На страницах этого блога я далеко не в первый раз разбираю ромейские (византийские) военные трактаты.
В прошлый раз, обращаясь к источнику VI века — «Стратегикону» императора Маврикия, — мы разобрали основные особенности персов, их достоинства и недостатки.
Теперь же мы рассмотрим советы по противодействию персам.
Им тягостны: стужа, дождь и дуновение южного ветра, ослабляющие силу луков; тщательно выстроенный боевой порядок пехоты; ровное и открытое пространство, благоприятное для нападений контатов(тяжеловооруженные воины использующие копье), для рукопашной схватки или открытого сражения, поскольку в ближнем бою поражающее действие стрел утрачивает свой эффект, а копьями или щитами они не пользуются; внезапные удары в сражениях, в результате которых они обращаются в стремительное бегство и не умеют, подобно народу скифов, делать неожиданные повороты против своих преследователей; нападения или окружения вследствие обхода с флангов или с тыла их построения, потому что они не выделяют из своего строя плагиофилаков (подразделения имеющиее своей целью удлинять фронт собственного боевого построения, с целью избежать окружения), способных отразить сильное нападение; часто также и неожиданные ночные нападения на их лагерь, так как они размещаются в пространстве лагеря беспорядочно и неорганизованно.
Стоит напомнить, что ранее в трактате, Маврикий, напротив, подчёркивает исключительное мастерство персидского войска в скоростной стрельбе из лука.
Итак, для боевых построений следует, как об этом рассказано в книге о боевых порядках, выбирать, насколько это возможно, места ровные, открытые и однородные, не имеющие болот, ям и кустарников, чтобы не деформировать боевой строй. Когда войско подготовлено и выстроено в боевой порядок, не следует оттягивать схватку, если принято решение провести генеральное сражение в определенный день военной кампании. Столкновение или вступление в сражение должно быть произведено с расстояния полета стрелы, равномерно по всему фронту, с разумной плотностью строя и быстротой, чтобы по причине замедленного соприкосновения и вследствие интенсивной вражеской стрельбы на стратиотов(воинов) и лошадей не обрушилось большое количество стрел.
В других местах трактата указывается, что персы, напротив, стараются выбирать местность неровную, так как она более выгодна для лучников. Подобный рельеф затрудняет передвижение противника и мешает сохранению плотного строя.
Если же окажется необходимо дать сражение на неудобной местности, будет лучше одну часть войска выстроить в пехотный боевой порядок, другую в кавалерийский, а не делать на такой местности весь боевой строй кавалерийским. Ведь как мы уже сказали, применение контатов против токсотов(лучники), если контаты не смогут использовать упорядоченный и сплошной строй, повлечет для них большой урон от стрел, и их нападение будет отбито — вот почему местность для сражений должна быть ровной. Но если войско не находится в состоянии боеготовности, не следует вступать в генеральное сражение, но необходимо применять против врагов безопасные для себя нападения и различные ухищрения, используя условия местности. При этом ни врагам, ни своим не должна быть известна причина, по которой откладывается генеральное сражение, чтобы вследствие этого первые не становились отважнее, а вторые не впадали в страх. Повороты или обратные удары при отступлениях следует производить персам не во фронт, но нужно обращаться против их флангов и ударять по их тылам. Ибо персы при преследовании стремятся не разрушать боевой строй, и для тех, кто обратился бы против них вспять, оказались бы легко доступными их тылы. Поэтому если те, которые до этого отступали перед ними, захотели бы повернуть назад и ударить во фронт своих преследователей, они пострадали бы, натолкнувшись на врагов, сохраняющих боевой порядок. Ведь персы в преследованиях действуют не беспорядочно, как скифы, а сдержанно и сохраняя строй. Поэтому тем, кто вновь поворачивает против них, как уже сказано, не следует нападать на их фронт, но нужно стремиться ударить через фланги по их тылу.
Как мы можем видеть из этих описаний, персы представляются высокоорганизованным противником, в отличие от многих других народов, описанных в «Стратегиконе». Война с ними предстает как конфликт двух развитых государств, армии которых подчиняются схожим принципам командования, обучены действовать в строю и встроены в чёткую систему подчинения.
Обычно я так не делаю, но тут уж больно всё сложно завернулось, рассказать хочется, а книг мало. Так что я вынуждена была откатиться по времени назад и пойти на несколько хитростей, ниже скажу, на какие, и по какой ещё причине. Ну и, как намекает название, сегодня речь снова пойдёт о Японии на заре её становления как государства. Так что всем, кто не прочь не только насладиться японской поэзией, но и погрузиться в историю, предлагаю налить себе ароматного зеленого чая и читать дальше, ничего не пропуская.
(Богиня Аматэрасу выглядывает из пещеры, чтобы понять, какого демона происходит)
Рассказ о Японии я начала ещё в одной из старых заметок (тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 69.2. «Предание о людях ва» и «Записки о поисках духов»), когда поделилась обрывочной и загадочной историей Химико (ок. 173-248 гг. н.э.), жрицы-правительницы Яматай. Ещё тогда я отметила, что Яматай не было единственным протогосударственным образованием на Японском архипелаге, и что судьба его осталась туманной. Я тогда также предположила, что располагалось оно на Кюсю, а не на Хонсю.
В той же самой китайской хронике упоминались и многие другие вожди и племена, и моё смелое предположение состоит в том, что Химико инициировала дипломатические отношения с Вэй единственно для того, чтобы при помощи этого союза защититься от воинственных соседей. Но переговоры растянулись, помощь никакую ханьцы не прислали (им и самим было не до того), а после смерти Химико и пышных её похорон с человеческими жертвоприношениями новой правительницей-жрицей поставили её тринадцатилетнюю родственницу Дзитяху, но та больше не пыталась наладить отношения с китайскими государствами. И тут вот начинается самое интересное.
Первым японским императором, по сути, основателем Ямато, считается Дзимму, личное имя которого было Кан-Ямато-иварэ-хико или Каму-Ямато-ихарэ-бико, и по легендам он жил в глубокой древности, но по исправленной хронологии его правление пришлось примерно на 301-316-й годы н.э. И ещё у него были старшие братья, которые «сражались ради объединения земель». То есть сам Дзимму и его братья могли быть современниками Дзитяху, если жизнь её оказалось достаточно долгой, а их родители могли застать и Химико. Моё предположение состоит в том, что Дзимму и его родичи либо захватили земли Яматай и породнились с местными правителями через их женщин-жриц, либо получили власть там относительно мирным путём, пользуясь политической нестабильностью в регионе, о которой известно по записям из «Предания о людях ва».
В любом случае, даже, если Дзимму и ряд последующих правителей (т.н. «Восемь незарегистрированных правителей»), и даже Судзин были фигурами легендарными, то это не меняет главного – согласно результатам исследований именно на рубеже III-IV веков зародилось государство Ямато и появилась археологическая культура, давшая наименование всему тому периоду японской истории – Кофун (ок. 300-538 гг. н.э.). Название этот период получил в честь кофунов – погребальных курганов, которые возводили в те времена, в частности, в префектуре Нара.
(Гора Унэби)
Так гора Унэби, одна из т.н. «трёх гор Ямато» (наравне с Аменокагу и Миминаси), также была местом погребений, и считается, что там находятся гробницы легендарных императоров Дзимму, Суйдзэя, Аннэя и Итоку, причем три последних – это некоторые из тех самых «Восьми». По этим «восьми», кстати, пришли к выводу, что почти все они жили примерно в одно и то же время (т.к. были женаты на женщинах одного поколения), и управляли отдельными землями, то есть, похоже, были отдельными вождями большого племенного союза. Если следовать этой логике, то единым правителем Ямато впервые стал только Судзин, он же Мимаки (ок. 324-331), если он действительно существовал. Причем объединения он добился, выйдя победителем из борьбы за власть, а потом военным же путём стал расширять границы Ямато. И ещё предполагают, что его (прото)государство могло завязать отношения с жителями Корейского полуострова в Имна, где существовал племенной союз Кая (ок. 242-562). К слову, это позже, возможно, вылилось в военный союз.
Из интересного в предполагаемом правлении Суйнина ещё и то, что при нём будто бы стремительно распространялась ирригация, отчего росли и урожаи, и население, впервые были проведены соревнования по борьбе сумаи (в будущем сумо) и, благодаря его дочери, возвели святилище в Исэ (прежде всё, что касалось культа Аматэрасу, правитель держал в своём жилище и возил с собой, когда его двор переезжал) и тогда же, возможно, началась традиция выбирать верховных жриц-сайо из девушек императорской семьи, т.к. считалось, что от правильности и чистоты проводимых в Исэ обрядов зависит судьба императорского рода, а вместе с ним и всей остальной страны (ныне храм Исэ один из старейших в Японии). Кроме того, будто бы именно Суйнин повелел заменять при погребении представителей знати людей и животных фигурками-ханива. Такая легенда приведена в «Нихонги» (оно же «Нихон сёки»), но подтверждения ей пока вроде нет.
(Стилистика ханива различается, некоторые выглядели как-то так)
Преемником Суйнина стал Кэйко (ок. 337-343), отец не менее легендарного, чем его предки, полководца Ямато Такэру, который прославился походом против племён кумасо (жили на Кюсю) и эмиси (те, о ком речь в данном случае, жили на Хонсю в районе нынешнего Канто, в т.ч. там, где сейчас Токио). Эти походы раздвинули границы владений Ямато, хотя племена кумасо и эмиси тогда ими полностью покорены и ассимилированы не были, кумасо исчезли лишь в VII веке, а эмиси (которых, между прочим, считают потомками людей эпохи Дзёмон и возможными предками айнов) – ещё позже. Относительно самого Ямато Такэру бытует мнение, что образ его собирательный. После смерти правителя Кэйко его преемником вначале стал старший сын Сэйму (ок. 341-343), а потом на его место встал Тюай (ок. 343-346), сын Ямато Такэру.
Тюай, похоже, стал инициатором похода на Силлу (ну или, если верить мифам, его жена, в которую вселилась Аматэрасу), в ходе которого (или даже до его начала) он погиб. И завершать поход пришлось его супруге, легендарной императрице Дзингу (ок. 346-389), которую иногда отождествляют с Химико, чего, конечно, быть не могло. Объяснений этому дается два – или корейские хронисты просто неудачно взяли инфу о Химико из китайских хроник, или это были две разные женщины, или даже больше двух, т.к образ Дзингу часто тоже считают собирательным.
(Императрица Дзингу в Корее)
Дзингу, если верить «Самгук саги», возможно, совместно с отрядами Каи успешно провела набег на Силлу, и её войска даже осадили Кёнджу. На обратном пути она родила сына, ставшего императором Одзином, при котором была регентом (или даже самостоятельно правила), и с победой вернулась на родину, после чего будто бы не только Силла какое-то время платила Ямато дань, но и Пэкче с Когурё – тоже. Вся эта история с походом окутана мраком, так что достоверно сказать, что да как там было, сейчас невозможно.
Если Дзингу и вправду правила, то по исправленной хронологии Одзин (ок. 390-414/415) правил либо уже после её смерти, либо был её соправителем. Прославился Одзин активной внешней политикой в Корее (о чём сообщает и надпись на «Стеле Квангэтхо-вана» 414-го года, корейский источник «Самкук саги» и японские хроники), а также его правление было отмечено массовой миграцией из корейских и ханьских земель, что могло быть связано с активностью правителей шестнадцати варварских государств в тогдашнем Китае и кризисом власти в Восточной Цзинь.
Иронично тут то, что якобы Одзин сам по старости отстранился и разделил свои обязанности и полномочия между сыновьями, а после его смерти они начали междуусобицу, из которой победителем вышел О-Садзаки, ставший впоследствии (посмертно, как водится) императором Нинтоку (ок. 418-425/427). Легендарные годы его правления стали отставать от предполагаемых реальных всего на сто лет, и, хотя в существовании его всё ещё имеются сомнения, о нём предположительно остались записи в китайских хрониках (там он назван государем Цзанем). Под его руководством были спроектированы и построены защитные валы Намба но Хориэ, предохранявшие равнину Кавати от наводнений, а также вал Ёконо близ современной Осаки. Согласно «Нихон сёки» в годы его правления также случилась очередная война с Силла из-за того, что те не прислали дань. А ещё его первая жена, принцесса Ива, была поэтессой, чьи стихи вошли в «Манъёсю», и я их позже процитирую.
А ещё предполагаемая гробница императора Нинтоку является крупнейшим из ныне известных кофунов Японии и имеет 7 ступеней. Интересно тут то, что и этот кофун, и ряд других до сих пор считаются сакральными местами под защитой Управления императорского двора, и копаться там археологам запрещали вот совсем. И вот только в марте 2024-го вроде как представителям 17 исторических и археологических организаций наконец-то разрешили посетить это место в сопровождении официального эскорта. Это был первый научный визит после Второй мировой войны. Самый первый произошёл, по-видимому, в 1872-м году, когда чиновник Каитиро Касиваги решился туда полезть, после того как часть кургана обнажилась в результате оползня. Оказалось, что тогда оттуда были свистнуты артефакты, которые обнаружились и были выкуплены японцами (Университетом Кокугакуин) тоже только в 2024-м году и стали первыми, происхождение коих из этого кургана не вызывает никаких сомнений, т.к. часть их тем чиновником была зарисована.
(Курган императора Нинтоку. И да, он похож на замочную скважину. Если посмотреть на карте, то видно и другие такие же курганы вокруг, поменьше. Что бы это могло значить?)
После Нинтоку последовательно правили его сыновья – сначала Ритю (ок. 426/427-431/432), о котором известно лишь то, что его родной брат, Суминоэ-но Накацу, организовал против него заговор, но в итоге и своего не добился, и сам погиб, после Ритю правил его другой младший брат – император Хандзэй (ок. 432-437/437), время которого было спокойным, и страна при нём процветала, а потом их брат – Ингё (ок. 438-453). Ингё предположительно оказался тем, кто ввёл в Ямато китайский календарь, поэтому, начиная с 453-го года, датировки правлений японских правителей и крупнейших событий стали совпадать с «исправленной хронологией» и датами китайских хроник.
А ещё Ингё стал отцом двух следующих императоров – Анко (ок. 453-456) и Юряку (ок. 456-479). Про первого рассказывается, что он стал императором, потому что его старший брат развлекался с сестрой в стиле «Игры престолов», и поэтому все сказали «фу», и отстранили его от власти, а потом отправили в ссылку, где он и его сестра/любовница наложили на себя руки (т.е. на тётке, мачехе и единокровной сестре у них жениться – это ок было, а тут вдруг не проканало, странно).
У них там вообще из-за дел любовных постоянно какие-то драмы случались. Вот государь Анко пытался устроить брак сестры принца Опокусака-но Опокими и своего брата, послал к нему ради этого некого Нэ-но Оми, а тот возьми и этого Опокусаку оклеветай, да так, что тому каюк пришёл. И император ещё додумался в императрицы себе взять его вдову и вместе с ней приблизил к себе её малолетнего сына по имени Маёва-но Опокими. Ну тот, когда подрос, Анко и прирезал из мести за невинно убиенного отца.
После этого его сын, впоследствии император Юряку, под якобы даже благовидными предлогами поубивал других потенциальных наследников и сам стал императором. Японовед Ф. Бринкли даже высказал версию, что и с Анко расправился Охацусэ-но-вака-такэру (Юряку), а не его сводный брат.
(Буйный император Юряку)
Да и вообще, если судить по «Нихон сёки» и «Кодзики», то император этот был тот ещё чудак на букву «м», и даже в историю вошёл с прозвищем Дай-аку-тэнно (大悪天皇), что переводится как «Великий злой император». И это прозвание показательно: с одной стороны Юряку творил много всякой дичи, с другой прославился и более благовидными делами – например, поощрял ремесла и искусства, писал стихи, и ещё известен тем, что впервые перенёс свою резиденцию (из Нанива, ныне Осаки) на место нынешнего города Сакурай в префектуре Нара. До переноса столицы в Хэйан-кё (Киото) дольше этого города столицей были лишь Асука (107 лет) и Хэйдзё-кэ (ныне Нара, 69 лет), ибо постоянной столицы в Ямато тогда всё ещё не было. А ещё с 461-го года, когда в Ямато направило посольство Пэкче (о чём есть записи и у тех, и у других), японские датировки стали совпадать с корейскими.
О долгом правлении и жизни государя Юряку, а также о его предках я предлагаю узнать подробнее из сегодняшних произведений:
Хроники «Кодзики» и поэтического сборника «Манъёсю»
Время действия: III-V века н.э., ок. 301-479 гг. н.э.
Место действия: Ямато (современная Япония) и Силла (современная Республика Корея).
Интересное из истории создания:
Я, пожалуй, ограничусь здесь общей информацией, а подробнее распишу в следующих постах, где опираться буду на оба эти произведения, но по отдельности.
«Кодзики» («Записки о деяниях древности») являются одним из старейших памятников ранней японской литературы и притом священной синтоистской книгой, вместе с «Нихонги» и «Кудзики» (которая, правда, сгорела ещё в 645-м году). Написано данное произведение на китайском языке, но со значительными японскими вкраплениями, либо на тогдашнем письменно-литературном японском языке. Поскольку японской письменности (хираганы и катаканы) ещё не было, отделить одно от другого может быть не так-то просто.
Авторами выступили Хиэда-но-Арэ и О-но-Ясумаро, причем о первом человеке, начавшем свою работу по приказу императора Тэмму (673-686) есть предположение, что это была женщина. Тэмму умер до завершения «Кодзики» и, возможно, поэтому работа была приостановлена. Завершил её уже О-но-Ясумаро по приказу императрицы Гэммэй (707-715) в 712-м году (начало периода Нара). И, несмотря на то, что это типа историческая хроника, она процентов на восемьдесят состоит из мифов, легенд и баек, ещё на десять – из поэзии, а остальное – это уже да, история. Так что я сочла данное произведение для своей подборки более чем уместным.
А вот «Манъё:сю» («Собрание десяти тысяч листьев», а не «мириад», как пишет Вики) – это старейшая японская антология японской поэзии, составленная тоже в период Нара (710-794), но, по всей видимости, на несколько десятилетий позже. Автором последней серии стихов и предполагаемым составителем считается поэт Отомо-но-Якомоти (716-785), но при этом там встречаются образцы поэзии более ранних периодов, в том числе из времен правителей Нантоку и Юряку, что и подтолкнуло меня к тому, чтобы составить свои заметки по Японии эпох Кофун, Асука и Нара вот таким вот нечестным хитрым способом – сначала о периоде Кофун на примере обоих произведений, потом – об Асуке на примере «Кодзики», а потом – о Наре только со стихами из «Манъёсю». Ну или не только, есть одна книга, но пока не знаю, смогу ли её достать.
О чём:
Как и положено добротной средневековой хронике, «Кодзики» начинают своё повествование, можно сказать, от сотворения мира, и рассказывают о том, как в этот самый мир не ясно откуда явились несколько поколений богов, последними из которых были знаменитые Идзанаги и Идзанами, коих остальные боги отправили на землю, чтобы они что-нибудь сделали с бесформенным бушующим океаном. Ну они спустились и сделали, а потом поженились и стали плодить не только вполне себе антропоморфных богов и богинь, но и острова Японского архипелага, и другие странности. В числе прочего у божественной четы родился бог огня Кацугути, и в ходе своего рождения нанёс матери существенный урон, из-за чего она заболела и спустя время скончалась, после чего отправилась в Ёми-но-куни, Страну Мрака.
(Это моё любимое изображение Идзанаги и Идзанами. Ожерелья и здесь, и на других картинках, по виду, составлены из камней магатама (в виде запятой), которые имели культовое значение и были очень популярны в эпохи Дзёмон, Яёй и Кофун)
Безумно любивший жену Идзанаги отправился к богам и стал спрашивать, как же так, и нельзя ли ему как-то свою супругу оттуда вернуть. Боги пожали плечами и ответили что-то в стиле «Ну удачи тебе и терпения», что бог истолковал как разрешение, прошёл через глубокую скальную пещеру в Страну Мрака и там отыскал Идзанами, которой и поведал о своём намерении. Она же ответила, что вряд ли что-то получится, потому что она уже отведала местной пищи, но пообещала пойти и узнать у местных божеств. И так долго не возвращалась, что Идзанаги сам высек огонь и, освещая себе путь, пошёл её искать, а, когда нашёл, то взору его предстало, мягко говоря, неприглядное зрелище. Неловко было всем. Но Идзанами особенно, потому что она воскликнула «Ты мне стыд причинил!» и погналась за бывшим мужем, чтобы его за свои душевные муки от души покарать. Погоня не увенчалась успехом, шантаж тоже не помог, и, несмотря на явно ещё теплящиеся меж ними чувства, боги окончательно разорвали своё супружество.
После этого Идзанаги омылся в чистой воде, чтобы смыть с себя скверну смерти, и при его омовении появились новые боги, включая Сусаноо и Аматэрасу, ставших родителями Амэ-но-осихомими-но-Микото и тем самым предками императорской династии…Вот, собственно, об этом и о детях, внуках и правнуках этих божеств и идёт речь в первом свитке.
Что касается «Манъёсю», то стихи в нём подразделяются на четыре периода, и первый условно начинается от правления императора Юряку и завершается переворотом Тайка (645), но встречаются там стихи и более ранних времен. Следуют они не по хронологии и касаются очень многих вещей, так что тут проще раз показать, чем много раз рассказывать.
(Кстати о листьях, японцы-синтоисты очень почитали растения и любили всякие деревья, цветы и листья. Дерево сакаки (клейера яп.) - скорее всего на картинке она - священно в синто, а из листьев митуна-касипа (мб это аралия пятицветная), возможно, пили саке)
Отрывки:
Правитель Нинтоку был тем ещё бабником, как и большинство его предков-мужчин, но в отличие от большинства из них выбрал себе в качестве первой и главной жены весьма ревнивую и непокладистую особо – принцессу Ива (она же Ипа-но Пимэ-но-Микото на старояпонском языке). И ему приходилось пускаться на хитрости, чтобы повеселиться с понравившимися женщинами и девушками, и о том, чтоб официально на ком-то ещё жениться, речи даже не шло. И всегда такой расклад, видимо, прокатывал, но как-то раз что-то пошло не по плану…
«…Потом решила как-то государыня устроить пир и отправилась в землю Ки, чтобы набрать листьев митуна-касипа. Государь же взял тогда себе в жены Ята-но Вакииратумэ. Когда государыня возвращалась обратно на лодке, наполненной листьями митуна-касипа, [некий муж], отбывавший трудовую повинность в ведомстве по доставке воды ко двору, который происходил из уезда Косима земли Киби, возвращался к себе на родину; на большой переправе в Нанипа он встретил отставшую от всех лодку [некой жены ], служившей в дворцовых хранилищах. Он сказал ей: «Государыня пребывает в таком спокойствии — наверное, она не знает, что государь взял в жены Ята-но Вакииратумэ и день и ночь развлекается с ней?»
Услыша такие речи, служительница хранилищ догнала лодку государыни и в точности передала то, что ей было сказано. Государыня пришла в великий гнев и ярость и побросала в море все листья митуна-касипа, что были в лодке. Вот почему это место называется мысом Миту. Не заезжая во дворец, она направила свою лодку вверх по каналу , проследовав по течению реки Ямасиро. В это время она пропела:
Вверх поднимаюсь
П о реке Ямасиро,
Где гора за горой,
Вверх поднимаюсь.
П о берегам реки
Дерево растет сасибу,
Дерево сасибу.
А под ним
Растет
Чистая камелия
С листьями большими.
Как те листья
Блестящие,
Как те листья большие —
Так и ты, мой господин…».
А дальше там была та ещё драма, от которой устали все придворные, и в итоге ухитрились помирить государя с государыней, но – как – я умолчу.
Помимо этого, как я и говорила, стихи Ива-химэ, посвященные супругу, вошли в сборник «Манъёсю». Вот некоторые из них:
«Так много дней прошло,
Как ты ушел, любимый,
Пойти ли в горы мне тебя искать,
Спешить ли мне к тебе навстречу,
Иль оставаться здесь и снова ждать и ждать?..»
и
«Пока живу, я буду ждать, любимый,
Я буду ждать, пока ты не придешь,
О, долго ждать!
Пока не ляжет иней
На пряди черные распущенных волос...».
(Изображение императора Нинтоку, хотя на самом деле так одевались в эпохи Нара и Хэйан, а ближе к периоду Кофун изображение Юряку выше)
Не меньшим бабником был и потомок Нинтоку – император Юряку. Только, если Нинтоку в целом со своими женщинами обращался бережно и всех помнил, то Юряку тем же похвастаться не мог.
«…Ещё, уже в другое время, государь совершал путешествие и прибыл к реке Мива. У реки была девушка, которая стирала белье. Она была очень красива. Государь спросил девушку: «Ты чья?». Отвечала: «Меня зовут Пикэтабэ-но Акавико». Государь повелел: «Не выходи замуж. Вскоре призову тебя». Сказав так, вернулся во дворец.
Акавико почтительно ждала государя, и так прошло восемьдесят лет. И тогда Акавико подумала: «Много лет прошло, пока я ждала повеления государя. Тело стало худым и увяло, надежды больше нет. Но если не покажу, как я ждала, не смогу побороть печаль». Подумав так, она приказала поставить сотни столов с подарками и пришла, чтобы преподнести их [государю]. Государь же уже забыл о своем обещании. Он спросил Акавико: «Как тебя звать, старуха? Зачем ты пришла?» Акавико отвечала: «В такой-то год и месяц я получила повеление государя и почтительно прождала восемьдесят лет до сегодняшнего дня. Теперь я стала старой, и надежды больше нет. Но я пришла затем, чтобы ты увидел мое [верное] сердце».
Государь был очень удивлен: «Я уже забыл об этом. Но ты оставалась верной мне и ждала меня, попусту растратив свои лучшие годы. Я очень сожалею». В глубине сердца он задумал взять ее в жены, но поскольку она была очень стара, не смог жениться на ней. Жалея ее, он подарил ей песню. В песне говорилось:
Под дубами,
Под запретными дубами
В Миморо —
Девушка, запретная
Как дубрава.
И еще он спел так:
Поле Пикэта,
Где роща молодых каштанов.
Была б она молода —
Я бы спал с ней.
Но она состарилась.
Слезы Акавико промочили рукава ее красных одежд. В ответ на песню государя она спела так:
В Миморо стоит
Священная изгородь.
Долгие годы служила [богам].
На кого положиться мне,
Служительнице богов?
И еще она спела так:
В заливе Кусака —
Растут лотосы,
Цветущие лотосы.
Люди, молодые телом, —
Как ненавижу я вас!
После этого [государь] щедро одарил старуху и отослал ее домой…».
Стихотворение из «Манъёсю», авторство которого приписывают Юряку, тут тоже показательно:
«Ах, с корзинкой, корзинкой прелестной в руке
И с лопаткой, лопаткой прелестной в руке,
О дитя, что на этом холме собираешь траву,
Имя мне назови, дом узнать твой хочу!
Ведь страною Ямато, что боги узрели с небес,
Это я управляю и властвую я!
Это я здесь царю и подвластно мне все,
Назови же мне дом свой и имя свое!».
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Скажу честно, хотя объёмы там небольшие, я пока ни то, ни другое не дочитала до конца, ограничившись тем, что мне было необходимо для заметки. В «Кодзики» это два первых свитка и частично третий, в «Манъёсю» – первые два. Но я уже под впечатлением.
Из хорошего тут то, что ни один поклонник японских мифологии, истории и поэзии не уйдёт обиженным. Красоту стихов из «Манъёсю», думаю, я смогла передать даже несколькими приведенными стихотворениями, и, в отличие от стихов в «Кодзики», они в основе своей понятны и близки даже современному читателю.
С «Кодзики» в этом смысле всё куда сложнее, потому что многие песни-ута там архаичны и порой с трудом вообще передаются переводу, а смысл может быть довольно туманным. И, скажу честно, первый свиток читать было тяжело – чистая мифология, архаика, туманная география и практически не читаемые для тех, кто не упарывается по Японии и японскому языку, имена в 5-7 слов, а то и больше. Это было слишком даже для меня.
Но, начиная со второго свитка, где речь идёт про мифического императора Дзимму и его потомков, становится чуть полегче, по крайней мере, уже больше понимания, что вообще происходит. Я почитывала параллельно с «Кодзики» «Нихон сёки», о чём ничуть не жалею – мне это очень помогло. Короче, это произведение читать сложно, но, как по мне, оно того стоит, потому что это основа основ для понимания Японии, японцев и их истоков. А «Манъёсю» читать и вовсе «легко и приятно». Так что всем самым смелым рекомендую ознакомиться и с тем, и с другим. А тем, кто не хочет уходить на такую глубину – только «Манъёсю». Думаю, не пожалеете.
Если понравился пост, обязательно ставьте лайк, подписывайтесь и жмите на колокольчик, иначе следующие мои посты могут из-за особенностей Пикабу пройти мимо вас. Тем более что два следующих поста о Японии я собираюсь для расширения аудитории публиковать в других сообществах. Там и рассказ об истории поведу дальше, и какие-то новые особенности и моменты этих двух произведений раскрою. Так что давайте не будем терять друг друга. Если кто-то что-то из этого читал, обязательно пишите в комментах, как это было, и зашло ли вам)
(Для тех, кто досюда долистал, интересный спойлер: в центре танцует Амэ-но удзумэ, но она там не просто танцевала, а устроила тру-стриптиз))
Персы являлись главным врагом Восточной Римской империи на протяжении столетий. Это была огромная держава, сопоставимая по мощи с самим Римом. Вплоть до начала VII века обе империи находились в состоянии регулярных конфликтов, протекавших с переменным успехом для каждой из сторон.
В данной статье мы рассмотрим персов через призму ромейского военного трактата конца VI века — «Стратегикона» Маврикия (этот источник уже разбирался ранее, поэтому при желании можно обратиться к предыдущим публикациям).Хотелось бы подчеркнуть что источник далек от объективности, поэтому необходимо отдавать себе отчет в том что некоторые моменты являются явными преувеличениями, очернениями со стороны Маврикия.
Народ персов порочен, лицемерен и раболепен, но любит свою родину и хранит ей верность; властителям подчиняется из страха. Вследствие этого терпеливо переносит тяготы и войны ради отечества. Стремясь достичь многого из задуманного прежде всего разумом и полководческим искусством, персы отдают предпочтение боевому строю, а не безрассудной отваге и опрометчивости. Выросшие в жарких краях, они легко переносят неудобства, связанные со зноем, жаждой и нехваткой продовольствия. Грозные при осуществлении осад, они еще более грозны, когда сами подвергаются осаде; имеют особую способность скрывать невзгоды, мужественно переносить превратности судьбы и обращать их в свою противоположность. В переговорах несговорчивы, поскольку сами не просят даже о том, что обеспечивало бы их собственное спасение, но выжидают, что им будет предложено их врагами.
Перед нами яркая и эмоциональная характеристика персов как народа, с его особыми чертами, обусловленными государственным устройством, климатом и военной традицией. В частности, Маврикий подчёркивает склонность персов к порядку и строгой организации боевого строя — черту, характерную для высокоорганизованных государств, какими, безусловно, являлась Персидская империя.
Вооружены панцирями и кольчугами, луками и мечами; превосходят все воинственные народы в стрельбе из лука — скоростной, но не сильной. Продвигаясь навстречу сражению, располагаются лагерем в фоссатах(укрепление); когда время сражения приближается, окружают себя рвом и надежным частоколом, однако обоз за этим частоколом не оставляют, а ров используют как прибежище в тяжелых обстоятельствах во время сражения. Предпочитают не выгонять лошадей на пастбище, а собирать корм для них вручную.
Фактически Маврикий указывает на то, что персы использовали передовые для своего времени средства защитного и наступательного вооружения, а также уделяли большое внимание укреплению лагерей и логистике.
В сражении выстраиваются тремя равными частями, то есть средней, правой и левой; в средней части максимально до 400 или 500 отборных солдат. Глубину строя не устанавливают определенной величины, но стараются разместить кавалеристов каждой тагмы в первую и вторую линии в качестве фаланги и сделать фронт боевого построения однородным и уплотненным. Запасных лошадей и обоз размещают неподалеку, позади боевого порядка. В условиях сражения с противником, имеющим на вооружении копья, стараются выстроить боевой порядок на неудобных пространствах и использовать луки, так чтобы вследствие неудобства местности контаты, нападающие на них, оказывались бы разрозненными, и их можно было бы легко отразить. Любят оттягивать момент боя не только накануне дня сражения, став лагерем в труднодоступных местах, в особенности если они знают, что их противники хорошо подготовлены и многочисленны, но и в ходе самого боя предпочитают наносить удары главным образом в знойное время и в самые жаркие часы, чтобы солнечный зной и оттяжка времени уменьшали отвагу и пыл их соперников; в боевое соприкосновение вступают сдержанно и осмотрительно, продвигаясь шаг за шагом равномерным и уплотненным строем.
Здесь Маврикий подробно описывает особенности боевого построения персов. Из других источников известно, что они, как правило, выстраивались в одну линию, разделённую на три части, при этом центральная была наиболее сильной. Особенно интересным является замечание о том, что сложная местность выгодна конным лучникам и крайне невыгодна копейщикам: последним сложно сохранять плотный строй, а при его нарушении эффективность атаки и защиты от стрел резко снижается.
В данной статье мы рассмотрели характерные черты персов и особенности ведения ими боевых действий. В следующей части серии будет разобран вопрос противодействия этому противнику.
P.S. Я особенно ценю разделы, посвящённые обычаям и способам ведения войны различными народами, поскольку именно в них наиболее ярко проявляются их культурные и ментальные особенности. Вместе с тем следует помнить, что автор трактата нередко преувеличивает, сознательно очерняет противника или иным образом демонстрирует собственную субъективность и предвзятость.
Не стоит относится к изображениям в данной статье как к исторически достоверным. Это скорее общая иллюстрация воина. Цель которых помочь читателю представить общий вид воинов.
Вероятно, наиболее известными воинами Ромейской державы (Византии) являются катафракты.
Они имеют долгую и богатую историю, однако среди прочих родов войск их всегда отличало именно количество и качество снаряжения. Арабские авторы, к примеру, описывают их как воинов, сверкающих с головы до пят и сидящих на конях, также облачённых в защиту.
В данной публикации мы познакомимся с описанием катафрактариев из источника X века — «Стратегики» Никифора Фоки.
Быть же такому отряду из катафрактов-кавалеристов; иметь же им и следующее снаряжение. Каждому мужу-бойцу носить кливаний(ламелярный панцирь). Кливаний же пусть имеет рукава до локтей. От локтей носить наручи, имеющие они сами, и полы клибания прикрыты от грубого шелка и хлопка быть в толстых «пакетах», насколько возможно сшить их. И сверху кливаниев носить накидки с грубого шелка и хлопка. А из-подмышек выходить их рукам. Рукавам же их висеть сзади на их плечах(имееются ввиду стеганные рукава). Иметь же им и железные шлемы, укреплённые, чтобы прикрывать их лица двойными и тройными слоями толстым прикрытием, и только глазам их виднеться. Носить же им и поножи.
Иметь же им и крепких коней, защищённых катафрактами либо из войлоков и склеенных ремней вплоть до колен так, чтобы все тело коня не было видно, разве что его глаза и ноздри (точно так же и у ног от колен и ниже же защищены и открыты); либо иметь кливании, сделанные из буйволовых кож, и груди коня, от верха ног и ниже иметь им разрезы для свободного движения их ног. Иметь же им [катафрактам] и щиты для отражения снарядов.
Пусть же имеют катафракты такое оружие: железные палицы(булавы, шестопёры), имеющие цельножелезные головки(а головки их пусть имеют острые углы, чтобы быть им [головкам] трехугольными или четырехугольными, или шестиугольными), или даже другие железные палицы, а у некоторых — парамирии(сабли). Все же среди них пусть имеют ещё и мечи. И железные палицы, и парамирии пусть они сжимают в своих руках, а другие же железные палицы пусть имеют либо на своих поясах, либо на седлах. И первая линия, то есть ῥάχτη, вторая, и третья, и четвёртая пусть имеют подобное оснащение, а с пятой линии катафракты с боков чтобы стояли таким образом: один пикинер, один палиценосец или даже из ножных парамирий, и таким образом вплоть до замыкающих пусть они будут.
"Стратегика" Никифор Фока 10 век, перевод А.К. Нефёдкина
На вопрос о стёганой защите, упомянутой в тексте, крайне рекомендую обратить внимание на статью Г. В. Баранова «Об одном типе неметаллической защиты византийской армии», где подробно рассматривается данный элемент вооружения.
Данная публикация имеет своей целью, в первую очередь, ознакомить читателя с источником. В дальнейшем мы попробуем шире раскрыть тему снаряжения катафрактариев Ромейской державы.
Я обещала продолжить рассказ о том, как в конце VI века Китай вновь объединился, и вот этот момент настал. И на этот раз речь пойдёт о Северных династиях, и о том, что из них выросло. Читать эту часть не обязательно, но точно познавательно и, возможно, даже интересно.
В одном из прошлых постов (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 8. «Империи шёлка») я упомянула, что сяньбийская Северная Вэй развалилась в 535-м году на Восточную (534-550) и Западную Вэй (535-554), а те, в свою очередь, превратились в Северную Чжоу (557-581) и Северную Ци (550-577), но не поделилась тогда подробностями. А надо бы. Вот в той книге – «Империи шёлка» – упоминался император Западной Вэй Вэнь-ди (535-551), чья жизненная история там, впрочем, сильно искажена. На самом деле он не обладал реальной властью (всем заправлял генерал Юйвэнь Тай), был женат первым браком на леди Ифу, а потом развёлся с ней по настоянию генерала, чтобы жениться на дочери печально известного жужаньского кагана Анагуя, однако следующим правителем стал его сын от первой жены – Фэй-ди (551/552-554), который, впрочем, тоже во всём подчинялся Юйвэнь Таю и долго на своём месте не продержался: генерал его сверг и на его место посадил его единокровного брата Гун-ди (554-557).
Дочери от второй жены у Вэнь-ди были тоже. И с учётом того, что понаписал Хакимов, ирония тут кроется в том, что трон, в конце концов, перешёл к зятю Вэнь-ди, только не потому что у него не было сыновей и не по доброй воле этого императора – просто одна из его дочерей, принцесса Хумо, стала женой сына генерала Юйвэнь Тая по имени Цзюэ. Пока жив был сам генерал, всё было у династии Юань туда-сюда, но стоило ему умереть в 556-м году, как весной следующего года его племянник Юйвэнь Ху организовал свержение, а спустя время и время убийство Гун-ди. Новым императором при этом он сделал Юйвэнь Цзюэ, в чём, надо думать, брак этого парня с Хумо им обоим очень пришёлся кстати. Так вот прекратила своё существование Западная Вэй и начала – Северная Чжоу.
Что касается Восточной Вэй, то она оказалась ещё недолговечнее, чем Западная, и поправить ею успел всего один человек – Сяо Цзинь-ди (534-550), которого тоже императором сделал генерал, только другой – Гао Хуань, и история этого государства развивалась зеркально. Император реальной властью не обладал, всем заправлял генерал, а после его смерти один из его сыновей, Гао Ян, низложил императора и сам стал править под именем Вэнь Сюань-ди (550-559), основав тем самым Северную Ци. Ещё два года жизни новый правитель подарил прежнему лишь по той причине, что Сяо Цзинь-ди был женат на его сестре, а императрица Гао любила своего мужа и всячески его оберегала. Но однажды брат вызвал её во дворец, а, когда она уехала, потому как отказ мог усугубить положение, подослал к бывшему императору убийц, которые расправились и с ним, и с его сыновьями. Да и после смерти Сюань-ди ему, несмотря на пышные похороны, покоя не дал – останки Сяо Цзинь-ди будто бы по его приказу выбросили в реку Чжан.
Не удивительно, что ещё Вэнь-ди и Юйвэнь Тай возмутились таким событиям и начали войну с Северной Ци. Разумеется, у них тогда ничего не получилось, но начало борьбе было положено. Удивительно, что это государство так долго продержалось, потому что мало того, что Западная Вэй, а потом и Северная Чжоу закорешались с тюрками, о чём я в прошлый раз упомянула, так ещё и правители в Северной Ци были так себе управителями.
(Изображение Вэньсюань-ди XVIII века)
Вот, к примеру, сам Вэнь Сюань-ди – поначалу провёл реформы, так, чтобы по полной обеспечить страну и деньгами, и рабочей силой, сколотил мощную армию, лично вёл войска в бой, пока воевал то с Западной Вэй, то с тюрками, то с киданями, то с жужанями, вмешивался во внутренние дела Западной (она же Поздняя) Лян, приказал историку Вэй Шоу (506-572) написать историю Северной Вэй (тут надо отметить, что сам император происходил из ханьской аристократии, но себя почему-то предпочитал причислять к сяньбийцам, а Северная Вэй, как мы помним, тоже была сяньбийской).
Вэй Шоу, к слову, написал историю и Северной, и Восточной Вэй, объединив своё повествование в «Вэй шу» («Книга Вэй» или «История Вэй»), но сделал это так, что подвергся критике за предвзятость и выставление предков многих знатных людей в невыгодном свете (из-за этого даже книгу его прозвали «Книгой Мерзостей» (кстати, на китайском по системе Палладия это пишется как «Huì shū»)), из-за чего на него наклепали доносов и несколько раз заставляли книгу переписать, пока всех всё не устроило. А вообще ему повезло, что он так легко отделался.
Потому что году этак в 555-м фляга у императора начала посвистывать всё конкретнее и конкретнее, что приводило к странным, а порой и жестоким поступкам как в частной жизни (так якобы он из ревности приказал суициднуть бывшему своей наложницы, а потом и саму наложницу изрубил в капусту и получившееся притащил на пирушку, чем конкретно шокировал собравшихся), так и в государственной (ему, например, пришло в голову оставить в стране только одну религию, он провёл публичные дебаты между буддистами и даосистами, присудил победу первым, а вторым велел стать буддийскими монахами, отказавшиеся остались без головы, буквально. Даосизм был запрещён). Про флягу, кстати, шутка с двойным дном – потому что вдобавок ко всему прочему Вэнь Сюань-ди начал беспощадно бухать, что только усугубило состояние и его, и Северной Ци.
В конце концов, алкоголизм, похоже, и свёл его в могилу, остановив тем самым его безумства и жестокости, и у власти оказался его сын под именем Фэй-ди (559-560), который, впрочем, долго там не продержался, потому что его дядька Гао Янь убил первого министра Ян Иня, на котором держалась вся Ци в то время, и сверг самого юного императора, которого потом приказал убить, ибо ему было пророчество, что Фэй-ди может вернуть себе трон. Узурпатор взял себе имя Ци Сяо Чжао (560-561) и под ним тоже продержался всего-ничего, потому что по какой-то странной иронии судьбы на охоте упал со своей напуганной кроликом лошади, слег с переломом ребра и вскоре после этого умер.
Уже на его преемнике Учэн-ди (561-565) государственная система Северной Ци начала конкретно идти по одному месту, потому что правитель, как это часто бывало, больше интересовался пьянками-гулянками, и даже его добровольная передача трона сыну – Гао Вэю (565-577) в этом плане стране никак не помогла, потому что тот оказался правителем ещё более некомпетентным: при нём административный аппарат стал трещать по швам, расточительство и казнокрадство достигли небывалых масштабов, а армия ослабла из-за того, что он в 572-м казнил полководца Хулю Гуана, в результате чего Ци начала терпеть одно поражение за другим. Гао Вэй при этом оказался настолько безответственным поцем, что в критический момент скинул бремя правления со всеми проблемами на сына – Гао Хэна (577), а сам попытался сбежать на юг в Чэнь.
Ну и «без лишних предисловий: мужчина умер» – потому что войска Северной Чжоу в то время совсем не бамбук курили и вскоре взяли столицу Северной Ци – Ечэн, вместе с Гао Хэном, а один из их генералов захватил и Гао Вэя, да притащил его в бывшую столицу. Поначалу император Северной Чжоу У-ди, походу, не знал, что с ними всеми делать и даже деликатно с ними обращался, но потом отдал приказ об уничтожении не только двух последних императоров, но и многих других представителей рода Гао. В общем, так Северная Ци и встретила свой конец. А вот Северная Чжоу успела провести до своего уничтожения несколько очень интересных лет. Кстати, о ней.
Юйвэнь Цзюэ под именем Сяо Минь-ди в 557-м проправил меньше года, т.к. был свергнут и убит всё тем же своим родичем – Юйвэнь Ху, который на его место поставил другого сына Юйвэнь Тая – Юя под именем Мин-ди (557-560). Но и тот у него очень скоро стал вызывать опасения, и мнительный Ху своего подопечного траванул. Но молодой император перед смертью успел сам назначить наследника – своего брата Юйвэнь Юна, который и стал тем самым знаменитым императором У-ди (560-578). Юйвэнь Ху вынужден был принять такой поворот событий и ничего не стал с этим делать, видимо, полагая, что сможет без проблем управлять 17-тилетним парнем, но не тут-то было.
Поначалу У-ди и впрямь вёл себя тише воды и ниже травы, но на деле тщательно готовился и спустя годы всё припомнил родичу, заключил его под стражу, а потом отдал приказ о казни, после чего его власть уже ничего не ограничивало.
Ещё до того У-ди заключил союз с Тюркским каганатом и даже женился на дочери Мукан-кагана (553-572), что здорово ему помогло в борьбе с Северной Ци. Хотя, надо признать, у правителей Северной Чжоу и Ци было немало общего. Вот У-ди, с одной стороны, боролся с роскошью (доходило до полного безумия вроде разрушения слишком шикарных дворцов), а с другой тоже устроил диспут между представителями разных конфессий, только победу присудил не буддистам, а конфуцианцам, а даосистам отдал второе место. В итоге в 574-м году и даосизм, и буддизм были запрещены, и в стране начались религиозные гонения. И на фоне вот этого всего император ещё всячески пытался наставлять на путь истинный своего сына от супруги Ли, но получалось не очень.
В 577-м году Северная Чжоу, как я и сказала, захватила Северную Ци, а потом начала готовиться схавать и Чэнь на юге. Чэнь тогда спасли два обстоятельства – во-первых, то, что тюрки вдруг смекнули, что союзник уж что-то чрезмерно усилился и дружить с Чжоу перестали.
Новый правитель тюрков Татпар-каган (572-581) принудил её заключить довольно для неё невыгодный мирный договор, согласно которому чжоусцы вынуждены были тюркам отправлять по 100 000 шёлковых тканей ежегодно и кормить за счёт казны тюркютские «посольства» в составе нескольких тысяч человек. Именно Татпар-кагану принадлежит процитированная в книге Хакимова «Империи шёлка» фраза – «Только бы на юге два мальчика (Северная Чжоу и Северная Ци) были покорны нам, тогда не нужно бояться бедности». Вдобавок к этому в 578-м, когда Северная Ци была покорена, Татпар начал против ослабленной Чжоу войну, поддержав бежавшего к нему Гао Шаои. Отпор им дать чжоусцы толком не смогли, потому что У-ди внезапно заболел и умер, что и стало вторым обстоятельством, временно спасшем Чэнь. А тюркюты вдоволь награбили северный Китай, неуспешно попытались захватить Цзюцзюань, но потом ушли. Вот такая вот печальная история про «дружбу народов».
Трон Северной Чжоу унаследовал тот самый неугомонный сын У-ди под именем Сюань-ди (578-579), который, несмотря на все старания бати, нормальным так и не стал. Не понятно, что творилось в его голове, но меньше, чем через год после своего воцарения он передал трон уже своему сыну Цзин-ди (579-581), а в 580-м году умер. Цзин-ди был ещё совсем ребенком, и потому, понятное дело, ничего не мог поделать с надвигающимся крахом империи.
В том самом 581-м году власть захватил в свои руки влиятельный чиновник Ян Цзян, отец главной супруги Сюань-ди, которую звали Ян Лихуа. От неё у чокнутого императора была лишь дочь, принцесса Эин, но Ян Цзяна это ничуть не смутило. Он вынудил маленького императора подписать отречение в его пользу, а потом устранил не только самого беднягу Цзин-ди, но и изрядно подвыпилил весь род Юйвэнь. Правительство ему подчинилось, армия тоже. Так прекратила своё существование Северная Чжоу и началась яркая, но недолговечная империя Суй (581-618), а Ян Цзян вошёл в историю как очередной император Вэнь-ди (581-603).
(Портрет первого императора Суй)
И вот он-то крепко взялся сначала за свою новую империю, а потом и за соседние. В первые же годы он перенёс столицу из Чанъаня в построенный неподалёку Дасин, отдал приказ о ремонте Великой Стены, отбил атаки тюркютов под руководством сначала Амрака (581), преемника Татпар-кагана, а потом Бага-Ышбар-хана (581-587), причём второй даже вроде как временно признал себя вассалом Суй (584 год). Хотя Суй-тюркютские войны продолжались вплоть до 602-го года и стали одной из причин распада Тюркского каганата на Западный и Восточный.
Отчасти именно война с тюркютами могла повлиять на неудачи в походах Суй против Чэнь в 581-582-х годах. Но Вэнь-ди не намеревался сдаваться. В 586-м году он начал строительство Великого канала, который соединил Хуанхэ и другие речные системы на севере страны с реками Хуайхэ, Янцзы и с южными провинциями, да ещё вдобавок раскрыл заговор среди своих военных, а годом позже покорил маленькую Позднюю Лян (555-587). И уже в 588-м объявил Чэнь войну. И уж на этот раз её ничто не спасло. Сюань-ди из Чэнь умер ещё в 582-м году, а его наследник, Хоу-Чжу, он же Чэнь Шибао (583-589), оказался не в силах противостоять мощной северной империи. В 589-м году войска Суй взяли Цзянькан, а императора пленили и увезли в Дасин, где он относительно неплохо жил, пьянствовал и умер в 604-м году. Последнее сопротивление в Чэнь очень скоро было подавлено, и так страна, благодаря Вэнь-ди, впервые за несколько столетий объединилась под властью империи Суй. Именно в годы службы, а затем правления Вэнь-ди происходят события сегодняшних рассказов
«Гуляка и волшебник» и «Посол Чэньского двора»
Время действия: VI век н.э., ок. 570-589гг.
Место действия: Северная Чжоу, империя Суй.
Интересное из истории создания:
Новелла «Гуляка и волшебник» была написана уже знакомым по прежней заметке (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19. «Путь к Заоблачным Вратам»: «Чжан Лао» и «Белая Обезьяна») автором эпохи Тан Ли Фуянем (ок. 775-833). Кстати, я там ошибочно написала его личное имя как «Фуян», а звали его именно 李復言 – Lǐ Fùyán. «Ли» – одна из самых распространённых китайских фамилий, иероглиф означает буквально «Слива», а личное имя я бы перевела как «Продолженная речь», символичное имя для писателя. К слову, это было его придворное имя.
Оригинальное название сегодняшней его новеллы «Ду Цзычунь» (а точнее «杜子春傳» «Dù Zǐchūn Chuán», что можно перевести как «Повесть о Ду Цзычуне»), которую я в прошлый раз тоже ошибочно назвала почему-то романом (и дала не вполне точный перевод, понадеявшись на других, да, мне очень стыдно😔 Такие ошибки – цена за самостоятельное написание постов без помощи ИИ-шек. В следующий раз постараюсь быть внимательнее). На самом деле «Гуляка и волшебник» очень небольшое произведение, однако одно из самых известных в библиографии Ли Фуяня.
Для сборника его перевел Александр Александрович Тишков (1921-1982), советский литературовед и переводчик. Причем переводы рассказов из этого сборника он, похоже, сделал ещё в 1960-м году. К слову, им же был сделан перевод новеллы «Белая обезьяна», о которой я рассказывала в прошлый раз. Кстати, помимо художественных произведений, он писал собственные книги и статьи, в т.ч. о русской поэзии и даже по вопросам шахматной композиции.
Рассказ «Посол Чэньского двора» намного меньше, но не менее выразителен. Его предположительно написал Хоу Бо, и, похоже, первоначально этот рассказ с некоторыми другими входил в сборник «Записи, рождающие улыбку» (но это тоже не точно). Название как бы намекает на то, что это был сборник именно юмористических рассказов. О самом Хоу Бо почти ничего не известно, даже, точно ли это было его настоящее имя, и какие точно произведения и в какой конфигурации он после себя оставил. Его имя фигурирует в различных литературных сборниках эпохи Сун, но без каких-либо подробностей, и невозможно даже наверняка сказать, в какую эпоху он жил. Лично я полагаю, что «Хоу Бо» – это псевдоним, точно не знаю, какими иероглифами это записывали, но есть три интересных варианта – «𠯜伯», что переводится как «Смеющийся дядька», «厚伯» – «Толстый дядька» и «侯白» – «Разбойник», хотя это я считаю наименее вероятным, в те временам таким обычно не шутили.
Перевод делал академик РАН, советский и российский китаист, один из крупнейших специалистов по литературе Китая, стран Дальнего Востока и Центральной Азии Борис Львович Рифтин (1932-2012), долгая история жизни которого тоже полна интересных деталей. Например, в 1960-х он, окончив восточный факультет ЛГУ, попал на доп обучение в Пекинский университет, и у него даже был китайский псевдоним – Ли Фуцин (李福清), а в 1990-х годах он работал на Тайване. Работы этого человека известны и высоко оценены не только в России, но и за рубежом.
(Б.Л. Рифтин)
О чём и отрывки:
Первая история о том, как один молодой лентяй и разгильдяй, не умеющий обращаться с деньгами, привлёк внимание очень странного деда и получил огромный куш. Да настолько большой, что поначалу даже не понял, насколько, а потом сам же всё нелепо потерял. И всё это под соусом мистики и бэд-трипов.
«…В последние годы династии Северная Чжоу и в первые годы династии Суй жил некий Ду Цзычунь, молодой гуляка. О своем доме и имуществе он и не думал, жизнь вел праздную и разгульную, пристрастился к кутежам и быстро промотал свои богатства. Родственники отвернулись от Цзычуня, потому что он не хотел работать.
Однажды зимой в драной одежде и с пустым брюхом слонялся он по улицам Чанъани; день клонился к вечеру, а Цзычунь еще ничего не ел; идти было некуда. У западных ворот Восточного рынка, страдая от холода и голода, он остановился и, взглянув на небо, тяжело вздохнул.
К нему подошел старик с клюкой и спросил:
— Почему ты вздыхаешь?
Цзычунь высказал старику свои печали, кляня родственников за бессердечие, и на лице его отразились все волновавшие его чувства.
— Сколько тебе нужно денег, чтобы жить без нужды? — спросил старик.
— Мне было бы довольно тысяч тридцати — пятидесяти, — отвечал Цзычунь.
— Маловато, — заметил старик.
— Сто тысяч.
— Маловато.
— Миллион.
— Маловато.
— Три миллиона.
— Теперь, наверно, хватит, — сказал старик. Он вынул из рукава связку монет и передал ее Цзычуню. — Это тебе на сегодняшнюю ночь, а завтра в полдень я буду ждать тебя в подворье персов на Западном рынке. Смотри не опоздай!
На другой день Цзычунь пришел в назначенное время. Старик дал ему три миллиона и исчез, не назвав даже своего имени.
Став богатым, Цзычунь снова принялся за кутежи, полагая, что дни нищеты больше не вернутся. Он обзавелся добрыми конями, дорогими одеждами и вместе со своими сотрапезниками проводил время в веселых домах, пел и плясал, нисколько не заботясь о будущем.
Через два года деньги кончились. Богатые одежды и резвых коней пришлось продать и заменить их более скромными. Вскоре на смену последнему коню появился осел, а когда и его не стало, пришлось ходить пешком; Цзычунь стал беден, как прежде. И снова, не зная, что ему делать, он поплелся к воротам рынка, вздыхая и ропща на свою судьбу. Послышались шаги, появился старик и, взяв Цзычуня за руку, воскликнул:
— Что случилось? Ты снова гол и нищ! Скажи, сколько тебе нужно денег, и я помогу тебе.
Цзычунь, устыдившись, не отвечал; несмотря на все настояния старика, он лишь смущенно молчал.
— Завтра в полдень приходи на прежнее место, — сказал старик.
Преодолевая стыд, Цзычунь явился в назначенный час и получил десять миллионов. Еще до этого он решил изменить образ жизни и, занявшись каким-нибудь делом, превзойти знаменитых богачей древности. Но как только в его руках оказались деньги, он позабыл о своих благих намерениях и, как в былые времена, предался удовольствиям. Прошло года три, и он стал беднее, чем прежде. Однажды на старом месте он опять встретил старика. Не в силах побороть стыд, Цзычунь закрыл лицо и хотел удалиться. Но старик ухватил его за край одежды и сказал:
— Худо обернулись твои дела. — Затем дал тридцать миллионов и добавил: — Если это тебя не излечит, значит бедность твоя неизбежна.
Цзычунь подумал:
«Я вел беспутный образ жизни, часто бедствовал, но никто из родственников не помог мне. Совсем чужой человек трижды выручил меня из беды; как я смогу отблагодарить его?» И, обращаясь к старику, он сказал:
— Этих денег мне хватит, чтобы заняться достойным делом, обеспечить всем необходимым бедных родственников и выполнить, таким образом, свой долг. Я глубоко вам благодарен, и, как только мои дела наладятся, я сделаю все, что вы скажете.
— Этого я и хотел, — ответил старик. — Устраивай свои дела, сын мой! Мы встретимся в пятнадцатый день седьмого месяца будущего года под двумя можжевельниками, у храма Лао-цзы.
Так как большинство родичей Цзычуня жили к югу от реки Хуай, то он купил десять тысяч му плодородной земли в пригородах Янчжоу, возвел там большие дома, а поблизости от главных дорог построил более ста загородных домиков, где и поселил бедных родственников. Устроив брачные дела племянников и племянниц, он перевез на кладбище предков останки родственников, покоившиеся в других местах. Тем, кто помогал ему, он воздал должное, а также свел счеты с недругами. Закончив дела, он отправился к месту встречи со стариком, так как срок уже наступил.
Старец сидел в тени можжевельника. Вместе они поднялись на пик Юньтай, углубились в горы и, пройдя более сорока ли, увидели прекрасный храм, каких на земле не бывает. Сверкающие облака парили над пришельцами, взлетали ввысь испуганные журавли. В среднем зале стоял огромный котел более девяти чи в высоту, в котором варилось снадобье. С одной стороны котел охраняли зеленые драконы, а с другой — белые тигры; красные отблески огня играли на окнах и стенах. Вокруг котла собрались девять фей.
Приближался заход солнца, и старец, сняв свое простое платье, облачился в одежды жреца и желтую шапку. Затем он дал Цзычуню три белых шарика, велел проглотить их и запить кубком вина. Цзычунь повиновался, и старец, расстелив у западной стены тигровую шкуру, посадил его лицом к востоку.
— Сиди молча, — предостерег он Цзычуня, — даже если увидишь богов и дьяволов, посланцев ада, диких зверей или своих близких, изнемогающих под пытками, знай, что все это лишь видимость. Ты же не двигайся и не бойся, — никакого вреда тебе не будет. Хорошенько запомни мои слова…».
Второй повествует о феерическом фиаско посла империи Чэнь в ранней Суй, и я просто не могу не процитировать этот рассказ целиком:
«Чэньский двор отправил посла со свадебными дарами к суйскому правителю. Тот ничего не знал о красноречии посла и велел мудрому Хоу Бо встретить его в старой одежде, прикинувшись человеком низкого звания. Посол принял Хоу Бо за бедняка и отнесся к нему крайне неуважительно: говорил с ним лежа, повернувшись спиной и испуская дурной дух. Хоу Бо вознегодовал в душе. Посол спросил:
— А что, дороги ли у вас кони?
Хоу Бо, желая ему отомстить, ответил:
— Кони бывают разные, и цены на них не одинаковы. К примеру, резвый, статный скакун с сильными ногами может стоить тридцать связок монет, а то и больше. Если конь на вид неказист, но годится для верховой езды, за него дают связок двадцать. Ежели тяжел, тучен, неуклюж, но годен возить поклажу, стоит четыре-пять связок. А уж если хвост дугой, копыта корявые и резвости никакой — лежит себе на боку да еще скверный дух испускает, — за такого и медной монеты не дадут.
Посол изумился до чрезвычайности и спросил у оборванца, как его зовут. Узнав, что перед ним сам Хоу Бо, он устыдился и попросил прощения».
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Рассказ про посла просто ржачный, да ещё, если его автор реально Хоу Бо, из разряда «Сам себя не похвалишь, никто не похвалит». Тут и добавить нечего, кроме того, что тема посольств и дипломатии не самая частая в рассказах в принципе, а в юмористических – тем более.
А вот рассказ «Гуляка и волшебник» меня реально впечатлил. Я давно его читала, и ещё тогда подумала, что вот оно – то, что надо для моей подборки. Потому что это настолько густая смесь абсурда, тревожных непоняток, мистики и до боли узнаваемых даже в наше время жизненных реалий, что прям бррр. Читаешь и ждёшь, где же там подвох, каким злобным колдуном, жрущим сердца глупеньких бывших мажорчиков, окажется этот дед?
И, разумеется, история пошла самым непредсказуемым образом. То есть кое-где видишь знакомые тропы, можешь примерно прикинуть, что там будет дальше, но это «Ой!» становится всё равно вот-это-поворотом и неожиданностью не только для героев, но и для читателя. А финал этой истории напомнил мне почему-то конец японской сказки про рыбака Урашиму, которая в детстве стремала меня до усрачки. Кому-то психотравму нанесла погребальная маска Го Сяна от телекомпании «ВИД», а мне – вот эта сказка.
В общем, на самом деле очень атмосферный рассказ, и с остальным сборником я всё ещё всем настоятельно рекомендую ознакомиться. И, к слову, следующая заметка будет про Японию, а следующая за ней – уже про конец империи Суй и начало империи Тан, и после этого я смогу полноценно перейти к рассказу о VII веке н.э.
Если пост понравился, обязательно ставьте лайк, жмите на "жду новый пост", подписывайтесь, если ещё не подписались, а если подписались, то обязательно нажмите на колокольчик на моей странице (иначе алгоритмы могут не показать вам мои новые посты), и при желании пишите комментарии. Или можно подкинуть денежку. Это можно сделать в разделе "донаты".
И вот я, наконец, добралась до обещанного романа. Исторической вводной сегодня не будет, её я подробно изложила в основной заметке (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12. «Дурак Ондаль и принцесса Пхёнган»), и на самом деле рекомендую с тем постом тоже ознакомиться, потому что это полезно для понимания исторического контекста этого произведения. Но и о нём самом мне есть, что сказать, так что поехали по плану.
(Заглавная иллюстрация из русского издания книги. Иллюстрации, судя по всему, созданы Т. Дюрер, и что ни говори, и они, и обложка оформлены великолепно, очень красиво и эффектно)
«Река, где восходит луна» Чхве Сагю
Время действия: VI в., ок. 560-590 гг. н.э.
Место действия: Когурё (современные КНДР и Республика Корея).
Интересное из истории создания:
Чхве Сагю (최사규, Choi Sagyu, р. 1957) – современный южнокорейский писатель, сценарист и режиссёр. Окончил факультет театра и кино Университета Донгук, после чего работал продюсером в рекламной компании Oricom, затем поднялся до генерального директора компании по производству анимации Seyeong, позже стал вице-президентом многонациональной компании Night Storm Media, а потом и генеральным директором JJ Pictures. И ещё он профессор факультета кино Университета Донсо. В качестве режиссера Чхве Сагю работал над короткометражками «Через века», «Слезы победы», художественным фильмом «Любовь в большом городе», а в качестве сценариста – над фильмами «Мать» (и, если это тот фильм, о котором я думаю, то это тот ещё треш), «Дурак Ондаль» и «Бизон».
В качестве писательского дебюта он написал и издал роман «Любовник, отказавшийся от регистрации брака». Первый же роман из дилогии «Река, где восходит луна» – «Юная принцесса» был издан то ли в 2009, то ли в 2010-м году, а второй – «Пхёнган и Ондаль» – вроде как в 2021-м. На самом деле оригинальное название романа просто «평강공주», т.е. «Принцесса Пхёнган», а «Луна, где восходит луна» (хангыль – «달이 뜨는 강», «Dal-i tteuneun gang») – название дорамы 2021-го года, снятой по данному произведению, и именно его издатели взяли в качестве основного, когда книга переводилась на русский язык. Издал, кстати, этот роман впервые (и пока только они) на русском языке «МИФ» («Манн, Иванов и Фербер») в 2023-м году. Переводчиком выступила Е. Дамбаева. И о переводе этом я ниже ещё скажу. Автор же, видимо, широко известен на родине, но в рунете информации о нём кот наплакал. Даже год рождения пришлось искать в корейском источнике.
(Постер к сериалу "Река, где восходит луна")
О чём:
Юная принцесса Пхёнган рано потеряла мать при весьма загадочных и трагических обстоятельствах, после чего возвысилась вторая жена её отца, короля Пхёнвона – Чжин-би. Сам король слишком занят был делами в стране, ибо в Когурё вечно всё было не слава богу: без конца происходят природные катаклизмы, особенно засухи, китайские государства Северная Чжоу, Северная Ци и даже Южная Чэнь без конца требуют покорности и дани, ждут удобного момента южные соседи – Силла и Пэкче, да и собственные аристократы из четырех сохранившихся родов Пяти Великих Кланов плетут интриги в угоду собственным интересам, не жалея ни своих, ни чужих, и используя все средства ради достижения собственных целей.
И, сказать по правде, не удивительно, что Чжин-би была настолько озабочена своей судьбой и судьбой своего сына, что принялась всячески подкапываться под принцессу и её родного брата Вона, считавшегося наследником своего отца. Ещё даже живы были те, кто застал жестокую междуусобицу после смерти короля Анвона, в ходе которой победу одержали сторонники Янвона, деда принцессы и её братьев. А когда перед глазами такие истории, рисковать не хочется никому, и королева принялась подминать под себя всю женскую половину дворца Анхак, не особо стесняясь в методах и надеясь, если и не выдавить Пхёнган, то хотя бы лишить её всякого влияния.
Но не тут-то было – хоть ей и было всего пятнадцать лет, принцесса умела не только хорошо думать и притворяться, но и правильно выбирать методы и моменты. Где надо, она, глазом не моргнёт, прежде чем кинуться на колени и разреветься, где надо – напишет письмо полезным людям или притащится лично, да и мечом, как оказалось, тоже могла начать размахивать. Свою кормилицу, госпожу Кэсон, обвиненную в краше гребня, она отбила у мачехи неистовыми слезами, оправдывая своё прозвище Плаксы, а ослабить позиции своей соперницы и её сторонников решила при помощи Ён Чонги, её дяди по матери, и вместе с тем главы клана Чонно, который не только прибыл в столицу ради встречи и беседы с племянницей, но и дал ей и её брату в наставники прославленного генерала Вон Гвана, а вместе с ним, считай, и кучу преданных ему людей.
И вот тут уж начался замес, ибо, защищая себя от интриг, Пхёнган невольно открыла тот ещё ящик Пандоры, попутно влюбляя в себя лучших воинов страны…и ещё известного на всю округу дурака Ондаля. И поди ж ты, именно он-то и пришёлся по сердцу самой принцессе. Что из этого вышло – предлагаю всем прочитать самим.
(Вероятно, реконструкция дворца Анхак)
Отрывок:
«…Охотники, которых раскидало по земле, нерешительно посмотрели друг на друга и закричали:
— Бежим!
Забыв про оружие и добычу, они побежали вон с поляны, но, к несчастью, выбрали направление в сторону кустов, в которых затаились принцесса и ее спутники. Им Чжонсу понял, что браконьеры сейчас наскочат на них, и, резко поднявшись в полный рост, закричал:
— Стоять! Наглецы! Как вы смеете нарушать закон и охотиться в личных угодьях короля!
Следом выскочили Ли Чжинму и Ким Ёнчоль. Для двух воинов королевской гвардии несколько браконьеров были легкой добычей, поэтому разбойники оказались связаны в мгновение ока.
Ондаль, который тихо наблюдал за воинами, вдруг приблизился к ним и схватил Ли Чжинму за руку.
— Не вяжи их. Отпусти.
Ли Чжинму почувствовал, что Ондаль пытается выдернуть из его рук веревку, и сделал резкое движение. Но веревка все равно оказалась у Ондаля.
— Ах ты, поганец! Ну-ка, склонил голову! Это личные угодья Его Величества! Хочешь принять наказание вместо этих воришек? — резко крикнул Им Чжонсу.
Но Ондаль и ухом не повел.
— Охота везде одинаковая.
— Что? Как ты смеешь?
Негодующий Им Чжонсу выхватил было меч из ножен, но тут вперед выступил Воль Гван и удержал разбушевавшегося воина:
— Его Величество занимается охотой не для забавы, а ради страны. Это еще один род военных тренировок.
— Эти люди просто хотели накормить свои семьи, они не хотели тебе зла, — внезапно заявил Ондаль, показывая пальцем на поникших охотников.
Заинтересованная принцесса не вытерпела и промолвила:
— Когда перед вами взрослый и почтенный человек, следует обращаться к нему вежливо и учтиво.
— Почтенный? Учтиво? Я такое не знаю. Хи-хи.
Ким Ёнчоль не смог сдержать смеха от простодушной манеры речи Ондаля:
— Ха-ха-ха. Посмотрите на него. Еще больший невежа, чем я.
Ли Чжинму попытался закрыть товарищу рот, но тот ударил его по руке.
— Фу, убери свою грязную руку! Что, уже и сказать ничего нельзя?
Не обращая внимания на их перебранку, Ондаль продолжал уговаривать генерала отпустить охотников. Принцесса мягко улыбнулась и снова заговорила с ним:
— «Почтенный» — это человек, которого уважают, а «учтивость» — это вежливость, понятно?
Ондаль неожиданно внимательно выслушал объяснения принцессы. Он вырос в горах и не знал ничего об этикете и обычаях, но дураком, коим слыл в народе, юноша не был. Люди презирали его за безграмотность и называли дураком. Но наивный Ондаль только радовался тому, что они заговаривали с ним, притворяясь дружелюбными.
— Тогда отпустите их, пожалуйста, почтенный человек! — вежливо обратился он к Воль Гвану, а затем добавил, обернувшись к принцессе: — Так?
— Молодец, ты хорошо умеешь слушать.
— Мама говорит, я хороший.
Теперь даже Воль Гван не смог удержаться от улыбки. Но затем, придав лицу строгое выражение, генерал предложил парню:
— Если я послушаю тебя и отпущу их, пойдешь со мной служить во дворце?
— Не хочу! — отказался Ондаль, не раздумывая ни секунды.
Обескураженный Воль Гван мягко продолжил, не повышая голоса:
— Если ты станешь настоящим мужчиной, сможешь защищать страну. Разве не хорошо?
— Мне сказали, нельзя становиться настоящим мужчиной.
Воль Гван растерялся:
— Кто? Кто так сказал?
— Как это кто? Моя матушка, конечно, — заявил Ондаль, абсолютно не смущаясь в присутствии великого генерала.
Воль Гван же, напротив, потерял дар речи от подобного ответа.
— Ты хотя бы понимаешь, что значит «настоящий мужчина»? — весело осведомилась принцесса.
Ондаль приблизился к ней и обнюхал ее:
— Эй, ты вкусно пахнешь.
— Паршивец! Как ты смеешь? — закричал Им Чжонсу, выхватывая меч, но принцесса остановила его:
— Он просто не знает правил этикета.
Воль Гван кивнул.
— Мне нельзя оставлять матушку дома одну и уходить надолго, — пробормотал Ондаль себе под нос.
Стоявшая близко принцесса расслышала его слова. Она поняла, что Ондаль переживает о матери, и прониклась участием.
— Мать Ондаля незрячая, а он очень заботливый сын, — пояснила Пхёнган недоумевающему Воль Гвану.
— А где твой хвост? Я слышал, что красивые женщины — это на самом деле лисы, которые превратились в людей, — спросил вдруг Ондаль, разглядывая принцессу сзади, и хотел было притронуться к ней, но его остановил Ли Чжинму:
— Паршивец! Ты все-таки хочешь умереть?
— Ха-ха-ха. Ну давай подеремся. Только — чур, без мечей!
Воль Гван громко расхохотался, чем заслужил удивленный взгляд принцессы. Ласково кивнув ей, он повернулся к Ондалю:
— Я хочу кое-что проверить. На этот раз твоим соперником будет обученный воин.
Навыки воинов королевской армии не сравнить со способностями обычных охотников. Ондаль, внезапно оказавшийся под мощной атакой, только избегал ударов, даже не пытаясь защищаться. От стремительных движений рук ломались ветки деревьев, и камни сыпались от ударов могучих кулаков. Скорость и разрушительная сила схватки с воинами очень отличались от давешней стычки с браконьерами. Однако через некоторое время Ондаль заметно освоился, и его движения опять стали уверенными и расслабленными. Казалось, он даже начал получать удовольствие, ловко уклоняясь от атак.
— Только посмотрите, как он двигается — одинаково хорошо использует обе руки, — пробормотал Воль Гван, словно разгадав сложную загадку. — Если такой освоит науку владения мечом, никто не сможет ему противостоять.
Внимание принцессы, увлеченно наблюдавшей за Ондалем, и без слов генерала уже давно перешло за грань простого любопытства.
В этот момент Ким Ёнчоль и Ли Чжинму неожиданно оказались повалены на землю. Оба воина с озадаченными лицами растерянно озирались, словно не понимая, что происходит. Кто они? Разве они не лучшие воины специального отряда Северных Мечей, защищающего северные границы Когурё?
— Это все потому, что вы совсем расслабились в последнее время, — побранил их Воль Гван. — А ну, быстро поднимайтесь! Или вы окончательно стыд потеряли?
Какой же позор! Это были непобедимые воины, которые гордились своим боевым искусством, каждый из них на поле боя стоил ста солдат. Во многих сражениях они не моргнув глазом противостояли тысячам врагов и возвращались домой с победой. Но что же это за ситуация? Похоже, Ондаль просто вымотал соперников тем, что бесконечно уклонялся от их атак. Им Чжонсу, не в силах больше наблюдать со стороны, ринулся было тоже на середину поляны, но Воль Гван ухватил его за плечо.
— Достаточно. Я увидел все, что хотел.
Движения Ондаля, выросшего в горах, напоминали проворством и ритмом поступь дикого зверя.
— Ты быстр и стремителен, как настоящий хищник. Однако если бы они намеревались причинить тебе вред и достали оружие, ты бы не смог справиться с ними. Уверен ли ты, что не хочешь начать изучать боевые искусства по всем правилам?
Ондаль снова упрямо покачал головой:
— А зачем мне учиться, как тыкать людей мечом? Больше делать нечего!
Дело не двигалось с мертвой точки. Воль Гван никогда еще не сталкивался с таким упрямцем.
— Разве плохо получать жалованье и усердно трудиться, защищая свою страну?
Ондаль притворился, что не слышит слов генерала, и помахал рукой в сторону охотников.
— Эй, вы чего пялитесь? Бегите быстрей!
Браконьеры закопошились, настороженно поглядывая на принцессу и генерала.
— Да, можете идти, — разрешила Пхёнган.
Получив позволение принцессы, охотники быстро поднялись и помчались в сторону леса, подталкивая друг друга. Ондаль радостно захлопал в ладоши.
— Спасибо, что отпустила!
— Ты даже знаешь, как благодарить. Какой молодец!
Непосредственность и простодушие Ондаля, с которыми он радовался за браконьеров, согрели сердце принцессы. Парень повернулся с таким видом, будто его дела здесь закончены, и собрался было уйти, но Пхёнган поспешно схватила его за рукав…».
(Постер к тому самому северокорейскому фильму «Сказание об Ондале» 1986-го года)
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Первый том я прочитала быстро и с упоением. Автор сделал упор не на любовную линию, как в оригинальной сказке, а на политические интриги, исторический фон и личные разборки, которые из первого и второго вытекали, и это, я считаю, был хороший ход. В первом томе даже мэрисьюшность принцессы Пхёнган не раздражала, а скорее вызывала снисходительную улыбку и «Не верю», да и то не всегда. Принцесса в первом томе выступала скорее серым кардиналом и особо не привлекала к себе внимания, и это удерживало историю от падения в пафосный бред о «мегасильной женщине», чем грешат и литература, и кино последнего десятилетия. Но вот дальше было хуже.
На втором томе я стала подуставать от всех этих бесконечных интриг, скандалов и расследований, потому что их было всё так же много, они всё так же долго тянулись, но теперь как-то не особо к чему-то вели. И автор не очень-то стремился дать читателю передышку. Вот то ли дело, например, классика в виде романа «Троецарствие» – автор обильно кормит интригами, да ещё накидывая китайских имён и названий выше крыши, но не забывает снять напряжение какими-нибудь простыми байками, мистическими или анекдотическими, или бытовыми, или даже морализаторскими, но интересно поданными. Тут этого нет. Тут есть странная любовная линия между Пхёнган и Ондалем.
Вообще я должна признать за Чхве Сагю всё-таки изрядную долю таланта. Мне в целом понравилось то, как он переосмыслил сказку, как изящно вплёл в своё повествование многие классические элементы этой истории. У меня, знакомой со сказкой, это вызвало почти восторг. Это реально было красиво сделано. Но вот с образом Ондаля вышло что-то странное…
Было примерно как с Зенобией из романа А. Ильяхова (кстати, тут можно прочитать о нём: История нашего мира в художественной литературе. Часть 72. «Зенобия из рода Клеопатры»), все в книге её нахваливают, какая она умная, смелая и вообще крутая правительница, но ты вот читаешь и всего этого в упор не замечаешь, а видишь прямо противоположное. Вот и с Ондалем вышло что-то подобное – все такие, мол, «да не, он явно не дурак», а я читаю и думаю – «Не, ну как же не дурак, когда дурак? Аутист точнее». Потому что он не просто вести себя прилично не приучен, он именно что не вдупляет социальных контекстов и болезненно привязан к своей матери. У него есть бытовые чуйка и смекалка, полезные для выживания знания, умения и навыки, даже эмпатия, благодаря которой он не вляпывается совсем уж по самые уши и поддается коррекции, но при этом он ограниченный, примитивный и упёртый, да ещё трусоват, непоследователен и довольно безответственен.
Автор переборщил с образом добряка и пацифиста, и тем самым ненароком взял завышенную планку, и его попытки дотянуть от исходного образа Ондаля до образа могучего генерала-патриота выглядели из-за этого натужными и неправдоподобными, а где всё-таки им можно было поверить, там получилось избито и жалко. И такой вот выбор супруга со стороны умной не по годам принцессы выглядит с одной стороны печально-реалистично (ведь девчонке всего шестнадцать лет), а с другой – той ещё кринжатиной и испанским стыдом. Ладно там, этот Го Гон из враждебного клана, но пускающего на неё слюни Им Чжонсу-то она чего продинамила? Да, это тоже было бы банально, но органично.
(Когда всё это читала во 2-м томе, не могла отделаться от вот этого мема, висящего перед моим мысленным взором)
А тут даже сама Пхёнган сомневалась – «А тому ли я дала-то?» А точно ли он ей в мужья подходит? И не дурак ли он часом в самом-то деле? Ей ради её мечтаний пришлось его буквально вытащить из уютной норки и из-под маминой юбки и ломать под свои хотелки. Хоть и из благих побуждений, но выглядело именно так. И не похоже, что это делало его счастливым. Да и её тоже. В общем, на мой взгляд, по средневековым меркам это странная и довольно позорная любовная история, а по современным – пример довольно нездоровых отношений, где один тянет другого, а другому неловко сказать «Хватит».
Отдельный пункт – это, собственно, перевод. Я не знаю, какая там за ним тёмная история скрывается, но у меня сложилось впечатление, что либо у них так себе переводчик (что вряд ли, училась она в приличном месте, сам текст выглядит в целом гладко, да вот только, походу, девушка не запаривается над культурой и историей Кореи и Китая так, как хочет показать), то ли переводчица просто в глаза не видела на самом деле корейский оригинал (либо видела, но одним глазком, чисто для сверки), а переводила с английского.
Например, моя рука обняла лицо, когда я несколько раз прочитала про кукурузу в Корее VI века и один раз про, мать её, картошку. Причём с кукурузой – характерная ошибка плохих переводчиков, которые, не заморачиваясь, так переводят слово «corn», тогда как в текущем контексте (и вообще в контексте исторических романов о Древнем и Средневековом Старом Свете) это слово корректно переводить как «зерно», а иногда даже как «пшеница» или «ячмень», потому что оно означает обобщенно злаковые. Что за «картошка» в оригинале и в англопереводе, я даже гадать не берусь. Может, конечно, и автор косякнул, но вряд ли. И точно переводческие косяки дальше.
Например, достаточно, даже не зная корейского, открыть карту из той же википедии, чтобы понять, что никакой Цинь во времена Пхёнвона уже не существовало, даже Поздней. На севере враждовали между собой Северная Ци (с которой граничила Когурё до 577-го года) и Северная Чжоу (с которой граница появилась в 577-м году из-за захвата Ци Северной Чжоу), а на юге установилась Чэнь. И всем им Когурё слало дань. И тут невозможно ошибиться, если уметь хотя бы пользоваться словарями и заморочиться, а не плюнуть, мол, и так сожрут, ибо весь прикол в том, что корейское слово «제» в зависимости от контекста переводится и как «Цинь», и как «Чэнь». И да-да, там речь именно про Чэнь (557-589).
Но третий из обнаруженных мной косяков – чисто лингвистический. Первые, по одной из версий, буддийские храмы Кореи, построенные около 375-го года, называют Ибульланса (ханг.이불란사, Ilbullansa) и Сонмунса (ханг.성문사, Seongmunsa), а не «Ибуланса и Чомунса». Кому-то может показаться, что это своего рода заклёпочничество с моей стороны, но лично я не очень доверяю переводчику, который даже «С» и «Ч» путает. Потому что это может искажать и другие слова, и так исказятся целые предложения, а, следовательно, весь контекст.
Корейский оригинал днём с огнем не сыщешь, так что я туда не смогла заглянуть. Но вот о том, что нашла, считаю нужным предупредить. Хотя это не все найденные мной ошибки, ещё, например, принцесса сущая пророчица, умеет рассказывать байки из времён Цин (1644-1912), а слово "개나리속"/Forsythia корректно на русский язык передаётся как "форсайтия", на крайняк "форсития(а/э)", если хочется передать звучание с английского, потому что данное растение названо в честь шотландского ботаника У. Форсайта. И это только то, что я, не копаясь особо, заметила.
В общем, первый том очень даже неплох, а второй том, на мой взгляд, конкретно просел. И мэрисьюшность принцессы там начала проступать уж очень отчётливо. В плане боёв и драк (да и не только) началось какое-то «анямэ». Логика, если в первом томе лишь иногда спотыкалась, во втором начала заметно прихрамывать. Хотя я всё равно не могу сказать, что книга плохая. Я от неё уставала, особенно на втором томе, но местами её было интересно читать, местами приятно, местами она вызывала и другие эмоции, и это я считаю показателем хорошего текста. Так что для меня чаша весов между «читать» или «не читать» всё же склоняется в сторону «Да, читать».
Вот мы и подобрались к рубежу VI-VII веков, полному для Китая великих событий, поистине изменивших ход истории, потому что именно в это время завершилась его многовековая раздробленность, и на этот раз – почти навсегда (короткий период раздробленности был в X веке, но, не считая его и смутного времени в начале XX века, ханьский Китай с начала VII века и до наших дней оставался единым государством). Как так всё получилось? А вот сегодня и начну рассказывать.
(Предположительно изображение одного из восьми даосских бессмертных по имени Чжан Голао. Причем он тут...можно догадаться дальше)))
И, пока писала и разбиралась, осознала, что я так толком ничего не поведала о южных династиях периода Северных и Южных династий, и некоторые рассказы из этого сборника дают мне прекрасную возможность это сделать. Стоило мне это осознать, как я решила разбить одну заметку на три одним хитрым образом. Так что сегодня я начну с довольно схематичного рассказа о Лю Сун и Южной Ци, но подробно постараюсь рассказать о Южной Лян и Чэнь.
Я упоминала о Лю Сун (420-479) уже в прошлых заметках (например, тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 80. «Летающая машина» Р. Брэдбери), но тогда ничего не прояснила. Это первая из южных династий, которая образовалась, когда прекратила своё существование Восточная Цзинь (265-420) – тогда переворот замутил полководец по имени Лю Юй (363-422), который заявлял, что происходит от чуского князя Лю Цзяо, младшего брата Лю Бана, основателя династии Хань. Ну раз такое дело, то тут уж сам б-г (кем бы он ни был) велел свергнуть ни на что толком не годного императора Гун-ди (419-420) и сесть на его место. По этому поводу рассказывают, что подосланные к свергнутому монарху наёмники сначала предложили ему выпить яд, но император отказался, мол, он буддист, а буддизм такое не одобряет. Ну пришлось всё сделать за него. Такая вот печальная история.
Дальше всё было не менее печально. Наследник Лю Юя Шао-ди (423-424) правил тоже всего-ничего, и потом, когда его место занял Лю Илун (424-453), он же Вэнь-ди, казалось бы, жизнь начала налаживаться в стране, но, видимо, император так был занят делами страны, что забыл, что надо ещё собственных сыновей воспитывать в духе, если не конфуцианства, то хотя бы буддизма. В итоге его сын Лю Шао сверг его и убил, продержался на троне несколько месяцев и вверг страну в новую пучину борьбы за власть и дестабилизации. Сменивший его Сяоу-ди (453-464) продержался целых 10 лет, но после него этот рекорд уже никто не побил, и закончилось всё тем, что Лю Чжунь (он же Шунь-ди; 477-479) отрекся от трона в пользу полководца Сяо Даочэна (479-482), который тем самым стал первым императором Южной Ци.
(Южная Лян в первые годы в границах примерно совпадала с Южной Ци)
И да, по меркам последующих династий Лю Сун была ещё долгоиграющей. Вот Южная Ци (479-502) продержалась всего двадцать три года. Причем история там была ровно та же самая, что в последний период Восточной Цзинь и всю Лю Сун – стоило помереть Гао-ди (тронное имя Сяо Даочэна) и его сыну Сяо Цзэ (483-493), как началась борьба за власть, и, свергнув Юйлинь-вана (494), а затем и его брата Хайлин-вана (494), их клану Мин-ди (494-498) устроил конкретную зачистку, выпилив неудобных родственников. Вдобавок без конца случались мятежи.
И на фоне всей это чехарды у власти не прекращались войны с Северной Вэй (386-535), правители которой, едва рухнула Восточная Цзинь, спали и видели, как сейчас возьмут и захватят ещё и южный Китай, который там какие-то неугомонные проходимцы захватили, сменяющие друг друга как вахтёры на посту. Не удивительно, что сын Мин-ди Сяо Баоцзюань (498-501), отличившийся жестокостью и непоследовательностью, был очень скоро свергнут и понижен посмертно в титуле, а возведенный на его место генералами его младший брат Хэ-ди (501-502) ненадолго стал последним правителем Южной Ци.
А не казнил бы людей направо и налево или хотя бы фильтровал бы базар этот Сяо Баоцзюнь, может, жив бы остался, ибо его убили собственные же генералы, когда к столице – Цзянкану (ныне Нанкин) – подошли войска мятежного генерала Сяо Яня, и Хэ-ди их принялся бранить за нерешительность (и, надо думать, обозвал трусами, раз они не выдержали уже и прибили его). В итоге город захватил Сяо Янь и, по сути, взял бразды правления в собственные руки. Сначала он, похоже, собирался оставить Хэ-ди в живых, но потом по совету чиновника Шэнь Юэ послал к нему убийцу, который передал предложение последовать примеру императора Гун-ди, но парень, походу, тоже был буддист, так что закончил аналогично. Вот так и сменилась Южная Ци Южной Лян.
(Император Лян У-ди)
Южная Лян (502-557) оказалась подолговечнее, но, видимо, отчасти потому что на севере случился кризис в Северной Вэй, и она развалилась на Западную и Восточную, и им стало совсем не до юга. Случилось это как раз в годы правления под именем У-ди Сяо Яня (502-549), и пока он был жив, как это часто и бывало, дела в новоиспеченной империи шли даже неплохо.
Несмотря на всю эту некрасивую историю с его приходом к власти (и другие не очень красивые истории), он, похоже, был не таким уж плохим человеком и довольно-таки умелым правителем. Видимо, сказывалась его приверженность буддизму, который он, по сути, объявил государственной религией в государстве Лян. Сяо Янь запретил жертвоприношения животных и даже пытался запретить смертную казнь, строил буддийские храмы и пагоды, тратя на это немалые средства, организовывал буддийские собрания, придерживался вегетарианства, не бухал, и писал не только стихи, но и комменты к буддийским сочинениям. Короче, был прошаренный буддист.
Кстати, кто играл в Emperor: Rise of the Middle Kingdom? Там один из героев, которых можно призвать – это Бодхидхарма (ок. 440-528/536 или даже 540). Так вот это реальный чел был, уроженец царства Паллавов в Индии (по одной из версий), 28-й патриарх буддизма и основатель чань-буддизма (дзэн), который внёс огромный вклад в развитие знаменитого монастыря Шаолинь. Согласно преданиям, ок. 475-го ещё прибыл по морю в южный Китай и проповедовал там, когда сменяли друг друга Лю Сун, Ци и Лян. Так вот Сяо Янь будто бы с ним встретился и имел беседу, которую ученики школы Чань записали и передавали из поколения в поколение.
(Бодхидхарма, изображенный Ёшитоши в 1887-м году)
И всё в целом было мило и замечательно в Лян где-то года до 520-го, когда племянник императора Сяо Чжэндэ (ранее усыновленный, им, а потом лишившийся этого статуса) свалил в тогда ещё Северную Вэй и там наплёл, что он незаконно смещенный наследник, и стал просить восстановить справедливость. Его там, конечно, послали и вернули на родину, где буддист-император его лишь пожурил и не стал наказывать. А зря.
И, несмотря на весь свой буддизм, У-ди сам нападал на Северную Вэй, и даже имел в этом деле успехи. Один из самых сомнительных проектов тогда – это строительство дамбы близ Шоуяна, благодаря которой удалось затопить, а потом захватить эту местность, которая ранее принадлежала южным династиям, но была потеряна в годы бездарного правления владык Южной Ци. При этом чуть позже по недосмотру дамбу прорвало, и погибло по некоторым данным около 100 тысяч человек. Позже, после развала Северной Вэй, У-ди прихватывал территории и у Западной, и у Восточной Вэй, но со второй в итоге заключил мир, а с первой нет. Но что-то ему это никак не помогло, когда случился мятеж Хоу Цзина.
Этот Хоу Цзин, недовольный тем, какая политическая обстановка и власть возникли в его родной Восточной Вэй, прихватил немаленькие территории и оттуда кошмарил и родную страну, и Лян, и без конца наё…обманывал и тех, и других, то вступая в союзы, то разрывая их. В конце концов, воспользовавшись моментом, он захватил столицу Южной Лян. Случилось это, в частности, потому что У-ди сначала недооценил опасность, а когда дооценил, додумался послать отбивать атаку того самого своего племянника – Чжэндэ…который перешёл на сторону Хоу Цзина и спустя время был им объявлен императором (и они даже породнились). Потом была долгая осада, борьба, договоры, их нарушение…И если коротко, ни с чем остались и дядя, и племянник. Потому что это Хоу Цзин.
Он захватил Цзянкан и дворец, заключил под стражу императора, а потом, по сути, уморив его голодом, правил страной вплоть до своей смерти в 552-м году. И Сяо Чжэндэ не пережил его и не намного пережил своего дядю. Об их встрече, кстати, когда Хоу Цзин захватил власть, рассказывается, что, встретившись с захваченным императором, Чжэндэ испытал лютейший приступ стыда и чувства вины да разревелся, на что У-ди сказал ему: «Ты всё ревешь и ревешь, но не слишком ли поздно тебе сожалеть?».
После смерти У-ди Хоу Цзин предпочёл сделать императором его сына Сяо Гана под именем Цзянь Вэнь-ди (549-551), а сам преспокойно себе продолжал всем рулить от его имени. И никто ему до поры, до времени не сумел помешать, ибо немногочисленные попытки проваливались – так, когда Сяо Чжэндэ составил было против него заговор, послав письмо двоюродному брату, послание его было перехвачено, а сам Чжэндэ убит. Произошло это в августе 549-го, примерно через 1,5-2 месяца после смерти У-ди. Практически мгновенная карма. Цзянь Вэнь-ди позже тоже был свергнут и убит (причём избавились и от его сыновей), а новым императором Хоу Цзин сделал Сяо Дуна, правнука У-ди, который, впрочем, на своём месяце совсем недолго продержался и под давлением передал трон самому Хоу Цзину в 552-м году.
Но радовался он этому совсем недолго: в том же году некий генерал Ван Сэнбянь захватил столицу, а бежавшего Хоу Цзина позже прибили его же люди и прислали его засоленный трупак генералу Вану, который, кстати, на трон возвёл Сяо И под именем Юань-ди (552-555), сына У-ди. Тот почему-то не проявил никакого милосердия и приказал своего родича Сяо Дуна вместе с сыновьями в Янцзы утопить. Но карма настигла императора и на этот раз – Юань-ди потерпел поражение в войне с Западной Вэй, попал в плен и был казнён, что фактически привело к уничтожению государства Лян.
Правившие недолго после него Сяо Юаньмин (555) и Сяо Фанчжи, он же Цзин-ди (555-557) ничего не решали и фактически были марионетками в руках генералов и заинтересованных лиц. И история Лян закончилась точно так же, как и истории предыдущих южных династий – генерал Чэнь Басянь в итоге сместил Цзин-ди, а позже приказал его убить. Так погибла Лян, но родилась Чэнь.
(Император У-ди, он же Чэнь Басянь, и основанная им империя Чэнь)
Чэнь (557-589) стала последней из южных династий, но долговечностью и стабильностью она тоже не отличилась. Чэнь Басянь, который тоже почему-то не отличился оригинальностью и взял имя У-ди (557-559) проправил всего-ничего, и на его место пришёл племянник Чэнь Гэн под тронным именем Вэнь-ди (559-566), который со всем рвением бросился налаживать дела в стране и якобы даже просил оставлять открытыми двери в его спальню, чтобы ему могли в любое время приносить срочные донесения. И причины для этого у него были – страна его фактически была расколота и управлялась полунезависимыми военачальниками, а с севера хищно взирали на неокрепшую империю Чэнь владыки Северной Чжоу и Северной Ци. Вэнь-ди удалось и страну собрать воедино, прищучив или убив всех непокорных, и границы немного расширить на север. Но продолжать расширение пришлось уже его преемникам – Фэй-ди (566-568) и Сюань-ди (568-582). Правда, получалось у них не всегда хорошо.
Воцарение Фэй-ди не всем пришлось по нраву, и из-за этого опять разгорелась борьба за власть, только на этот раз выраженная в дворцовых интригах, которые легко могли помножить на ноль все достижения его предшественника. В результате Фэй-ди был свергнут, но жизнь ему сохранили, и он прожил ещё около двух лет. Хотя тут могла иметь место отложенная расправа, т.к. парню было всего около шестнадцати-восемнадцати лет на тот момент.
А новым императором стал под именем Сюань-ди его деятельный дядя, который правил достаточно долго и аккуратно, чтобы Чэнь ещё двадцать лет продержалась на плаву. Кстати, в годы его правления жил и плохо кончил один из героев сегодняшних историй – Оуян Хэ. Он находился на службе и служил верно, но почему-то осенью 569-го года император заподозрил его в нелояльности и намерении поднять восстание, и велел ему прибыть в столицу. Тут уж полководец заподозрил неладное, отказался выполнить приказ и в самом деле поднял мятеж. В итоге его притащили в Цзянкан в цепях и с позором казнили, оставив безотцовщиной его ставшего знаменитым впоследствии сына.
На фоне всего этого продолжались войны с северными династиями, и поначалу Чэнь в них даже преуспевала, расширив свои границ довольно далеко на север. Интересно тут то, что дипломатия Чэнь была выстроена таким образом, что, в основном, Чэнь корешалась с Северной Чжоу против Северной Ци. И я не знаю, почему они не учли тот факт, что у Северной Чжоу и так уже территории были огого, да ещё вдобавок они всё ещё дружили с тюрками из Тюркского каганата. Но когда Северная Чжоу подмяла под себя Северную Ци со всеми её землями, случился очень большой ой, потому что вдруг оказалось, что «в тесной уборной ни братьев, ни друзей»: Чэнь оказалась один на один с огромным и совсем даже недружественным государством, и уже зимой 579-го года Северная Чжоу обрушила на Чэнь свои армии, а та, несмотря на мужественную оборону, не сумела им противостоять и терпела поражения.
(Расстановка сил на 579-й год, когда Северная Чжоу успела и с Северной Ци расправиться, и поднакопить сил для продвижения на юг)
И, если бы не смерть императора в 580-м и кризис в самой Северной Чжоу, который завершился её падением и созданием империи Суй, Чэнь сдулась бы уже тогда. Ну а так…У них оказалось в запасе ещё восемь лет, чтобы подумать о своём поведении. Но о конце Чэнь и Западной Лян я расскажу всё-таки в следующий раз. А сегодня об удивительных и загадочных вещах, которые будто бы происходили во времена Южной Лян в рассказах:
«Чжан Лао» и«Белая Обезьяна»
Время действия: VI век н.э., ок. 502-519гг. – первый рассказ, и ок. 544-557гг. – второй.
Место действия: империя Лян и, возможно, первый год империи Чэнь.
Интересное из истории создания:
Автор рассказала «Белая Обезьяна» неизвестен. А вот рассказ «Чжан Лао» написал Ли Фуян (775-833), писатель эпохи Тан, который, похоже, специализировался на жанре чжигуай (т.е. «рассказы о чудесах», «рассказы о странном» или «записи о необычном»), в коем написаны и «Записки о поисках духов» (кстати, о них было тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 69.1. «Записки о поисках духов»). А если точнее, то он занимался тем, что собирал фольклорный материал и делал из него сборники рассказов. Его самым известным романом был «Ду Цзычунь» («Артист и волшебник»), позже переработанный в одноименный рассказ японским писателем Р. Акутагавой.
На русском языке рассказ «Чжан Лао» можно встретить как в сборнике «Танские новеллы», так и в сборнике «Путь к Заоблачным Вратам. Старинная проза Китая», где прочитала его я. Опубликован он был впервые, похоже, издательством «Правда» в 1989-м году. Составителем сборника выступил И. Смирнов, а переводы с китайского делала, в частности, синолог-литературовед О.Л. Фишман (1919-1986), о которой тоже есть чего интересного порассказать, но точно не сегодня. Скажу лишь, что один из сегодняшних рассказов представлен в её переводе.
(Ольга Лазеревна Фишман)
И, к слову, первым в этом сборнике идёт рассказ «Яньский наследник Дань», о котором я тоже когда-то делала пост (тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 50. «Дань, наследник царства Янь» и «Повесть о Великой стене»). В общем, я заранее рекомендую со сборником этим ознакомиться, потому что там собраны новеллы и рассказы Китая от древности (по крайней мере, со времен Западной Хань) и до эпохи Мин, и в рамках моей подборки это настоящее сокровище.
И ещё. Сомнение в датировках второго рассказа вызвано тем, что на самом деле сын полководца Оуян Хэ (о котором я писала и выше, и ниже), знаменитый конфуцианский учёный, поэт и каллиграф Оуян Сюнь (557-641) родился на, как минимум, 12 лет позже описанных событий, точнее периода, к которому их относят.
Кстати, знаменит он тем, что и своими трудами по теории и практике каллиграфии, и образцами каллиграфии оказал влияние на всю последующую манеру написания китайских иероглифов и стал классиком стиля кайшу («уставное письмо»), который на данный момент является самым распространённым стилем китайского письма. Уставное письмо стало наиболее популярным стилем каллиграфии и основой для печатных шрифтов. Современные шрифты типа Song, Ming и Кёкасё-тай восходят к образцам кайшу.
(Копия надписи на фонтане, образец кайшу Оуян Сюня)
О чём и отрывки:
Во времена первого императора династии Лян в Янчжоу жил старпёр-огородник по имени Чжан Лао. Жил себе, копал земельку, сажал овощи и не вызывал ни у кого никаких подозрений, несмотря на то что жил бедно и один. А зря. Ведь был у старикана Чжана один нихрена себе секрет. И вот вздумал его сосед Вэй Шу выдать замуж свою дочь, позвал, как положено, сваху и велел ей найти хорошего жениха. Сваха принялась за работу, а тут хренак – да выполз откуда-то Чжан Лао, зазвал её к себе, напоил винишком и давай расспрашивать про дочку соседа…
«…Услышав об этом, Чжан Лао очень обрадовался и стал поджидать сваху у ворот дома Вэй Шу. Когда та вышла, Чжан Лао зазвал ее к себе, угостил вином, закусками и сказал:
— Я знаю, что в доме Вэя есть девушка, которую собираются выдать замуж, а вам поручили найти жениха. Правда это?
— Правда, — ответила сваха.
— Я уже стар, — сказал Чжан Лао, — но дело у меня доходное — на пропитание и одежду хватает. Хочу, чтобы вы замолвили словечко за меня; если дело сладится, я в долгу не останусь.
Сваха выругалась и ушла, но Чжан Лао не успокоился и на следующий день снова остановил ее на дороге.
— Нет у тебя чувства меры, старик! — стала отчитывать его сваха. — Да разве дочь чиновника пойдет за старого огородника? Хоть они и бедны, но многие вельможи охотно бы породнились с ними. Ты не пара этой девушке. Разве я могу — в благодарность за вино, которым ты меня угостил, — позорить себя в доме Вэй!
— Ты только похлопочи за меня, — стоял на своем старик. — Если твои слова не подействуют, значит, такова моя судьба!
Ну, что было свахе делать? Побранилась она, но к Вэй Шу все-таки пошла.
— Ты меня ни во что не ставишь оттого, что я беден! — гневно воскликнул Вэй Шу. — Разве наша семья согласится на такое! Да как этот огородник смеет даже подумать о нас! Ладно, он и брани моей не стоит, но как ты решилась прийти с таким предложением?
— Конечно, я не должна была говорить это, — оправдывалась сваха, — но старик так на меня наседал, что я не могла не передать вам его слова.
— Скажи ему, — сказал Вэй Шу в сердцах, — пусть принесет пятьсот связок чохов, тогда отдам ему дочь.
Эти слова сваха тотчас передала Чжан Лао.
— Ладно, — ответил старик, а на другое утро подкатил на телеге к дому Вэй Шу — привез пятьсот связок.
— Я же пошутил, — удивился тот. — Но откуда этот огородник смог достать столько денег? Я был уверен, что у него их нет, поэтому так и сказал. За одну ночь он добыл такую огромную сумму. Что же делать?
Послал Вэй Шу слуг к дочери, а та, оказывается, согласна.
— Видно, судьба, — сказал Вэй Шу и тоже дал свое согласие.
Женился Чжан Лао на дочери Вэй Шу, но огород не бросил. Землю копал, сажал рассаду, овощи на базаре продавал. Жена его сама стряпала, стирала, никакой работой не гнушалась. Родня ее очень была недовольна этим, но не могла ей помешать.
Так прошло несколько лет. Стали родные и друзья бранить Вэй Шу:
— Правда, семья твоя обеднела, так разве нельзя было породниться с сыном какого-нибудь бедняка? Зачем было отдавать дочь за огородника? Если тебе она не нужна, услал бы ее куда-нибудь в далекие края.
На другой день Вэй Шу устроил угощение и пригласил дочь с зятем. За ужином напоил старика и намекнул ему на нежелательность его пребывания здесь.
Чжан Лао поднялся и сказал:
— Мы боялись, что вы будете горевать, если ваша дочь уедет далеко. А раз вам неприятно наше соседство, так нам нетрудно уехать. У меня есть хуторок у подножия горы Ваншань; завтра же утром мы переедем туда.
На рассвете Чжан Лао пошел прощаться с Вэй Шу.
— Если соскучитесь, — сказал он, — можете послать старшего брата проведать нас на южный склон горы, где приносятся жертвы небу.
Тут он велел жене надеть бамбуковую шляпу, усадил ее на осла, а сам пошел сзади, опираясь на палку. С тех пор никаких вестей от них не было.
Прошло несколько лет, и вот Вэй Шу как-то вспомнил о своей дочери: может быть, она обнищала и ходит в грязных лохмотьях? Захотел он узнать, что с ней, и велел своему старшему сыну Вэй И навестить сестру…».
Спустя примерно тридцать-сорок лет после этой истории, уже на закате Южной Лян, случилась другая история, с полководцем Оуян Хэ, который, служа своему государю, тех покарал, этих покорил, и всюду таскал за собой свою молодую и красивую жену. Как оказалось, тоже очень даже зря…
«В последние годы правления «Датун» династии Лян император послал полководца Линь Циня в южные области, где было неспокойно. Тот дошел до Гуйлина и разбил армии Ли Шичу и Чэнь Ди.
Другой полководец по имени Оуян Хэ достиг Чанлэ и покорил все племена, обитавшие в неприступных горах. С ним была жена — очень красивая белая женщина. Один из его военачальников сказал ему:
— Зачем ты взял в поход такую красавицу? В этих местах обитает дух, который похищает молодых женщин. Береги же свою жену!
Хэ сильно встревожился, ночью окружил дом войсками, а жену спрятал в тайных покоях под охраной десяти рабынь. Ночь выдалась темная, дул черный ветер, но до пятой стражи ничего не случилось. Охранники утомились и задремали. Вдруг налетело какое-то чудовище, и жена Хэ исчезла. Двери оставались закрытыми, и никто не понимал, куда она делась. Отправляться на поиски в горы было невозможно: в ночной тьме нельзя было увидеть собственную вытянутую руку. Но и с рассветом напасть на след не удалось.
Хэ сильно горевал, он поклялся не уходить из этих мест, пока не найдет жену; каждый день рыскал он во всех направлениях, забираясь порой очень далеко.
Прошел месяц, и однажды, на расстоянии ста ли от лагеря, среди густых зарослей он нашел расшитую туфлю своей жены; туфля выцвела от непогоды, но он ее все же узнал. Полководец сразу воспрянул духом и с удвоенным рвением принялся за поиски. Отобрав тридцать воинов и запасшись провиантом, он отправился в путь. Ночевали они в пещерах и ели под открытым небом.
Дней через десять Хэ и его воины прошли двести ли и наконец увидели на юге гору, заросшую таким густым лесом, какого они еще никогда не видели. Когда они подошли ближе, путь им преградила глубокая река, кольцом опоясавшая гору; они переправились через нее на срубленных деревьях. Сквозь густые заросли бамбука на отвесной скале мелькнуло что-то красное; слышались голоса и смех. Пробравшись через заросли виноградных лоз, воины очутились на этой скале и увидели прекрасные деревья, расположенные правильными рядами; меж ними росли невиданные цветы; внизу зеленела лужайка, мягкая, как ковер. Такой тишины и покоя они не знали на земле. К востоку возвышались каменные ворота, за ними пели и смеялись женщины в ярких шелковых одеждах. Увидев пришельцев, они замолкли, а когда Хэ и его воины приблизились, женщины спросили:
— Что вас привело сюда?
Хэ ответил. Женщины переглянулись и сказали:
— Твоя жена находится здесь уже более месяца. Сейчас она больна, но мы проведем тебя к ней…».
И хотя тянет дальше наспойлерить по полной, я воздержусь.
(Белее обезьян я не нашла)
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Одну из причин, почему стоит прочитать, я обозначила выше. Вторая состоит в том, что это реально захватывающие истории с непредсказуемым для западного читателя развитием и концом. Про Чжан Лао рассказ захватывает уже в самом начале. Особенно много домыслов у меня появилось по поводу того, как так вышло, что молодая девушка из не бедной семьи вдруг согласна оказалась стать женой мало того, что старика, так ещё и огородника. Есть у меня подозрения, что понравившейся ему девице Чжан Лао взял да и выложил всё начистоту о том, кто он такой, и пообещал, что поделится и с ней) Тут бы практически любая на её месте согласилась)) Ну или он был потрясающе обаятелен и убедителен, когда ему было нужно)
А ещё меня прикольнуло, что сюжет с огородником, который оказался тем, кем оказался, перекликается с главой из моего романа про травника, который оказался огородником) Соответствующий отрывок из романа можно прочитать на АТ в моих постах (ссылка тут на Пикабу в профиле или можно найти по прямому поиску). Эпизод вполне самодостаточный, но, может, кого-то и сам роман заинтересует. Пока не опубликован в бумаге, можно читать бесплатно.
Что касается истории про «белую обезьяну», то она вышла отвратительно-атмосферной, словно древний ужас прополз где-то рядом. Пожалуй, схожие ощущения у меня возникали иногда при прочтении «Хроник расхитителей гробниц» Сюй Лэя, хотя внешне вообще почти никаких сходств. Сам по себе сюжет, вообще говоря, почти канонический и очень распространенный в восточном фольклоре. Но детали…Что из себя на самом деле представляло названное «белой обезьяной», так раскрыто и не было. И вот это, пожалуй, самое главное, что роднит этот рассказ с великолепными романами Сюй Лэя – люди столкнулись с какой-то чертовщиной, а что это – да х его з, одно объяснение неприятнее и стрёмнее другого. И, хотя рассказ мне не очень понравился из-за моих личных загонов, атмосфера и вот это всё в нём переданы шикарно. Так что прочитать стоит точно.
И на сегодня это всё. О других рассказах будет в дополнительных заметках к этой, и я буду их перемежать ещё постами про Корею и Японию. Но это всё уже в январе.
И спасибо всем, кто за это время присоединился, поддерживал, и лайками, и донатами, всех, кто читал и обсуждал со мной книги, которые помогают разобраться в истории нашего мира. Всех с наступающим Новым годом и до новых встреч!
Всё ближе и ближе подбираемся к подробному рассмотрению VII века, и сегодня я, прежде всего, хочу поблагодарить человека под ником @hotspor за донат – огромное спасибо! Теперь я смогу дополнительной заметкой разобрать книгу «Река, где восходит луна», что и сделаю через ещё один пост. Следующий будет про Китай рубежа VI-VII веков, а сегодняшний – про Индию того же периода. И готовьте закуску и что покрепче, потому что без ста грамм в этом периоде индийской истории не разобраться…Но я всё-таки постараюсь и предлагаю присоединиться к попытке всем желающим.
И да, пока писала этот пост поняла, что всё настолько местами запутано, что, возможно, имеет смысл вперёд прочитать часть о сегодняшнем произведении, чтобы потом прочитать историческую часть. Но потом подумала, что справедливо и обратное - историческая часть может здорово прояснить, о чём там, собственно, в самом произведении речь. Так что тут каждый сам решает, каким путём пойти. В любом случае я постаралась всё изложить максимально чётко и понятно, насколько это вообще возможно, и мы начинаем.
В прошлых постах я уже упоминала, что VI век оказался не лучшим столетием для тогдашних жителей Индии – из-за внутренних проблем начала разваливаться некогда могущественная и обширная империя Гуптов, а с запада и северо-запада хлынули орды эфталитов (они же белые гунны), которые поназахватывали в Пакистане, Афганистане, северо-западной и западной Индии территорий и создали на них своё недолговременное государство. Ближе к середине-концу века индийские владыки подняли свои народы с колен и кто один, кто в союзах стали гнать эфталитов прочь, пока им это полностью не удалось. И после этого случилось то, что обычно и случается в таких случаях (когда верховной власти больше нет, а внешний враг повержен) – междуусобная возня, которая выражалась как в союзах, так и в войнах всех со всеми.
Я успела упомянуть о правителе Гуптов Будхагупте (ок. 475-495/500; тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 60.1 «Золотое пламя»), но после него от имени династии правили ещё три-четыре махараджи – Нарасимхагупта (495/500-530), Кумарагупта III (530-540) и Вишнугупта (540-550). Иногда между Будхагуптой и Нарасимхагуптой всплывает имя Вайньягупты (495/500-515), но кто это такой – непонятно.
(Слева изображен Нарасимхагупта, справа - богиня Лакшми. И не спрашивайте, почему она так странно сидит на лотосе)
А вот с Нарасимхогуптой всё ясно – он был сыном Пуругупты и внуком Кумарагупты I, так что однозначно относился к этой же династии и имел все права на власть. Сведения о нём и его правлении, впрочем, скудны настолько, что приходится опираться на рассказы знаменитого монаха-путешественника Сюаньцзана (602-664), который писал, что сначала Нарасимхагупта был должен дань правителю эфталитов Михиракуле, а потом уже тот спасался от царей Гуптов и Малвы, причем Нарасимхагупта будто бы пощадил его жизнь. Хотя что-то мне подсказывает, что всё это слегонца гонево, и ниже поясню, почему.
Не понятно до конца также и какой религии этот царь придерживался. Всё тот же Сюаньцзан утверждал, что махараджа был правоверным буддистом, построил огромную вихару высотой в 91м со статуей Будды внутри и вообще отрекся от трона в пользу сына, чтобы уйти в буддийский ретрит. Хз, насколько это правда, но факт в том, что в Наланде (а это был буддийский научно-учебный центр) была найдена его глиняная печать, где упомянута была и его жена Шримитрадеви (и там же потом нашли печати его сына и внука). Так что, если он буддистом и не был, то явно им симпатизировал.
(Битва при Сондани в 528-м году, в которой индийские правители одолели эфталитов Михиракулы)
И, если при Нарасимхагупте дела у Гуптов были ещё туда-сюда, то при его сыне Кумарагупте III некогда могущественное государство окончательно пришло в упадок. Причем не столько из-за эфталитов, сколько из-за дележки власти и влияния с местными же раджами. Значимая битва при Сондани произошла в 528-м году и завершилась победой индийской конфедерацией над Михиракулой, что остановило продвижение эфталитов на восток и вообще сильно пошатнуло их позиции. Только вот звездой той битвы был вовсе не правитель Гуптов, а правитель Малвы – Яшодхарман (515-545), сын Пракашадхармы из второй династии Ауликара (350-545). И после победы над эфталитами он решил, что времена изменились, и раз у Гуптов такие хиленькие цари, то ничто не мешает ему взять кормило судьбы в свои руки и начать передел карты Индостана, что он, собственно, и сделал. Есть даже версия, что Кумарагупта III не только не смог от него защитить свои владения, но сам погиб в битве с ним ок. 530-го года, после чего к власти пришёл последний правитель основной линии Гуптов – Вишнугупта.
Он считается последним правителем императорской династии Гупта, который использовал традиционные императорские титулы и выпускал золотые монеты. Но он тоже никак не смог замедлить, не то что остановить экспансию владыки Малвы, так что при нём Магадха как государство Гуптов неимоверно сжалось в размерах, хотя и не исчезло полностью. Что именно случилось после его смерти, ясно не до конца, но, судя по всему, Вишнугупта не оставил законных наследников, и Магадхой с центром в Паталипутре стали править т.н. Поздние Гупты, предположительно одна из боковых ветвей Гуптов, хотя есть мнение, что они себя причислили к Гуптам просто ради громкого имени. Тем не менее именно они управляли этими землями вплоть до 750-х годов.
Так что Яшодхарману удалось-таки перекроить политическую карту, но только не так, как он предполагал. После его смерти вся его новоиспеченная «империя» рухнула, а контроль над Малвой перехватила династия Маухари, которые бодались какое-то время за господство с Поздними Гуптами. В процессе этой борьбы как грибы после дождя поподнимали головы и правители других династий, чьи царства обрели или восстановили в той или иной мере независимость.
На юге вот-вот должны были вырваться из-под многовековой власти Калабхра (III-VIвв.) древние Чола, Пандья и Чера, севернее хорошо себя чувствовали и копили мощь Кадамба, Паллавы, Западные и Восточные Ганга (на месте коих потом выделились Калинга, Дакшина, Нала и Кондога), Чалукья и Андхра, на востоке процветала Камарупа, и уже существовал на севере Непал – о них почти всех мы ещё услышим. Но потом.
(Вот так примерно выглядела карта мира и Индии в 605-м году, за год до воцарения Харши. И схожим образом всё выглядело в 550-600-х годах)
А вот в центре сумели воспользоваться ситуацией цари из династии Ранние Калачури (550-625), подмяв под себя земли, которые когда-то принадлежали Вакатакам (ок. 250-510, это те, у кого в царстве Аджанта находилась) и Вишнукундинам. Таким ушлым, похоже, оказался Кришнараджа (ок. 550-575), который и создал своё довольно обширное королевство со столицей в Махишмати. Его сын Шанкарагана (575-600) и внук Буддараджа (600-625) тоже оказались ушлыми ребятами и тоже пооткусывали себе от пирога земель, прихватив и Удджайн (некогда столицу Гуптов, между прочим), что сделало их королевство довольно-таки обширным и сильным. И случайно помогли им в этом всём наши сегодняшние герои.
Передел продолжался и дальше до самого конца VI века и начала VII, когда процесс на несколько десятилетий остановился из-за того, о чём я скажу дальше. Откусили свой кусок раджи из династии Гурджара (позже известные как Гурджара-Пратихара), тогда ещё владевшие довольно небольшими землями и зажатые между как Калачури, так и Майтраками (475-776), правителями королевства Валлабхи, а также правившими Синдом представителями династии Рай (ок. 489-632), Маухари (ок. 510-606), взявшими под свой контроль Каннаудж (тогда Каньякубджа) и владыками Танесара (тогда Тханесвара) из династии Пушьябхути (ок. 500-647). И три из них связаны так или иначе между собой. Как? Сейчас объясню. А что сегодня не объясню, то дообъясняю позже.
(Я помню, что без родословного древа сам чёрт ногу сломит, поэтому вот накидала его)
Вообще династию Маухари в 510-м основал ещё носивший титул махараджа Хариварман, пользуясь упадком Гуптов, т.е. настолько не уважал формального сюзерена в лице вышеупомянутого Нарасимхагупты, что объявил себя равным (или почти равным) ему, и ему за это ничего не было. Сменил его сын Адитьяварман, и о годах и подробностях их правления точных сведений нет, но, вероятно, они тоже стали членами союза борьбы с эфталитами, что позволило им потом расширить свои владения и подкрепить свои права.
Кроме того, Адитьяварман женился на сестре Харшагупты (505-525) и дочери Кришнагупты (490-505), основателя династии Поздних Гуптов. Однако первым правителем этой династии, использовавшим титул махараджадхираджа, был его сын Ишанаварман, о котором по памятной надписи известно, что он-то как раз надавал по задницам эфталитам, а потом ещё Андхрам, Суликам (возможно, так обозначены Чалукья) и Гаудам (запомним этот факт). Всё это, надо думать, окончательно закрепило права династии на владение землями вокруг Каннауджа. Наследниками Ишанавармана стали Сарваварман и Авантиварман, которые расширили рубежи своего королевство от Танесара на западе до округа Наланда на востоке, а на юге до королевства династии Калачури.
Всё это делало наследника Авантивармана по имени Грахаварман, мягко говоря, завидным женихом. И прежде Маухари частенько, несмотря на соперничество, роднились с Поздними Гуптами. Но на этот раз система дала сбой и могущественные владыки из Каннауджа обратили свои царственные взоры на правителей Танесара, тогда ещё небольшого, похоже, даже полувассального (или вовсе вассального) государства под властью династии Пушьябхути (они же Вардхана). И вот тут-то начинается самое интересное.
Первые три царя Пушьябхути – сам Пушьябхути (ок. 500-525), Нара Вардхана (525-545) и Раджавардхана I (545-565) – личности если и не легендарные, то с кучей легендарных элементов в биографии. Позже станет ясно, о чём я. Но вот Адитьявардхана (ок. 565-580) был вполне себе реальным правителем, который хорошо устроился, женившись на Махасене Гупте, дочери Дамодары Гупты (560-562), царя Магадхи (так что не только Маухари были такие умные). Помимо этого, он хорошо понимал, что кто не воюет, тот…как бы это покультурнее, в общем, не имеет ничего, а только перед всеми кланяется. Так что он не забывал воевать и захватил регион Дасапура (Мандсаур, это в центральной Индии).
Примечательно тут то, что, похоже, именно владения Вардханов граничили с остатками царства эфталитов на северо-западе, коими всё ещё управлял предполагаемый сын Михиракулы Праварасена (ок. 530-590). И, по сути, в какой-то момент это стало исключительно их головной болью. Забавно ещё и то, что по одной из версий, жена Прабхакары Вардханы (580-605), сына Адитьявардхана, которую звали Яшомати, была дочерью того самого великого победителя эфталитов – Яшодхармана, и это, возможно, тоже помогло ему в жизни.
В ходе одного обсуждения у меня родилась версия, что именно Яшовати (если в самом деле была его дочерью, а я верю в такую возможность из-за сходства имён) могла принести остатки королевства Яшодхармана владыкам Танесара в качестве приданого и дать им возможность также претендовать на титул «царей Малвы» (на тот момент, похоже, Малва уже была лишь областью, а не королевством, причем поделенной между несколькими династиями, но титул её владельцев был очень привлекателен, очевидно, из-за того, что там располагался Удджайн, некогда столица Гуптов).
У этой Прабхакары и Яшовати родилось трое известных детей – сыновья Раджьявардхана и Харша, и дочь Раджьяшри. Именно Раджьяшри выбрал в качестве жены для Грахавармана его блистательный отец и правитель Каннауджа Авантиварман. Причина, судя по всему, как всегда, крылась в сложной политике между царствами: Авантиварман и сам был в тот момент не лучших отношениях с Поздними Гуптами под властью Махасенагупты (562-601), и совсем не хотел, чтобы они заключили союз с владыками Танесара. Так что сделал ход на опережение и сам заключил с Пушьябхути союз, скрепив его браком.
И ход этот по изумительной иронии судьбы стал роковым – когда умер сам Авантиварман, а потом и Прабхакара Вардхана, а Раджьявардхана, по некоторым сведениям, находился в походе против эфталитов, опасавшиеся последствий такого вот союза правители Девагупта (601-606) из династии Поздних Гуптов и Шашанка (ок. 600-625), владыка Гаудадеши, заключили свой междусобойчик и атаковали владения Маухари. В результате Грахаварман погиб, став последним царём этой династии, а Раджьяшри оказалась брошена в темницу. И…дальше начинается воистину геройская сага.
(Карта Индии после того, как Харша пришёл к власти и расширил наследственные владения)
Если коротко, то Раджьявардхана кинулся на помощь сестре, победил и убил Девагупту, но сам пал в бою с Шашанкой. Когда вести об этом дошли до Танесара, спасать сестру и мстить за брата кинулся уже Харша, и на этот раз сумел спасти из плена Раджьяшри, отбить Каннаудж и прогнать Шашанку, хотя борьба их длилась ещё не одно десятилетие. Но самое интересное тут другое…Каннаудж лишился своих правителей. И тогда, пользуясь родственной связью, новым владыкой Каннауджа объявил себя сам Харша. Ушлые вороны из династии Калачури успели кое-что прихватить на юге, пока длилась вся эта байда, но это не так уж сильно изменило баланс сил. Что его реально изменило, так это характер и амбиции самого Харши, ибо в последующие десятилетия он сделал то, что не удавалось никому со времен, как минимум, Яшодхармана (его возможного деда) – объединил под своей властью практически всю северную Индию. О судьбе его родных, его династии, о его восхождении и закате его империи рассказывается в поистине уникальном произведении
«Харшачарита»Банабхатты
Время действия: VI-VII-й века н.э., ок. 585-647гг. н.э.
Место действия: королевство Тханесвар и королевство династии Маухари, а затем Харши (современная северная и центральная Индия).
Интересное из истории создания:
Произведение это уникально тем, что представляет собой художественную биографию Харши (606-647), написанную его современником, да который не просто жил с ним в одно время, но и лично общался и с ним, и с его приближенными. А причина тому проста – Бана, он же Банабхатта (ок. 585-650) был астхана кави, то есть придворным поэтом данного правителя.
О самом Банабхатте, надо сказать, известно не так много. Частично детали его биографии раскрываются в начале той же «Харшачариты», но даже там в этом плане хватает белых пятен. Так, например, название его родных мест подробно не раскрыто, указано лишь, что его родная деревня называлась Притикута и располагалась на берегу реки Хираньявахи, но по описанию складывалось впечатление, что это где-то на севере Индии, возможно, даже в предгорьях Гималаев, либо на северных окраинах плато Чхота-Нагпур (ту реку иногда отождествляют с рекой Сон, притоком Ганга). На эти мысли наводило то, что поэт писал о снеге зимой (что, кстати, может быть связано с влиянием климатического пессима раннего Средневековья даже на климат Индии) и упоминал, что в его родных краях много ашрамов (обителей) и отшельников. К слову, сам Бана происходил из брахманской семьи и поступил на службу к Харше, когда оба они были ещё довольно молоды, предположительно, где-то между 606 и 612.
(Иллюстрация из 4-го цикла "Восточные пейзажи" Т. и У. Даниэллов, изображающая Дхуа Кунд, "Озеро Дыма", в южном Бихаре, водопады, которые получили свое название из-за туманного пара, поднимающегося от реки Као, когда она каскадом спускается к реке Сон)
И, видимо, свои самые известные произведения он написал именно в годы своей службы – собственно, «Харшачариту» (что переводится как «Деяния Харши»), «Чандисатаку» (сборник стихов, посвященный богине Чанди) и один из первых романов в мире «Кадамбари», который, впрочем, он дописать не успел, и это произведение после смерти Баны пришлось дописывать его сыну – Бхусанабхатте.
Все произведения Баны написаны были на санскрите и считаются образцами изысканного санскритского стиля. Надо полагать, что Бана считался одним из лучших поэтов своих региона и времени, и это косвенно подтверждается и тем, что его покровитель Харша и сам был поэтом и драматургом (его перу приписывают драмы «Ратнавали», «Нагананда» и «Приядаршика», о которых высоко отзывался китайских монах И Цзин, о котором, надеюсь, я позже ещё поведаю).
Впрочем, отношения между махараджей и его придворным поэтом, похоже, были непростыми, полными условностей и сложных иерархических нюансов, и о самой «Харшачарите» часто пишут, что в ней много восхвалений и мало истории. Я на эту тему могу согласиться, но с оговорками – в некоторых моментах у Баны просто не было причин врать по поводу фактов. Но трактовки – это да, это другой вопрос. Тем не менее «Харшачарита» считается первым индийским произведением, которое можно рассматривать как историческую биографию, и особенно она ценна своими бытовыми и природными описаниями.
О чём:
Однажды в Девалоке (мире богов) произошла сходка всевозможных божеств, полубожеств и мудрецов. И все они были заняты чтением вслух священных текстов и распеванием гимнов. И среди них был риши Дурваса, известный как своим необузданным нравом, так и легендарной способностью круто проклинать тех, кто его выбесил, независимо от того, кто это – человек, асур, нага или даже божество. Вот и в этот раз не обошлось без дурацкого инцидента: в ходе чтений Дурваса ошибся в произношении и с ужасом стал озираться, боясь, что сам Брахма мог заметить его оплошность. Но Брахма ничего не заметил. Зато заметила богиня мудрости Сарасвати, и, встретившись с ней взглядом, Дурваса заметил, что она усмехается.
(Изображение Девалоки, будто сошедшее со страниц кришнаитских буклетов, да ещё в плохом качестве...Но как по мне, неплохо передаёт атмосферу индуистского мира богов)
Возможно, Сарасвати вообще лишь подбадривающе улыбнулась ему, но её выражение лица недалекий старпёр, наделенный сверхспособностями, истолковал не иначе как презрительную насмешку над собой любимым и тут же разорался, обрушив в итоге на богиню проклятье, из-за которого ей предстояло отправиться в мир людей и провести там немало времени. Вся Девалока притихла от такого скандала, на Дурвасу подруга Сарасвати Савитри обрушилась с упрёками, но сама Сарасвати её успокоила и тонко опустила мудреца. Но что он ей ещё бы сделал? Ведь проклятье он на неё уже обрушил, и никто не смог его отменить. Даже Брахме пришлось печально вздохнуть и сказать, мол, «Мы обязательно встретимся, слышишь меня? Прости-и-и…».
И, вероятно, там, куда отправилась провожаемая богами Сарасвати, и впрямь была весна – потому что стояла жара и всё цвело. Боги удалились, оставив Сарасвати одну, не считая её преданной Савитри. Богини поселились в лесу и коротали время там вдвоём, пока однажды мимо не стала проходить пышная процессия – как оказалось то со свитой ехал не кто иной как Дадхича из рода Бхригу, сын самого знаменитого мудреца Чьяваны и принцессы Суканьи.
История этих мудреца и принцессы сама по себе заслуживает отдельного рассказа, но для этого тут не хватит места… Ладно, если только коротко – родители Дадхичи познакомились из-за того, что его матушка, будучи любопытной девушкой, ткнула палкой в странный муравейник…и попала прямо в глаз медитировавшему там Чьяване, который настолько отрешился от всего, что не заметил, как муравьи вокруг него накидали себе домик. Тык в глаз быстро привел Чьявану в чувство и порядком выбесил, так, что он, хотя не был там лютым как Дурваса, проклял мать, отца и весь род любопытной девчонки до седьмого колена. И чтобы его умилостивить, её отец Шарьяти не придумал ничего лучше, чем сказать – «Да забирай её и делай с ней что хочешь! Только с рода проклятье сними!». Это заставило Чьявану взглянуть уцелевшим глазом на девицу ещё раз, отметить, что она вообще-то очень даже ничего…и согласиться.
И вот их сын оказался тоже очень даже ничего. Настолько, что покорил сердце и нижние чакры самой богини Сарасвати, причём процесс этот был обоюдный. И вскоре Дадхича через свою поверенную, несмотря на всю свою женатость, договорился с богиней о свидании. В итоге они целый год прожили вместе, и Сарасвати, прежде чем вернуться в Девалоку, родила сына. А у того родились свои дети, а у того свои, а потом…Ну и так вплоть до Читрабханы и его братьев.
(Не совсем каноничное, но очень красивое изображение Сарасвати)
И я всё думала, а к чему вообще эта история и что она делает в биографии Харши? И когда будет про самого Харшу? И, дочитав до этого места, я поняла, что приёмчики мастера Ванцзу из моего собственного романа «Тусклый свет фонарей» задолго до меня изобрёл, блин, Банабхатта…Потому что Читрабхана – не кто иной, как его отец родной. И таким образом явно не от скромности умерший наш поэт заявил на всю страну, что он типа потомок богини мудрости и красноречия и одного из величайших мудрецов древности. Не кисло. После этого не знаешь уже, что ждать от этой истории. Потому что про предка Харши - Пушьябхути - он рассказал схожую байку: тот привечал мудрецов, они его втянули в какой-то стрёмный ритуал, после коего ему явилась богиня и наделила его и его потомков неимоверной крутостью.
Впрочем, во второй главе, Бана взял себя в руки и стал излагать более правдоподобные вещи – что его мать Раджадеви умерла, когда он был совсем маленьким, что в юном возрасте он покинул дом и уехал на учёбу (вероятно, кстати, в столицу), а вернулся на родину в возрасте четырнадцати лет, и в том же году умер его отец, что повергло его в величайшее горе. Но горе его не продлилось вечно, и спустя время парень начал вести разгульный образ жизни и, видимо, болтать что не надо. Так что одним жарким летом ему пришло письмо от доброжелателя, в котором тот сообщил, что Бану оклеветали, и настоятельно ему рекомендовал взяться за ум и отправиться ко двору владыки, что в итоге поэт и решился исполнить, дабы не усугублять положение отказом.
Харша встретил его прохладно, но на самом деле против него ничего не имел и вскоре оставил при дворе в качестве придворного поэта и осыпал всяческими милостями. Вернувшийся на время домой Бана об этом рассказал в семейном кругу, и тут один из его двоюродных братьев попросил поподробнее рассказать о самом махарадже. И Бана, из великой и полноводной как река Ганг благодарности, начал рассказывать, да чуть ли не с сотворения мира (всего лишь с основания рода Пушьябхути) всю историю своего господина. И истории там одна охренительнее другой…
Отрывок:
Долго ломала голову над тем, какой отрывок выбрать, потому что, как это часто бывает с хорошими насыщенными произведениями, выбрать что-то одно трудновато. В итоге я пришла к выводу, что самой эмоционально насыщенной вышла глава о смерти махараджи Прабхакары Вардханы, отца Харши. Поэтому привожу свой перевод нескольких фрагментов именно оттуда, и начну с того, где Харша, вернувшись в Танесар, предстал пред своим тяжело больным отцом:
«…Едва король издали заметил своего дорогого сына, охваченный непреодолимой привязанностью, он мысленно бросился ему навстречу и, приподнявшись на ложе, протянул руки и позвал его: «Иди ко мне, иди ко мне». Когда принц поспешно приблизился с покорно опущенным взглядом, он с силой поднял голову сына и, прижав его к себе, в своей нежности, казалось, погрузился в сердце лунного диска, нырнул в огромное озеро нектара, искупался в могучем потоке сока харичанданы*, был окроплен водами Гималаев.
Прижавшись руки к рукам, щека к щеке, закрыв глаза, из которых непрерывно текли капли, образующиеся на ресницах, он долго обнимал сына, забыв обо всех мучениях лихорадки. Наконец, когда его с неохотой отпустили, принц отстранился и низко поклонился;
Затем, поприветствовав мать, он вернулся и сел у ложа, с которого отец смотрел на него глазами, которые, казалось, поглощали его своим неподвижным, немигающим взглядом. Снова и снова он прикасался к нему дрожащими ладонями и, с трудом говоря — горло пересохло от болезни, — сказал: «Мальчик, ты такой худой». Тогда Бханди объяснил, что принц не ел уже три дня...».
* порошок жёлтого сандала
После этого больной правитель уговорил сына пойти и подкрепиться, но тот едва-едва притронулся к еде и позже вызвал к себе придворных лекарей:
«…он приказал своему носильщику принести известие о состоянии отца. Сходив и вернувшись, тот сообщил, что король остается в прежнем состоянии; тогда принц, в душевном смятении, отказался от бетеля*, и когда солнце начало садиться, созвал всех врачей для беседы наедине и с отчаянием в сердце спросил, какие шаги следует предпринять в таких обстоятельствах.
«Ваше высочество, — ответили они, — успокойтесь: через несколько дней ваш отец, как мы и прежде заявляли, вернется в надлежащее состояние и к безупречному виду».
Однако среди них был молодой врач из рода Пунарвасу по имени Расаяна, юноша лет восемнадцати, занимавший наследственную должность в царском дворе, и царь относился к нему как к сыну. Он в совершенстве овладел Аюрведой во всех её восьми разделах и, обладая от природы острым умом, прекрасно разбирался в диагностике болезней. Теперь он стоял молча, со слезами на глазах и унылым видом. Когда принц обратился к нему со словами: «Друг Расаяна, скажи мне правду, если ты видишь что-нибудь неблагоприятное», он ответил: «Завтра на рассвете, ваше высочество, я изложу факты»…»
* Бетель – это жвачка из бетелевых орехов (плодов арековой пальмы), листьев бетеля (вечнозеленое растение рода Перец) и гашеной извести, которую в Индии, на Шри-Ланке и в Юго-Восточной Азии использовали и как лекарство, и как развлечение (аналог курева и алкоголя в одном флаконе).
(Гияс-ад-Дин жуёт бетель, изображение рубежа XIV-XVI веков, хотя практика сохраняется до сих пор, несмотря на вредность и неэстетичность)
«…На рассвете принц спустился во двор и, несмотря на то, что конюх, приближавшийся к дверям дворца, держал наготове лошадь, пешком отправился в свои покои. Там в спешке он отправил одного за другим гонцов и быстрых всадников на верблюдах, чтобы обеспечить прибытие брата. Умыв (заплаканное) лицо, он отказался от туалетных принадлежностей, принесенных слугами.
Услышав от растерянных молодых принцев, стоявших перед ним, невнятный шепот: «Расаяна, Расаяна», он спросил: «Ну, друзья, что с Расаяной?», на что все они тут же замолчали. Однако, когда их стали расспрашивать дальше, они с печальной неохотой объяснили: «Ваше высочество, он вошел в огонь». Принц побледнел (до цвета пепла), словно обожженный внутренним огнем, и его ослепленное горем сердце, вырванное с корнем, отказывалось успокоиться. «Благородный человек, — подумал он, — предпочел бы вовсе не быть, нежели, подобно простому человеку, произносить нежеланные и неутешительные слова. Его великодушная натура, сохранившаяся в тяжелых обстоятельствах, подобно чистому золоту обрела еще больший блеск, когда он вошёл в огонь»…».
(Руины дворца на кургане Харш ка тила в Танесаре)
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Скажу сразу (хотя, наверное, надо было ещё раньше сказать…) – «Кадамбари» на русский язык перевели, а вот с «Харшачаритой» никто не заморочился, и мне пришлось её читать в англоязычном переводе Э. Б. Ковелла и Ф. В. Томаса 1897-го года. На самом английском тексте эта дата, думаю, особо не сказалась, но читать было всё равно тяжеловато, хотя и интересно. Очень не хватало сносок, потому что часто переводчики просто приводили индийские названия и термины без всяких пояснений, и, если какое-то слово часто повторялось, я не выдерживала и лезла в поисковик узнать, что же это такое. Но при этом в целом суть повествования была ясна и в какой-то момент начала даже захватывать. Думаю, кстати, моё внимание удерживало не в последнюю очередь то, что я уже примерно знала, ху из ху, и что там должно быть дальше, и для меня удовольствие, как обычно, крылось в деталях. А их там немало.
Вообще изложение у Банабхатты, с одной стороны, характерное для индийских авторов, особенно античных и средневековых, с другой не лишено своеобразия. Он подробно расписывает и сельские пейзажи, и то, как меняется природа в разные времена года, и важнейшие события в жизни королевской семьи, будь то рождение принцев, свадьба принцессы или похороны махараджи. А ещё он подробнейшим образом расписывает внешность некоторых людей)
Мы тут подняли с одной читательницей как-то разговор о привлекательных чертах Хосрова Парвиза, и меня в результате накрыло интересное озарение – в отличие от западных и даже китайских авторов, ближневосточные и индийские капец как акцентируют внимание не только на женской, но и на мужской красоте, и Бана в этом от остальных не отставал – его описания каждого значимого перса, окажись он хоть сколько-нибудь и важен, и красив, занимали порой по странице, без преувеличений. И эпитеты там, скажем так, нестандартные) Вообще это произведение стало для меня настоящим кладезем метких сравнений и выражений. Как вам, например, такое: «…В третьем месте, в пылу страстного соперничества, толпы рабов вели войну сквернословия…»?)) Если что, это было из описания свадьбы Раджьяшри и Грахавармана) А уж как Бана проехался в самом начале по плагиаторам – это вообще шедеврально)
Ну и что правда, то правда – на лесть и похвалу для господина Харши и его родни поэт красивых слов не пожалел, расписав их всех прекрасными, мужественными, мудрыми и добродетельными в сотнях изысканных строк. Понятное дело, вздумай он критиковать поступки своего покровителя, тот быстро перестал бы быть покровителем, но всё-таки это слегка задалбливало, и вызывало рукалицо. Впрочем, в плане построения и динамичности повествования эта история, как по мне, не сильно уступит современной прозе и сериалам…особенно индийским) Так что тем, что заинтересовался, и для кого английский язык не помеха, я бы рекомендовала с этим произведением ознакомиться, тем более что оно небольшое. Я сказала гораздо меньше о нём, чем хотела бы, потому что оно полно было для меня открытий или катализаторов для открытий, но заметка и так вышла большой, так что на этом я умолкаю подобно Шахрезаде, когда наступало утро.
Если пост понравился, обязательно ставьте лайк, жмите на "жду новый пост", подписывайтесь, если ещё не подписались, а если подписались, то обязательно нажмите на колокольчик на моей странице (иначе алгоритмы могут не показать вам мои новые посты), и при желании пишите комментарии. Или можно подкинуть денежку. Это можно сделать в разделе "донаты".
