления высок, но ценой сумасшедшей жизненной гонки и огромных рисков оказаться на дне?

Ответьте на них сами.

В реальном мире идеалов не бывает, а потому прикладывать идеальную модель и веровать в неё сложно и малопродуктивно. Должны быть какие-то более понятные описания того факта, что более-менее справедливые условия в обществе приводят к имущественному и политическому расслоению, нередко очень значительному? Почему кто-то голодает и не может позволить лекарство для больных детей, а кто-то покупает очередную хлопкопрядильную фабрику?

Быть может, дело и правда в институтах, но это ведь не обоснуешь, да и опасно – настоящие институты много кому нравятся.

Следовательно, надо найти другую, более ясную причину. Наглядную, так сказать.

И таковая нашлась в момент.

Томас Мальтус, 1798 год, «Опыт о законе народонаселения». Он описал знаменитую мальтузианскую ловушку, но вместе с тем был крайне пессимистичен в оценке социальной помощи.

Для примера: «Человек, пришедший в уже занятый мир, если общество не нуждается в его труде, не имеет ни малейшего права претендовать на какое бы то ни было пропитание; в великом пиршестве природы для него нет прибора. Природа повелевает ему удалиться, и она сама не замедлит привести свой приговор в исполнение».

Переведу на человеческий язык: бедные умирают с голода, потому что слишком хорошо плодятся.

Какой вывод? Они сами виноваты в бедности. Криминализация жертвы, не так ли? Виктимблейминг, если угодно.

Мальтус, к слову, прямо-таки либеральным либералом не был, но экономический либерализм всецело поддерживал.

Переносимся в будущее относительно Мальтуса.

Уильям Грэм Самнер, «Чем социальные классы обязаны друг другу?», 1883 год. Цитата: «...те, кто обязан решать проблемы, – это богатые, обеспеченные, процветающие, добродетельные, респектабельные, образованные и здоровые люди; те, кто имеет право ставить проблемы, – это те, кому повезло меньше или кто оказался менее успешным в борьбе за существование». – это тезис, от которого Самнер строит свою критику социальной помощи.

Или: «Человек, который может распоряжаться трудом и самоотречением другого человека ради собственного существования, является привилегированным представителем высшего вида... С другой стороны, человек, чей труд и самоотречение могут быть направлены не на его собственное существование, а на существование другого человека, не является свободным человеком и в большей или меньшей степени приближается к положению раба».

Очень интересная книга.

Данный деятель был ярчайшим социал-дарвинистом, апологетом свободного рынка и социального неравенства, хотя, пожалуй, за пределами экономики его либерализм заканчивался.

Ведь либерализм – это не только свободный рынок, но и гуманистические идеалы Просвещения. И этическая проблема, которая здесь рассматривается, в итоге к концу XIX века расколола либерализм на две труднопримиримые части.

Итак, в чём же проблема? Наверное, запах уже чувствуется... запах социал-дарвинизма.

Если условия справедливы (более-менее), а рынок свободный, следовательно, каждый субъект на рынке может играть в свою игру. Рискуй, организовывай – получай прибыль. Что? Нет прибыли? А ты организовывал и рисковал? Да? Значит, плохо организовывал, надо было лучше! Нет? Вот и сам дурак, что не открыл свой бизнес и не зажил счастливо.

В этом проблема. В этом загвоздка. И в этом критика.

Макс Вебер, «Протестантская этика и дух капитализма», 1905. Вебер привёл анализ, сопоставив этические нарративы кальвинизма и современного ему капитализма.

Кальвинизм, по сути своей, и есть религиозная форма социал-дарвинизма, весьма радикальная. Ты изначально предопределён к спасению или к осуждению, узнать нельзя, но можно догадаться. Раз успешный, значит, скорее всего, Бог тебя любит. Если нищий, думай в обратном направлении.

Либерализм, не выдержав доктрины свободного рынка и напора социал-дарвинизма, рождающегося из laissez-faire, раскололся на социальный либерализм и то, что потом будет названо неолиберализмом. Социальный либерализм, в массе своей, отрицал социал-дарвинистскую риторику, хотя на деле...

Но не будем о колониальной трагической правде.

Так или иначе, к концу 1970-х неолиберализм окончательно восторжествовал. И немедленно вернул себе прежние позиции, в том числе и социал-дарвинистские.

Слышали ли вы о том, что Советский Союз хуже, потому что совершал насилие над собственным населением, а не в колониях?

Слышали ли вы о том, что развивающиеся страны живут хуже, потому что никак не могут построить у себя нормальное общество?

Слышали ли вы о том, наконец, что возможности изначально неравны, потому что неравны люди?

Да-да. Это откровенный социал-дарвинизм, однозначный виктимблейминг, а отсюда полшага до радикального национализма, расизма... и чего-нибудь похуже.

Люди в колониях ли, в метрополиях ли, в странах третьего мира ли – они такие же люди, как и везде. Если вы радуетесь тому, что угнетали их, а не собственное население, поздравляю – вы социал-дарвинист. Это не меньшее зло, а большее, потому что к злу насилия добавляется ещё и зло пренебрежения человеческим.

А изначальное неравенство людей? Неужели, если приложить к двум разным людям линейку, то один окажется больше, а другой меньше? То есть можно в чём-то измерить достоинства, качества, ценность человека?

А судьи кто? Кто будет прикладывать эту проклятую линейку? По какому праву? Знаете, были уже такие, которые прикладывали. К носу, к ушам, к челюсти. Хотите повторить за ними?

Люди не одинаковы, это факт. Но это не значит, что они не равны друг другу. Они равны в своей ценности, а не тождественны во всём. Кто-то лучше решает проблемы бизнеса, кто-то лучше воспитывает детей, кто-то лучше играет на скрипке. Нельзя быть лучшим во всём... и нельзя быть худшим во всём.

Нельзя сравнивать достоинства людей по их успешности, нельзя! Иначе этот либерализм будет тёмным, очень тёмным...

На закуску: слышали ли вы о «мышлении бедных» и «мышлении богатых» от разного рода инфоцыганокоучей?

Если поскрести либерала, кто окажется внутри? Каждый либерал должен сделать этот выбор.

Почему? Дело не столько в том, что они вдруг передумали, а в том, что им нужны определённые гарантии и привилегии: снижение налогов, государственная поддержка (особенно для OpenAI), дерегуляция (в т.ч. по экологическим вопросам), агрессивный протекционизм (против чего обычно глобалисты выступают, но теперь Китай стал реальной угрозой).

Словом, начинается концентрация крупнейшего национального и даже транснационального капитала вокруг правого харизматичного лидера, обещающего им однозначные привилегии.

В 2020 году правая политика оказалась перегибом, но после глобалистского поворота Байдена и на фоне разгорающегося в стране кризиса (особенно мигрантского и долгового) была сочтена в итоге уместной.

Правый популизм?

«Мы во многом страна третьего мира. Мы страна, чья экономика барахтается, чьи цепочки поставок нарушены, магазины не заполнены, чьи посылки не доходят и чья система образования располагается в конце любого списка.» (с)

«Мы больше никогда не допустим, чтобы верующих притесняли, запугивали или затыкали им рот!» (с)

«Мошенница Хиллари молотком разбивала телефоны, "отбеливала" записки по электронной почте, а её муж встречался с генпрокурором за считанные дни до того, как её вывели из-под подозрений, - и они теперь говорят о помехах для правосудия?» (с)

«Если США придётся защищать себя или своих союзников, у нас не будет другого выбора, кроме как полностью уничтожить Северную Корею. Человек-ракета начал самоубийственную миссию.» (с)

И многие, многие, многие другие высказывания известного президента под двумя номерами.

Политика ICE, уже выдворившая из страны за 2025 год 600 тысяч мигрантов, согласно заявлению министерства внутренней безопасности, и вынудившая уехать самим еще 1,9 млн человек. Стена на границе с Мексикой.

Имперская политика? Спасибо, мы видели.

Претензии на народность? О да. Возвращение рабочих мест, обещания снижения цен, возвращение американской мечты, защита обычных американцев от элит, глобалистов, леволиберального движения толерантности... список огромный.

И, конечно же, обещание «навести порядок».

Ничего не напоминает?

Ждём политики «умиротворения».

Источники: https://repost.press/news/kto-stoit-za-donaldom-trampom-milliardery-opredelyayushie-kurs-ssha

https://ru.wikiquote.org/wiki/Дональд_Трамп

https://ru.wikipedia.org/wiki/Трамповский_запрет_на_иммиграцию

https://ria.ru/20251211/tramp-2061274438.html

На этом, значит, и основывается эффективность капиталистического изобилия.

Но... тут не всё так очевидно.

Оуэн.

Например, в самом начале XIX века был такой английский промышленник, Роберт Оуэн. Он был не только совладельцем текстильной фабрики (выгодно женился), но и одним из первых социалистов.

И свои социалистические идеалы он начал решительно воплощать в жизнь.

Он построил в городке Нью-Ланарк, в коем и находилась его фабрика, школу, детский сад, ясли, жильё для рабочих, сократил рабочий день до 10:45 часов (когда все в округе никак его не ограничивали, и он держался на уровне 14-16 и более часов), поднял зарплаты, организовал сбыт продуктов первой необходимости в фабричной лавке, которые закупал у других капиталистов оптом и продавал своим рабочим почти по себестоимости. А ещё ограничил детский труд до 10 лет (фабриканты же его довольно массово использовали).

Он поддерживал профсоюзное движение и помогал его организовывать, во времена, когда они, на минуточку, были вне закона (их запретили в 1799-1800 годах до самого XX века).

А ещё он открыто критиковал капитализм и требовал устранить частную собственность.

Иными словами, каждое его действие на посту управляющего и совладельца текстильной фабрики напрямую било по прибыли, то есть было нерациональным. Но... ничего подобного. Фабрика не то что не разорилась, напротив, она стала невероятно прибыльной и успешной. За счёт чего? А потому что:

1) Рабочие допускали меньше брака из-за усталости.

2) Не уходили, то есть не надо было постоянно учить новых.

3) Подготовленные рабочие лучше берегли механизмы и допускали меньше брака.

4) Они банально лучше работали, так как были более мотивированными.

Казалось бы, вот рецепт успеха. Никаких тебе луддитов, забастовок, простоев, меньше брака, лучше внутренний спрос, элементарное человеческое уважение.

Но остальные капиталисты, немало удивляясь данному феномену, сочли его исключением, так как рациональность первее всего:

А вдруг вложения в рабочих не окупятся?

А если поднять зарплаты, но производительность не вырастет?

А если пойти на уступки, вдруг рабочие потребуют ещё большего?

А если я пойду на уступки, это повысит цену моей продукции, но конкурент, который использует дешёвый труд, будет продавать дешевле, что меня разорит?

До самого Форда про Оуэна почти забыли, к тому же он, воодушевлённый успехами, попытался основать коммуну в США и в итоге прогорел. Почему – вопрос отдельный, но это окончательно превратило его подход в чудачество.

Парадокс рациональных решений.

Капиталисты продолжали вплоть до Первой Мировой следовать одной и той же политике:

Удлиняем рабочий день на 10-15 минут.

Прибыль растёт. – рациональное решение.

Сокращаем зарплату за счёт драконовских штрафов.

Прибыль растёт. – рациональное решение.

Никаких уступок рабочим.

Прибыль растёт. – рациональное решение.

И так по кругу, пока рабочий день и зарплаты не упираются в детерминизм физического воспроизводства рабочей силы. Рабочие всё сильнее устают и изнашиваются, допускают всё больше брака, всё больше средств уходит на амортизацию, всё чаще возникают бунты, стачки, забастовки, поломки машин, физическое насилие в сторону фабрикантов и мастеров, что требует всё больше охраны, всё больше остановок производства, всё больше трат на штрейкбрехеров.

А вот это уже уменьшает прибыль. – нерациональный итог.

Как мы видим, цепочка нерациональных решений может приводить к рациональному итогу, а цепочка рациональных решений – к нерациональному итогу.

Но, допустим и предположим, всё это голословно, относительно и вообще было давным давно.

А потому обратимся к неполживой статистике коллективного Запада.

Ипотечный кризис молодого поколения.

Что такое ипотека?

Это самый, пожалуй, гениальный и элегантный механизм одновременного роста благосостояния населения и при этом шедевральной выкачке денежных средств в пользу крупного капитала.

Изначально, даже при уже развитом капитализме, ипотек не существовало. Рабочий класс жил обычно на съёмных квартирах, зачастую в трущобах, и отдавал за жильё сумасшедшие деньги – за угол, за дрова, за пользование печью для готовки. 20%, 30%, 40% своего нищего, но всё же дохода.

Но отдавал кому? Да обычному трущобному рантье, владельцу ночлежки, доходного дома ли, подвала... то есть мелкому лендлорду. Не банку, не олигарху, а очень жадной сволочи, которая стригла за жуткие квадратные метры деньги с нескольких семей или нескольких десятков семей.

То есть, существовала весьма обширная прослойка, которая не инвестировала в фабрики, промышленность, производство, а просто жила на ренту. Уровень народной любви к таким деятелям, разумеется, зашкаливал.

Но всё меняет ипотека! Семья берёт кредит на жильё, получает некую жилплощадь в собственность, а лет за 15-30 выплачивает-таки долг и начинает жить счастливо. Но берёт у кого? У банка. Платит кому? Банку. От этого акции банка растут, капиталы увеличиваются, а кто держит больше всего акций банка и получает самый козырный процент со вклада? Да крупный капитал же. А ведь семья платит огромную часть своего дохода по ипотеке, те же 20-30-40%.

То есть, безо всяких паразитов деньги – и в немалом количестве, чуть ли не больше, чем государственный бюджет – текут прямиком в банк и оседают в карманах того самого 1%.

Все довольны: семья в своей квартире, скромной ли, роскошной ли, но не съёмная трущоба, застройщик кайфует от заказов, банки радуются. Обидно только бывшим мелким рантье, проигрывающих в массе всякую конкуренцию.

Federal Home Loan Bank Act (1932), Federal Housing Administration (1934), Fannie Mae (1938), GI Bill (1944), Levittown 1940-50-х – это всё шаги, создавшие ипотечное изобилие США и, по сути, уничтожившие былые трущобы. Не полностью, они до сих пор местами остаются, но в массе своей население (особенно белое) переехало в комфортное жильё по приемлемым ценам, а американские капиталисты не могли нарадоваться своим прибылям. Рост ВВП уверенно колебался вокруг 4-5% в год.

В Европе наблюдались схожие процессы и программы, связанные со строительством заодно и государства всеобщего благосостояния.

Тогда и оформилась современная модель западного изобилия.

Однако, ничто не вечно.

Народ получает жильё, выплачивает дешёвую ипотеку, шикует. Было очень выгодно инвестировать было в недвижимость (см. позицию про выгоду крупного капитала), так как спрос населения был неэластичен – жильё нужно всегда. Но, с ростом обеспеченности жильём, спрос населения падает, но не падает спрос заказчиков жилья. Строят много, а платят меньше.

Это сильно бьёт по прибыли и, чтобы поднять прибыль, надо повысить цены. Выше цены – прибыль поднимается, это рационально. Но народ начинает хуже брать ипотеки и их выплачивать, это уменьшает прибыль, что нерационально. Чтобы поднять прибыль (и банков, и застройщиков, и инвесторов)... нужно опять повысить цены. И увеличить процент по кредиту. И поднять первоначальный взнос, так как население любит уйти в банкротство от безысходности. А это риск, который должен быть застрахован. Но рост цен опять бьёт по спросу.

Такими фокусами американцы доигрались до ипотечного кризиса 2008 года. Но это их ничему не научило.

Согласно статистике (https://goldbroker.com/news/united-states-heading-towards-real-estate-crisis-worse-than-subprime-crisis-3593), в 1985 средний дом стоил 3,6 средних годовых доходов домохозяйства. К 2008 разрыв увеличился до примерно 4,5. После краткого спада цен во время кризиса рост опять продолжился, и сегодня разрыв уже в 5,5 раз.

К чему же это привело?

В какой-то момент ипотечную систему уже ничего не могло спасти. Рост процента собственников – на котором и держится любая адекватная ипотека – к 2000-м обеспечивался уже не благопристойным кредитованием, а агрессивной выдачей рискованных кредитов бедным слоям населения, что и привело к катастрофе. Так, например, в 2004 году в США был достигнут максимум собственников – 69,2%, рухнувший моментально после кризиса и достигший дна в 2016 году (62,9%). Позже он подрос до 66%, в основном благодаря хитрой монетарной политики ФРС, но нынче уверенно снижается, так как да, цены опять скакнули.

В ЕС тренд ещё значительнее. 73,2% в 2008 году и 68,4% в 2024 году, согласно https://ru.tradingeconomics.com/european-union/home-ownership-rate.

Да, кажется, что процент весьма высок. В частности, в ЕС он держится на высоком показателе в Восточной Европе (до более чем 90%), но падает в Западной (местами ниже 50%). Однако, важно понимать, что в эту цифру входят и старшие поколения, которые получили ипотеку в более благословенные времена, а вот среди молодёжи процент удручающе низкий.

Хотя зачем объяснять, если в родном государстве ровно всё то же самое, и это давно и наглядно видно.

Назревает катастрофа ипотек, к которой мировой капитализм, на свою же голову, пришёл через цепочку рациональных решений. Процент собственников стремительно падает, прослойка арендодателей столь же стремительно растёт.

Механика работы ТНК и иных компаний с моделью корпоративного управления.

На Западе, особенно среди транснациональных корпораций, чрезвычайно распространена модель корпоративного управления.

Работает она примерно так: акционеры, покупая акции, предоставляют корпорации капитал, а наёмные топ-менеджеры делают всё возможное и невозможное, чтобы данный капитал увеличить. Это шикарная модель, так как компанией рулит не взбалмошный собственник, который может завещать её не очень умным детям, что всё потеряют, а опытные технократы, головой и репутацией отвечающие за прибыль.

Но есть подвох... дело в том, что KPI топ-менеджеров, а также их доход через бонусы и опционы, помимо зарплаты, зависит в первую очередь от квартального отчёта. Следовательно, очень сложно обосновать акционерам (имеющим право голоса), что в этом квартале ты допустил убыток в 2 млн долларов, чтобы в двух следующих выйти в плюс на 40 млн. Они могут не поверить и уволить. А это почти что волчий билет – кто ж тебя возьмёт-то? Да, можно предоставить хитрый проект с просчитанной рентабельностью... но куда проще банально на чём-то сэкономить, снизить тем самым издержки и за счёт этого представить увеличение прибыли.

Напоминает деятельность многих советских директоров и чиновников. Неважно, насколько успешно, главное – выполнить план любой ценой. Рост прибыли – это тоже план, только другого рода.

Неудивительно, что очень часто такой подход приводит к очевидно бредовым политикам различных компаний. Кто-то экономит на риске, выпуская давно надоевшие и опаршивевшие франшизы по шаблону. Кто-то экономит на содержании, увеличивая время геймплея и размер обёртки, как это бывает в видеоиграх.

А кто-то экономит на зарплатах и рабочем дне, создавая ровно тот же дикий капитализм в странах Юга, что был и в XIX веке, хотя давно выяснено, что запредельная эксплуатация снижает производительность. Или, например, гиг-экономику.

Гиг-экономика – это, например, широко известные платформы Яндекса. Такси, курьерская доставка и прочие фокусы. Такие работники не имеют никаких трудовых прав, так как юридически работают сами на себя. Без отпуска, без выходных, без нормирования, без возможности определить стоимость своего труда.

Рост гиг-экономики приводит к сокращению спроса, выгоранию сотрудников, падению производительности, особенно среди молодёжи. А также к снижению уровня образования, так как в основном гиг-экономика сосредоточена на примитивном труде без какого-либо образования. Кроме разве что автошколы. Надо понимать, это очень положительно влияет на среднемировую норму прибыли и довольство населения [сарказм].

Так что далеко не всегда рациональные решения приводят к рациональным последствиям. Даже в самой главной задаче капитализма – прибыли.

А если знать про разбухание финансового сектора, биржевое волшебство бессмысленных операций, нарастание социально-экономических проблем даже на Западе и то, куда уходит глобальная прибыль (подсказка: во многом она уходит в спекуляции на бирже)... то возникает вопрос: а эффективен ли капитализм рационального индивида в своей единственной капиталистической задаче?