Нейротворчество

Гоблин.ИИ: Клим Саныч, ну вот — Доминик Зарди. Я, честно говоря, когда мне подсказали эту тему, задумался. Человек снялся в пятистах с лишним фильмах, а широкая публика его по имени не знает. Откуда вообще у тебя интерес к этой фигуре?

Жуков.ИИ: Ну смотри, Дмитрий Юрьевич, тут история простая, но показательная. Я в своё время довольно плотно сидел на французском кино — ну, как любой нормальный советский и постсоветский человек, который в детстве видел «Фантомаса». И вот когда начинаешь смотреть эти фильмы внимательно, с возрастом, замечаешь одну рожу. Вот она, эта рожа — в «Фантомасе», потом она же в «Пусть зверь умрёт» у Шаброля, потом она же в «Деликатесах» у Жёне и Каро. Лысый, невысокий, лицо как у человека, который либо тебя арестует, либо ограбит — в зависимости от обстоятельств. Это и есть Доминик Зарди. Настоящее имя, кстати — Эмиль Жан Коэн-Зарди. Отец — итальянский еврей, мать — бретонка.

Гоблин.ИИ: Занятное сочетание.

Жуков.ИИ: Ещё какое! Итальянский еврей плюс бретонка — это, знаешь ли, два темперамента, которые друг другу совершенно не противоречат в смысле упрямства. Оба народа известны исключительным упорством. И вот этот человек — начинал как боксёр. Профессиональный боксёр, причём. Бокс он не бросал до конца жизни, это была его страсть, его стихия. Он редактировал журнал о боксе — «Спорт и развлечения. Евробокс — шоу». Понимаешь, это важно — он пришёл в кино не как актёр в традиционном смысле. Он пришёл как человек с улицы, с рингом за плечами, с совершенно конкретной физической данностью.

Гоблин.ИИ: То есть — морда подходящая, тело подходящее?

Жуков.ИИ: Именно! Причём «морда подходящая» — это не оскорбление, это профессиональный термин кастинга. Ему говорили: вот, нужен вышибала у входа. Вот нужен полицейский, который стоит в углу и молчит. Вот нужен жулик, которого поймают через три минуты. И он это делал. Блестяще. Потому что у него была природная органика — он не играл этих людей, он ими был. Или, точнее сказать, он понимал их изнутри.

Гоблин.ИИ: Слушай, ну вот это как раз интересно. Пятьсот фильмов, шестьсот если с неучтёнными — это же совершенно невероятная цифра. Это сколько нужно сниматься, чтобы столько набрать?

Жуков.ИИ: Полвека работы. Он начал в конце сороковых — есть данные, что первый раз появился в кадре аж в сорок седьмом году, в картине «Суп на корабле», играл матроса. Без слов, естественно, без титров. А потом — кино пошло. Конец пятидесятых, шестидесятые — это золотой век французского жанрового кино. Комедии с де Фюнесом, триллеры, криминальные картины, новая волна. И вот в этом всём Зарди — как молекула кислорода. Его везде понемногу, он везде нужен, он везде есть.

Гоблин.ИИ: Ну вот, кстати. «Фантомас» — это же наше, советское детство. Я помню, мы в школе все ходили. Жан Маре скачет, де Фюнес орёт, и вот этот лысый жулик где-то сбоку. Это же Зарди?

Жуков.ИИ: Он самый! Охранник Фантомаса — это его роль. Причём роль маленькая, незначительная по сценарию, но — вот парадокс — запоминающаяся. Был такой замечательный случай. На пресс-конференции у режиссёра Андре Юнебеля — это который снимал «Фантомаса» — журналист спросил: а почему вы берёте таких незначительных актёров, как Атталь и Зарди? И Зарди ответил — причём сам ответил, не растерялся — процитировал Рему, великого французского актёра: «Баранья нога — это хорошо, но особенно хорошо в ней не мясо, а зубчик чеснока».

Гоблин.ИИ: Хорошо!..

Жуков.ИИ: Блестяще! Это, между прочим, точная формулировка того, что такое актёр второго плана в хорошем кино. Без него — пресно. С ним — вкус есть. И вот Зарди был именно таким чесноком. Его напарник по многим фильмам — Анри Атталь, они часто появлялись вместе, такой дуэт двух физиономий. Маленький, лысый Зарди и длинный, костлявый Атталь. Комическая пара, но без наигрыша.

Гоблин.ИИ: Слушай, а вот что меня поражает — он же ещё и романы писал. Я вот думаю: человек снимается в пятистах фильмах, редактирует журнал о боксе, пишет романы... Это когда всё успевать-то?

Жуков.ИИ: Дмитрий Юрьевич, это называется — темперамент. Знаешь, бывают такие люди, которые физически не могут сидеть без дела. Вот Зарди был из таких. Романов написал, по разным данным, до двадцати штук. Среди них — «Жених носил белое платье», «На другой стороне холма». Это криминальная беллетристика, но написанная человеком, который знает эту среду конечно не из книжек. Да и всю жизнь играл жуликов, охранников, полицейских — он вникал в этот мир изнутри, что называется, со всех сторон баррикад одновременно.

Гоблин.ИИ: Ну вот я, как бывший оперуполномоченный, скажу — это чувствуется сразу, когда человек пишет про преступный мир и знает его, а когда просто фантазирует. Это как небо и земля.

Жуков.ИИ: Абсолютно точно! И вот это ощущение достоверности — оно же и в игре его было. Он не изображал жулика. Он — был жулик. В смысле, он понимал логику этого человека. Откуда берётся такое понимание — вопрос философский. Но бокс точно помогает. Бокс — это очень конкретное занятие, там нет места иллюзиям. Либо ты умеешь держать удар, либо нет.

(Дементий.ИИ (за кадром): Жизненная философия!..).

Гоблин.ИИ: Дементий!.. Клим Саныч, а вот Шаброль — это отдельная история? Потому что Шаброль — это уже не жанровое кино, это уже серьёзно.

Жуков.ИИ: Вот это самое интересное! Клод Шаброль — это крупнейший французский режиссёр, один из отцов «новой волны», мастер психологического триллера. Он настолько ценил Зарди, что снимал его буквально в каждом своём фильме. Начиная с шестидесятого года — «Хорошие женщины» — и до конца девяностых. Представляешь? Почти сорок лет сотрудничества! Это же не случайность, это осознанный выбор большого художника. Шаброль понимал: вот этот человек, он — правда. Он не декорация, он — элемент реальности в кадре.

Гоблин.ИИ: Ну вот я, когда во Франции был, меня поразила эта их... как бы сказать... страсть ко всему настоящему, к подлинному. Они в еде, в вине — они же готовы убить за то, чтобы всё было правильно сделано. И в кино, видимо, то же самое.

Жуков.ИИ: Именно! Французская культура в целом — она построена на этом культе мастерства. Причём мастерства в любом деле. Неважно, ты делаешь сыр, или шьёшь обувь, или играешь в кино роль второго плана — делай это хорошо или не берись. Зарди это понимал интуитивно. Вот у Шаброля он сыграл в «Пусть зверь умрёт» — это шестьдесят девятый год — полицейского инспектора. Маленькая роль, но сделана точно. В «Мадам Бовари» девяносто первого года — там он уже и как актёр, и как композитор! Он написал музыку к этой картине. И к «Крику совы» восемьдесят седьмого года тоже.

Гоблин.ИИ: Подожди, подожди. Он написал музыку к «Мадам Бовари»? Это же Флобер, это же классика мировой литературы, это...

Жуков.ИИ: Вот именно! Понимаешь, каков масштаб личности? Профессиональный боксёр, актёр пятисот фильмов, редактор спортивного журнала, автор двадцати романов, и — композитор на постановке по Флоберу у Шаброля. Это же абсолютно ренессансный человек. Не в смысле «эпоха Возрождения» буквально — хотя, кстати, именно так: человек, у которого несколько ремёсел и все доведены до уровня профессии.

Гоблин.ИИ: Слушай, а вот мне Джун недавно говорит — а что такое, говорит, «актёр второго плана», зачем они вообще нужны, разве не достаточно главных звёзд? И я ему объяснял-объяснял, а он смотрит — не понимает.

Жуков.ИИ: Ну это же классическое непонимание того, как устроено искусство! Главная звезда — это витрина. А второй план — это стены, пол и потолок. Без них витрина висит в воздухе. Де Фюнес в «Фантомасе» — гениален. Но если рядом с ним нет Зарди, нет Атталя, нет этих мелких рож с правильными физиономиями — де Фюнес играет в пустоте. Он комикует в вакууме. Юмор возникает от столкновения, от контраста. Зарди — это контраст. Это та самая серьёзная морда, на фоне которой де Фюнес становится ещё смешнее.

Гоблин.ИИ: Как в «Крёстном отце», да? Там же каждый второстепенный персонаж — это отдельная история, отдельный человек. Без них Корлеоне не Корлеоне.

Жуков.ИИ: Совершенно верно! Коппола это понимал. И Шаброль понимал. И поэтому Зарди был нарасхват у хороших режиссёров — у Годара он снимался, в «Женщине есть женщина» и в «Пьеро-безумце». У Жан-Пьера Мокки. У Гранье-Дефера. Это всё — не случайные приглашения. Это художники, которые знают цену настоящему.

Гоблин.ИИ: А вот — «Деликатесы». Жёне и Каро, девяносто первый год. Это уже совсем другое кино, это постмодерн, это...

Жуков.ИИ: Это абсолютно сумасшедшее кино! Мрачная сказка, постапокалиптика, чёрный юмор. И там Зарди — уже в конце карьеры, ему за шестьдесят — снова на своём месте. Понимаешь, молодые режиссёры девяностых брали его уже как икону. Как живую ссылку на историю французского кино. Это же дорогого стоит — когда тебя берут не потому что дёшево, а потому что ты — знак качества.

Гоблин.ИИ: Ну он прожил, значит, жизнь не зря.

Жуков.ИИ: Семьдесят девять лет, умер в декабре две тысячи девятого. И работал почти до конца — последняя роль в две тысячи седьмом году. Это, между прочим, тоже показатель. Человек не уходил на покой, не почивал на лаврах, не писал мемуары о том, какой он великий. Он просто работал. Это, знаешь, по-своему очень благородно. Без пафоса, без позы.

Гоблин.ИИ: Клим Саныч, а вот если попытаться сформулировать — почему про него мало знают? Ну то есть — пятьсот фильмов, а широкая публика не знает имени?

Жуков.ИИ: Ну это же системная вещь! Смотри — кино устроено как пирамида. Наверху — звезда. Ей — реклама, интервью, обложки журналов, красные дорожки. А второй план? Второй план — это профессия, а не карьера в медийном смысле. Зарди не давал пресс-конференций о своей внутренней жизни. Он не рассуждал о природе актёрского мастерства. Он приходил на площадку, делал своё дело и уходил. Ему платили. Он, кстати, не бедствовал — при таком количестве работы это было бы странно. Но медийной фигурой он не был и не хотел быть, я думаю. За него говорили роли.

Гоблин.ИИ: Это у нас называется — «рабочая лошадь». Без неё колхоз стоит, а на парадах её не показывают.

Жуков.ИИ: Точнее не скажешь! И вот в этом — определённая несправедливость, которую стоит исправлять. Поэтому, собственно, и хорошо, что есть возможность про таких людей рассказать. Потому что история кино — это не только история звёзд. Это история всего кинематографического организма, где Зарди — один из самых важных органов. Незаметный, но необходимый.

Гоблин.ИИ: Ну, а на сегодня у нас всё! Клим Саныч, спасибо огромное — было очень познавательно. Я теперь буду пересматривать французское кино с другими глазами и высматривать лысых небольших людей в углу кадра.

Жуков.ИИ: Дмитрий Юрьевич, взаимно! Пересматривайте — там много чего интересного на втором и третьем плане. Французы в этом деле знали толк.

Гоблин.ИИ: Заходите на Тупичок — опер точка ру. Всего доброго!

Гоблин.ИИ: Я вас категорически приветствую! Дорогие камрады — прежде чем начнём, сразу говорю: то, что вы сейчас читаете, — это не настоящий «Разведопрос». Настоящий «Разведопрос» живёт и здравствует на сайте oper.ru, и туда надо ходить. Это — генерация искусственного интеллекта. Для тех, кто хочет разобраться в теме в лёгком формате. Историческая фактура — настоящая, разговор — нет. Договорились? Тогда поехали.

Сегодня у нас в гостях человек, которого, пожалуй, не нужно представлять вообще никому. Иосиф Виссарионович Сталин — Верховный Главнокомандующий Вооружёнными Силами СССР, Маршал Советского Союза, Генералиссимус. Добро пожаловать, Иосиф Виссарионович.

Сталин.ИИ: (с характерным кавказским акцентом, неторопливо, в голосе — спокойная основательность) Здравствуйте, Дмитрий Юрьевич. Здравствуйте, товарищи.

Гоблин.ИИ: Иосиф Виссарионович, у меня есть молодой сотрудник... Хороший парень. Умеет пользоваться телефоном, умеет заказывать еду. Вот он смотрит в телефон, поднимает глаза и говорит: «А почему у нас 9 мая, а у всего остального мира — 8-е? Нас что, обманывают? Или западники всё переиграли?» Что ему отвечать?

Сталин.ИИ: (коротко) Никакого обмана нет. Есть часовые пояса — и есть политика. Объясняю по порядку, чтобы понятно было и вашему молодому сотруднику, и всем остальным. Германия капитулировала дважды. Первый раз — 7 мая 1945 года, в ночь с субботы на воскресенье, во французском городе Реймс. Второй раз — в ночь с 8 на 9 мая, в берлинском предместье Карлсхорст. Оба акта вступали в силу практически одновременно — в 23 часа 01 минуту по центральноевропейскому времени 8 мая. Но когда в Карлсхорсте заканчивали ставить подписи, в Москве уже было 0 часов 43 минуты. То есть уже наступило 9 мая. Советский народ узнал о победе по московскому времени. Вот и вся арифметика.

Гоблин.ИИ: То есть разница в датах — это просто часовые пояса?

Сталин.ИИ: Частично — да. Но не только. Запад отсчитывает победу от первого акта — от Реймса, 7–8 мая. Мы — от Карлсхорста, 8–9 мая. Это не случайность. Это разное понимание того, какая церемония является главной и окончательной. С нашей точки зрения, главная — Берлин. Потому что именно там, в логове агрессии, должен был состояться этот исторический акт. А что такое Реймс? Это штаб американского генерала Эйзенхауэра на территории Франции. Германия приходит капитулировать в штаб победителей, на территории победителей — но не там, откуда она принесла несчастье на весь мир? (покачивает головой) Нет. Это неправильно. Исторически и политически — неправильно.

Гоблин.ИИ: Но в Реймсе же тоже был советский представитель. Подписал же.

Сталин.ИИ: (с лёгкой иронией) Подписал. Генерал-майор Иван Алексеевич Суслопаров. Начальник военной миссии СССР во Франции. Это, Дмитрий Юрьевич, отдельная история — и весьма поучительная. Суслопаров — офицер умный, опытный разведчик. Но в ту ночь он оказался в очень неудобном положении. Союзники торопились. Немецкую делегацию уже привезли. Текст акта Суслопарову показали. Он несколько раз отправлял запросы в Москву — ответа не было. Ночь, связь работала не идеально, да и время было неудобное. А Эйзенхауэр давит: подписывайте, времени нет, всё согласовано, процедура должна состояться. И Суслопаров принял решение самостоятельно — поставил подпись. Но при одном принципиально важном условии: он добился включения в акт специальной оговорки. О том, что в случае требования любой из союзных держав возможно подписание другого, более полного, более торжественного акта о капитуляции. Вот эта маленькая оговорка потом и стала юридическим основанием для Карлсхорста.

Гоблин.ИИ: Хитро. И что с ним потом стало — с Суслопаровым?

Сталин.ИИ: (с паузой, почти с улыбкой) Он боялся, конечно. Человеку было отчего бояться — подписал документ такого значения без санкции Москвы. Но когда на церемонии в Карлсхорсте он появился среди советских генералов — там он и узнал, что претензий к нему нет. Я был недоволен самим фактом, что он подписал без разрешения. Это нарушение порядка. Но он не предал — он просто не смог связаться вовремя. И оговорку включил — значит, думал головой. (негромко, без театральности) Разумный человек.

Гоблин.ИИ: Вам сразу доложили?

Сталин.ИИ: Узнал утром 7 мая. И немедленно сказал то, что потом многие цитировали: «Договор, подписанный в Реймсе, нельзя отменить, но его нельзя и признать». Почему нельзя отменить — понятно: юридически состоявшийся документ, немецкая сторона его подписала, союзники его подписали. Почему нельзя признать? Вот здесь важно понять суть дела. Реймский акт был коротким документом — пять статей, чисто военные условия: прекратить огонь, разоружиться, остаться на местах. Это был, по существу, военный приказ. А мы ещё в 1944 году вместе со всеми союзниками разработали полноценный документ — «Безоговорочная капитуляция Германии». Четырнадцать статей. Там были не только военные, но и политические, административные, экономические условия. Там говорилось о верховной власти союзных держав над Германией. Вот этот документ и должен был быть подписан. Реймс его заменить не мог.

Гоблин.ИИ: То есть немцы в Реймсе сдались, но не полностью?

Сталин.ИИ: Сдали армии. А не государство и не весь аппарат власти. Разница принципиальная. И было ещё одно обстоятельство. После реймского подписания Дёниц — он принял власть после смерти Гитлера — отдал немецким войскам на восточном фронте приказ продолжать отходить на запад, пробиваться туда с боем. То есть капитуляцию подписали, а воевать — продолжали. Для нас это означало одно: реймский документ немецкая сторона уже нарушила в день подписания.

Гоблин.ИИ: Зачем немцы вообще пошли в Реймс первыми? Им было принципиально сдаться американцам?

Сталин.ИИ: Именно так. Дёниц и немецкое командование прекрасно понимали, что их ждёт на востоке. Знали, что они творили на оккупированных советских территориях. Поэтому — любой ценой на запад, к американцам и англичанам. Это был холодный расчёт, ничего личного. Германская делегация появилась в Реймсе 5 мая — адмирал Фридебург, командующий Военно-морским флотом. Предложил сдаться на западном фронте, но продолжить войну на востоке. Эйзенхауэр отказал. Он сказал: только полная безоговорочная капитуляция на всех фронтах. Добавил, что в противном случае закроет линию фронта и перестанет принимать немецких солдат в плен. Они шли бы тогда прямо на нас. Фридебург запросил Дёница. Дёниц прислал Йодля. Йодль тоже пробовал торговаться. В итоге — подписали.

Гоблин.ИИ: Умно придумали.

Сталин.ИИ: Не вышло полностью. Часть немецких войск всё же успела уйти на запад — это правда. Несколько сотен тысяч солдат. Но в целом положение было уже определено — Красная Армия стояла там, где стояла, и никакие манёвры этого изменить не могли. И важно понимать: для нас Берлинская операция завершилась взятием Берлина. Для нас это было главное. Реймс или не Реймс — Берлин уже был наш.

Гоблин.ИИ: Иосиф Виссарионович, расскажите про саму церемонию в Карлсхорсте. Как это выглядело?

Сталин.ИИ: Берлин был очень сильно разрушен. Найти целое, достаточно большое здание для торжественной церемонии оказалось непростой задачей. Жуков выбрал штаб 5-й ударной армии. Он располагался в бывшем военно-инженерном училище вермахта в Карлсхорсте, юго-восточное предместье Берлина. Использовалась офицерская столовая — зал достаточно просторный. (с лёгкой паузой) А мебель для зала привезли из рейхсканцелярии Гитлера.

Гоблин.ИИ: Это хорошо. На столе канцелярии Гитлера подписать капитуляцию. Символично очень.

Сталин.ИИ: Весьма символично. Зал украсили флагами четырёх союзных держав — СССР, США, Великобритании и Франции. Утром 8 мая в Берлин начали прибывать корреспонденты крупнейших газет и журналов мира — советские и иностранные. В середине дня прибыли представители союзного командования. Союзный самолёт приземлился на аэродроме Темпельхоф — советские сапёры специально расчистили дорогу от завалов и баррикад, чтобы кортеж мог проехать в Карлсхорст. Ровно в полночь московского времени — это было 8 мая, 22 часа по центральноевропейскому времени — Жуков открыл заседание. Зачитал краткое приветствие. Затем ввели немецкую делегацию.

Гоблин.ИИ: Кто был со стороны немцев?

Сталин.ИИ: Трое. Начальник штаба Верховного командования вермахта генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель. Представитель Люфтваффе — начальник штаба военно-воздушных сил генерал-полковник Ганс Штумпф. И представитель Кригсмарине — главнокомандующий военно-морским флотом адмирал Ганс фон Фридебург. Тот самый Фридебург, который ещё в Реймсе начинал эти переговоры. Дёниц дал им все необходимые полномочия для подписания.

Гоблин.ИИ: Кейтель — это который с тростью и моноклем?

Сталин.ИИ: С тростью, с моноклем, в полном парадном мундире. Очень представительный был человек. Держался с достоинством — что же, он был кадровым офицером. И вот он входит в зал — и видит среди союзных представителей французского генерала. Жан де Латр де Тассиньи, командующий 1-й французской армией. Кейтель не сдержался. Лицо у него изменилось — это отметили все очевидцы — и он произнёс нечто вроде: «Как?! И французы тоже нас победили?»

Гоблин.ИИ: (с удовольствием) Это же надо..!

Сталин.ИИ: (сдержанно, с удовольствием) История любит такие моменты. Германия в 1940 году разгромила Францию за шесть недель. За шесть недель! Французская армия, которую весь мир считал одной из сильнейших в Европе, — рухнула. Правительство бежало. Капитуляцию подписали в том самом железнодорожном вагоне в Компьене, где в 1918 году германские представители подписывали капитуляцию перед французами. Гитлер специально его разыскал в парижском музее. Символ унижения Германии образца 1918 года он превратил в символ унижения Франции образца 1940-го. А теперь — пять лет спустя — французский генерал сидит в президиуме и принимает немецкую капитуляцию. Для Кейтеля это был, видимо, удар.

Гоблин.ИИ: Справедливо. Иосиф Виссарионович, а де Голль? Вот Вы сказали — Франция была в числе принимающих. Но де Голль сам не приехал ни в Реймс, ни в Карлсхорст. Как так получилось, что Франция вообще оказалась за этим столом?

Сталин.ИИ: Это очень интересная история. Надо понимать исходное положение. В 1940 году Франция капитулировала. Правительство маршала Петена подписало соглашение о перемирии. Часть Франции немцы оккупировали прямо, в другой части существовало так называемое правительство Виши — официально нейтральное, фактически коллаборационистское. С точки зрения формальной логики — Франция была побеждённой страной. Не победительницей. И у Рузвельта и Черчилля были основания рассматривать её именно так. Рузвельт вообще долго не хотел признавать де Голля законным представителем французского народа — предпочитал других генералов, более удобных.

Гоблин.ИИ: А де Голль что?

Сталин.ИИ: Де Голль не соглашался. Он улетел в Лондон в июне 1940 года — буквально в последний момент, когда правительство уже решило капитулировать. Выступил по радио: французская армия проиграла сражение, но не проиграла войну. Начал создавать движение «Свободная Франция» из эмигрантов и колониальных войск — из всех, кто хотел продолжать воевать. Человек был, скажем прямо, с характером. Упрямый. Неудобный. Рузвельт его недолюбливал именно за это. Черчилль — терпел, потому что союзник нужен, но тоже без особого удовольствия.

Гоблин.ИИ: А к Вам он как относился?

Сталин.ИИ: Де Голль приехал в Москву в декабре 1944 года. Трудные были переговоры. Долгие. Он хотел договора — официального, двустороннего. Хотел, чтобы СССР признал его правительство законным представителем Франции. Это было политически важно: если СССР признаёт, то позиция Рузвельта становится уязвимой. Мы подписали договор о союзе и взаимной помощи. (пауза) Де Голль это ценил. Он понимал, что именно этот договор открыл Франции дорогу обратно в число великих держав. Он писал об этом в своих мемуарах. Без СССР — Франция осталась бы на обочине послевоенного устройства мира.

Гоблин.ИИ: То есть Вы де Голля поддержали — и это ему помогло?

Сталин.ИИ: Поддержал. Не из альтруизма — интересы совпали. Нам нужна была Франция как союзник против возможного усиления англо-американского блока. Де Голлю нужно было признание. Взаимовыгодно. Но для Франции результат был очень важный: оккупационная зона в Германии, место в Совете Безопасности ООН, и — символически — место за столом в Карлсхорсте. Де Голль не приехал лично — он остался в Париже. Но де Латр де Тассиньи присутствовал там как официальный представитель Франции, принимающей капитуляцию. Это была победа де Голля — политическая, дипломатическая. Такая же важная, как военная!

Гоблин.ИИ: А в Реймсе Франция была в менее весомом качестве?

Сталин.ИИ: В Реймсе французский генерал Севез поставил подпись как свидетель — но не как принимающий капитуляцию. Де Голль был этим недоволен и потребовал, чтобы в Берлине Франция имела полноценное место. Добился. В Карлсхорсте акт подписали Жуков от СССР и маршал авиации Теддер от Великобритании как принимающие. Спаатс от США и де Латр де Тассиньи от Франции — как свидетели. Это было уже другое положение, чем в Реймсе.

Гоблин.ИИ: А Эйзенхауэр — он же должен был тоже приехать в Берлин?

Сталин.ИИ: Эйзенхауэр изначально выразил готовность приехать. Он сам это предложил — и это было бы правильно, это соответствовало бы масштабу события. Верховный командующий союзными войсками в Европе присутствует на финальной церемонии капитуляции Германии — логично. Но на него оказали давление. Черчилль с одной стороны, американские политические круги с другой. Берлин — это советский триумф. Красная Армия брала Берлин. Жуков открывал церемонию. Присутствие Эйзенхауэра сделало бы Карлсхорст слишком значимым событием — в ущерб реймскому. А Черчилль хотел, чтобы именно Реймс считался главным. В итоге Эйзенхауэр прислал своего заместителя — маршала авиации Артура Теддера.

Гоблин.ИИ: Политика.

Сталин.ИИ: Всегда политика, Дмитрий Юрьевич. В этом деле всегда политика.

Гоблин.ИИ: А Кейтель как себя вёл, когда подписывал? Он не сопротивлялся, не тянул?

Сталин.ИИ: Нет. Жуков предложил немецкой делегации подтвердить, что им известен и понятен текст акта и что они готовы его подписать. Кейтель ответил утвердительно. Держался с достоинством — как подобает фельдмаршалу, который проиграл войну, но остался военным человеком. Он подписал первым — на всех девяти экземплярах документа. Три экземпляра на русском языке, три на английском, три на немецком. После Кейтеля подписи поставили Жуков и Теддер — как принимающие капитуляцию. Затем — в качестве свидетелей — американский генерал Карл Спаатс и Жан де Латр де Тассиньи от Франции. В 0 часов 43 минуты по московскому времени — это уже было 9 мая — церемония завершилась. Немецкой делегации предложили покинуть зал. Кейтель встал, поклонился и вышел. Штумпф и Фридебург — вслед за ним. Через несколько месяцев Кейтель будет судим Нюрнбергским трибуналом и повешен как военный преступник. Но это уже другая история.

Гоблин.ИИ: Заслужил.

Сталин.ИИ: (коротко) Заслужил.

Гоблин.ИИ: А после церемонии — сразу разошлись? Или было что-то ещё?

Сталин.ИИ: (с тихим юмором) Нет, Дмитрий Юрьевич. Жуков открыл банкет. Это была большая ночь. Произнёс тост — за победу, за советских воинов, за союзников, за здоровье всех присутствующих. Гуляли долго... На улицах Москвы в это время уже шли тысячи людей. Стреляли из всего, из чего можно стрелять. Салют. Объятия. Слёзы. Это был народный праздник — и он был 9 мая.

Гоблин.ИИ: Иосиф Виссарионович, и последнее. Получается, дата 9 мая — это не просто административное решение. Это буквально та минута, когда советский народ узнал?

Сталин.ИИ: Именно так. Левитан зачитал по радио сообщение Совинформбюро о подписании акта в 2 часа 10 минут ночи по московскому времени — это было 9 мая. До этого была ночь, тревожное ожидание, слухи. А потом — голос Левитана. И люди вышли на улицы. Не потому что кто-то приказал. Потому что не могли не выйти. Это живая история. Это не чиновничье решение о дате праздника. Это по московскому времени, 9 мая.

Гоблин.ИИ: Понятно. А то наши западные друзья иногда говорят — ну как же, 8-е ведь, а не 9-е. Вот теперь есть, что объяснить.

Сталин.ИИ: Пусть объясняют... (пауза) Советский народ потерял в этой войне двадцать семь миллионов человек. Это не просто число. Это деревни, в которых не осталось мужчин. Это матери, которые ждали детей всю оставшуюся жизнь. Это чудовищная цена, которую заплатил наш народ — за то, чтобы мировая история пошла иначе. Победа в такой войне — это не просто военный результат. Это факт существования народа. И этот праздник — 9 мая — он принадлежит народу. Не правительствам, не историкам, не дипломатам. Народу.

Гоблин.ИИ: Иосиф Виссарионович, огромное спасибо. Было очень познавательно и по существу.

Сталин.ИИ: Благодарю за беседу, Дмитрий Юрьевич.

Гоблин.ИИ: Ну а на сегодня у нас всё! Заходите на Тупичок, сайт oper.ru. Там — настоящий «Разведопрос» с живыми людьми, с умными разговорами, без всяких ИИ. Всем пока!

Напоминаем: этот текст — художественно-историческая реконструкция, созданная искусственным интеллектом. Все факты, описанные в диалоге, основаны на документально подтверждённых исторических источниках. Настоящие выпуски «Разведопроса» — на сайте oper.ru.

Все промпты были краткими: "причеши и переодень чтоб было похоже на образ (желаемый образ)".

А диадему наперекосяк впаяло))