Учёные Института цитологии и генетики СО РАН создали гибридные клетки человека, в которых есть фрагменты ДНК комара. Причём некоторые вставки по размеру были сопоставимы с целой хромосомой. Исследователи смогли заставить эти участки работать внутри человеческих клеток.

Эксперимент нужен, чтобы лучше понять, как человеческие клетки взаимодействуют с совершенно чужой генетической информацией. Полученные данные также планируют использовать для обучения нейросетей.

Человек и комар уже на уровне ДНК "научились" работать вместе. Marvel, ваш выход

https://science.mail.ru/news/55893-dnk-cheloveka-i-komara/
https://www.gazeta.ru/science/news/2026/09/01/29224429.shtml
https://www.kp.ru/daily/277811.4/5297384/

Почему историю Африки так принижают? Если подобные посты появляются и собирают одобрительные реакции, значит, такой взгляд кому-то близок.

Речь о посте «На полке» в сообществе «Юмор для всех и каждого»:

Посмотрите внимательно на количество одобрительных реакций. Полторы тысячи плюсов на сто семьдесят тысяч просмотров — не референдум, и я не собираюсь записывать каждого смеющегося в расисты: шаблон «пустой полки» гуляет по сети про всех, от британской кухни до нашей демократии. Но у этой версии есть второе дно — «национальная кухня» намекает на людоедство, — и держится она на допущении, что показать с этого континента и правда нечего. Вот это допущение и стоит проверить.

Мем говорит о трудах учёных, и к ним я вернусь. Но держится он не на библиографии, а на представлении, что учёным в Африке было неоткуда взяться «с начала времён». Поэтому предлагаю сначала коротко, не вдаваясь во все подробности, пройтись по истории Африки. А потом вернуться к вопросу: кому и зачем нужно представлять народы прародины человечества низкоинтеллектуальными и необучаемыми?

Для начала — о ком вообще речь. Полтора миллиарда человек, пять регионов, несколько языковых семей и больше двух тысяч языков: «Африка» — это не одна страна и не одна «раса».

Древность

Начнём, традиционно, с Египта.

Ещё когда наши далёкие предки, если верить историческим анекдотам, резались с медведями в нарды, египтяне уже варили пиво, занимались математикой и астрономией, составляли медицинские тексты и рассчитывали, сколько камня, зерна и рабочих потребуется для очередной грандиозной стройки фараона. Тутанхамон, правда, появился значительно позже великих пирамид, зато, по сведениям из совершенно надёжного источника, «был очень умён» — о чём нам поведал Вячеслав Бутусов словами Ильи Кормильцева.

Египетская цивилизация складывалась в IV тысячелетии до н. э., а объединённое государство возникло около 3100 года до н. э. Письменность, календарь, монументальная архитектура — в общем, скучать ребята явно не собирались.

Но Африка не заканчивается на южной границе Египта. Выше по Нилу лежала Нубия, на территории которой существовало царство Куш. Это не два названия одного государства в разные эпохи: Нубия — историческая область, а Куш — одно из её древних государств. В VIII веке до н. э. кушитские цари подчинили Египет и стали его XXV династией — теми самыми «чёрными фараонами». До нас дошли нубийские храмы и пирамиды: история здесь оставила вполне материальные следы. См. описание Джебель-Баркала и напатских памятников ЮНЕСКО.

Отдельной остановки заслуживает Мероэ — одна из столиц Куша, давшая название целой эпохе его истории. На территории нынешнего Судана здесь строили дворцы, храмы и царские пирамиды, обрабатывали железо и пользовались собственной мероитской письменностью. То есть перед нами не просто южная окраина египетского мира, а общество со своей политической и культурной жизнью. Пирамиды, между прочим, в Африке строили не только египтяне. См. описание памятников Мероэ ЮНЕСКО.

А ещё от Куша остались львиные храмы, посвящённые местному богу Апедемаку, которого изображали с головой льва. В Мусавварат-эс-Суфре такой храм возвели во второй половине III века до н. э.; другой знаменитый храм, в Наге, относится к I веку н. э. и связан с царём Натакамани и царицей Аманиторе. На его стенах сохранились рельефы с правителями и богами. Египетские художественные приёмы здесь соединялись с собственными кушитскими представлениями о божественной и царской власти. См. львиный храм Мусавварат-эс-Суфры и рельефы храма в Наге.

На территории современных Эфиопии и Эритреи в I тысячелетии до н. э. существовало царство Дʿмт, а позднее возвысился Аксум. В первые века нашей эры Аксумское царство было крупным участником торговли через Красное море, поддерживало связи с римским миром и Аравией и чеканило собственную монету. См. хронологию африканских царств Британского музея.

Самый наглядный памятник этой цивилизации — аксумские обелиски, точнее, монолитные погребальные стелы. Знаменитые образцы III–IV веков н. э. украшены резьбой, изображающей двери и окна многоэтажных зданий: каменные башни над царскими захоронениями. Крупнейшая стела достигает примерно 33 метров в длину; сегодня она лежит разбитой — возможно, рухнула ещё при установке. Даже вырубить подобный монолит было серьёзной задачей, а ведь его требовалось ещё доставить и поднять. Тут за одним памятником стоят каменотёсы, расчёт и организация огромной работы. Это наследие именно Аксума, а не более раннего царства Дʿмт. См. описание Аксума ЮНЕСКО.

В IV веке при царе Эзане Аксум принял христианство — задолго до крещения Руси. Отсюда уходит корнями древняя христианская традиция Эфиопии, сохранившая язык богослужения геэз и собственную церковную культуру.

А теперь перенесёмся к берегам современного Туниса. Здесь нас ждёт ужасный Карфаген, который непременно должен быть разрушен — по крайней мере, если верить Катону Старшему. Основанный финикийцами, он стал одной из крупнейших торговых и морских держав Средиземноморья. Во время Второй Пунической войны Ганнибал несколько раз разгромил римские армии. Для континента, на котором, если верить мему, читать было некому, довольно неудобный сосед. Да, Карфаген основали выходцы из Тира — как Марсель основали греки, а Петербург строили итальянцы; к III веку до н. э. это был ливийско-пунийский город с нумидийскими союзниками и противниками, и Масинисса — вполне африканский царь.

При достаточной исторической безответственности Ганнибала Барку можно заодно записать в предки Нашего Всего — Александра Сергеевича Пушкина. Абрам Петрович Ганнибал, Ганнибал Барка — звучит похоже, какие ещё нужны доказательства? Шутка, разумеется, в духе Задорнова — тем более что в одном случае это имя, а в другом прозвище. Примерно столько же доказательной силы и у попыток судить об истории целого континента по одной картинке.

Средние века

В Магрибе тем временем тоже без дела не сидели. Здесь развивали математику, астрономию, медицину и философию, строили города и торговали со всем Средиземноморьем. Если нужны имена и труды — пожалуйста. Августин, один из отцов западной церкви, писал «Исповедь» и «О граде Божием», будучи епископом Гиппона — это нынешняя Аннаба в Алжире. Ибн Хальдун, родившийся в Тунисе в 1332 году, в «Мукаддиме» задолго до европейских социологов разобрал, как возникают и рушатся государства. А если заглянуть в Египет — «Начала» Евклида, «Альмагест» Птолемея и первое измерение окружности Земли Эратосфеном сделаны в Александрии, то есть тоже в Африке. Мне уже слышно возражение: «греки, бербер, араб — это не та Африка». Запомним этот ход, он нам ещё пригодится.

Особенно оживлённо было по обе стороны Гибралтара. Магриб и мусульманская Испания — Аль-Андалус — веками были тесно связаны. Берберские династии Альморавидов и Альмохадов создавали державы по обе стороны пролива. Христиане и мусульмане воевали, торговали, заимствовали знания, а при необходимости объединялись против единоверцев. Жизнь, как обычно, была сложнее плаката о вечной войне цивилизаций.

В Фесе с 859 года действует Аль-Карауйин — по версии ЮНЕСКО и Книги рекордов Гиннесса, старейший непрерывно работающий университет в мире; веками он оставался одним из центров образования арабского мира, а не только передавал религиозные знания.

Но и Северной Африкой дело не ограничивалось. К югу от Сахары существовали Гана, Мали, а позднее Сонгай. Их богатство и влияние были связаны с торговыми путями, по которым через пустыню перевозили золото, соль и другие товары. Древняя Гана, кстати, располагалась не там, где современная страна с этим названием. Сахара была трудным, но вполне преодолимым пространством обмена. Подробнее — обзор транссахарской торговли Метрополитен-музея.

На империи Мали стоит задержаться. Её становление в XIII веке связано с Сундиатой Кейта, а самым известным правителем стал Манса Муса. Его паломничество в Мекку через Каир в 1324 году прославило богатство государства далеко за пределами Западной Африки. Золото здесь обеспечивало не только красивую жизнь двора, но и обширные торговые и дипломатические связи. См. материалы выставки Метрополитен-музея о государствах Сахеля.

А Тимбукту — это ещё и история учёности. Город входил в состав Мали, а позднее Сонгая; его особенно заметный интеллектуальный расцвет пришёлся на XV–XVI века. Здесь действовали медресе, в том числе Санкоре, преподавали, читали и переписывали рукописи. Самый известный из здешних учёных, Ахмад Баба (1556–1627), оставил больше сорока сочинений. Словом, пока в воображении некоторых комментаторов жители континента исключительно сидели под пальмой, реальные люди занимались книжной культурой. См. справку ЮНЕСКО о Тимбукту.

Вернёмся и к Эфиопии: её история не закончилась с упадком Аксума. Средневековые эфиопские государства продолжали собственную христианскую традицию, а одним из её самых впечатляющих памятников стали одиннадцать скальных церквей Лалибэлы. Их создание традиционно связывают с царём Лалибэлой, правившим на рубеже XII–XIII веков. Храмы высекали в скальном массиве, создавая колонны, окна, двери и систему проходов. Церкви действуют и сегодня: здесь служат и сюда идут паломники. См. описание комплекса ЮНЕСКО.

Ещё южнее, на территории современного Зимбабве, в XI–XV веках развивался Большой Зимбабве. Его монументальные каменные сооружения возводили предки народа шона. Это ещё один ответ на вопрос, была ли сложная городская культура за пределами средиземноморского побережья. Была, и стены стоят до сих пор. См. описание памятника ЮНЕСКО.

Стены стоят, но вопрос, кто их построил, долго решался не лопатой, а политикой. В 1970 году правительство Родезии запретило официальным публикациям утверждать, что Большой Зимбабве возвели африканцы; старшему инспектору памятников Питеру Гарлейку в парламенте предложили давать «равную трибуну» версии о светлокожих строителях, и он в том же году ушёл со службы и уехал из страны. Вернулся только в 1981-м, при новой власти. За шестьдесят лет до этого немецкий этнограф Лео Фробениус, увидев в Ифе бронзовые и терракотовые головы, объявил их наследием Атлантиды: допустить, что это сделали йоруба, он не смог. А ведь примеров хватало и без Ифе. Культура Нок на территории Нигерии оставила терракотовую скульптуру и железо ещё в I тысячелетии до нашей эры. Королевство Конго с начала XVI века переписывалось с Лиссабоном и Римом, а сын его короля Афонсу I, Энрике, в 1518 году был поставлен епископом — первым из Чёрной Африки. Так что «пустая полка» — не наблюдение, а решение: сначала не поверить, потом запретить говорить.

Эпоха Великих географических открытий

Океанский флот дал европейским державам мощный инструмент экспансии. Перевозить войска морем умели и раньше, ещё в Античности. Но теперь развитие кораблестроения и навигации позволяло прокладывать пути через океаны, доставлять к далёким берегам солдат и пушки, создавать опорные пункты и поддерживать связь с ними. Чтобы добраться до чужих богатств, уже не обязательно было пробиваться через владения всех соседей по дороге.

В первых рядах шли Португалия и Испания; вслед за ними в борьбу за морские пути и заморские владения включились Нидерланды, Англия и Франция. Европейские соперники выясняли отношения и у собственных берегов, и за тысячи миль от дома. Торговля, война и захват территорий нередко становились частями одного предприятия.

Англия превратилась во «владычицу морей» далеко не сразу. Провал похода испанской Непобедимой армады в 1588 году был важной победой, но сам по себе ещё не обеспечил ей мирового морского господства. Да и формула «пришёл шторм и потопил испанцев» слишком проста: были бои, срыв плана вторжения, отступление вокруг Шотландии и Ирландии — и уже на этом пути губительные штормы. За последующее британское превосходство пришлось бороться ещё не одно столетие. См. материал Королевских музеев Гринвича об Армаде.

На верфях стучали топоры, купцы считали будущую прибыль, а монархи приглядывались к чужим берегам. В школьном учебнике всё это называется эпохой открытий. Для тех, к кому приплыли «открыватели», она нередко становилась эпохой завоеваний, принудительного труда и работорговли. За красивой мечтой об Эльдорадо стоял вполне практический интерес к золоту, земле и людям, которых можно заставить работать.

В Средиземноморье европейцам приходилось считаться и с североафриканскими корсарами. В XVI — начале XIX века корабли из Алжира, Туниса и Триполи нападали на торговые суда, разоряли побережья и захватывали людей для продажи в рабство или получения выкупа. Европейские державы воевали с ними, заключали договоры и платили за безопасность судоходства.

Только не стоит записывать всех корсаров в берберы: название Варварийского берега не означает, что все участники этого промысла принадлежали к одному народу. И уж тем более не стоит записывать работорговлю в культурные достижения. Этот эпизод говорит о морской и военной силе североафриканских государств, а не об их нравственном превосходстве.

Эпоха Великих географических закрытий

Европейские корабли приходили не к «неизвестным землям», а к обществам со своими правителями, торговыми связями, интересами и конфликтами.

Поэтому я бы назвал эту эпоху иначе — эпохой Великих географических закрытий.

Почему закрытий? Потому что, открывая для себя новые морские пути и земли, европейские державы нередко закрывали для их жителей возможность самостоятельно распоряжаться собственной страной. А вместе с ней — и возможность самим определять, что строить, чему учиться и на что тратить свои силы.

История европейского присутствия в Африке долго отличалась от истории завоевания Америки. Север континента был связан с Европой с древности; во внутренних районах европейцам ещё предстояло столкнуться с незнакомыми условиями и сильными противниками.

В течение нескольких столетий их владения и опорные пункты во многих районах оставались преимущественно прибрежными. Продвижению в глубь континента мешали болезни, трудности снабжения и сопротивление местных государств. В разные периоды здесь существовали Мали и Сонгай, Эфиопия, государства Магриба, королевство Конго и другие политические объединения, с которыми приходилось считаться. К тому же торговля через прибрежные порты могла приносить прибыль и без захвата обширных внутренних территорий.

Торговали же они активно: с прибрежными государствами и общинами создавали фактории, захватывали отдельные порты и территории. Одним из важнейших направлений этой торговли стала работорговля: европейские купцы покупали пленников у африканских правителей и посредников и вывозили их прежде всего в Америку. Участие местных торговцев не отменяет роли европейского спроса, перевозчиков и колониальной экономики, для которой требовался принудительный труд.

И вот здесь начинается история, которая имеет прямое отношение к нашему разговору о науке.

Кто решает, кого считать учёным

В Европе существовала влиятельная сеть университетов. Это были корпорации со своими привилегиями, покровителями и правилами допуска. У них имелись авторитет, связи и, если угодно, своя «крыша». Здесь получали учёные степени, защищали положения на диспутах, обучали следующие поколения образованных людей.

Свои центры учёности существовали в исламском мире, Индии и Китае; сама Европа многим была обязана переводам арабоязычных трудов, в том числе сохранивших и развивших античное наследие. Да и внутри Европы исследования шли не только в университетах, но и при дворах, в мастерских, обсерваториях, а позднее — в академиях и научных обществах. Здесь и пригодится обещанный ход: «Карфаген — финикийцы, Магриб — арабы, Тимбукту — ислам, значит, не считается». Так Африку можно резать до тех пор, пока на ней не останется ровно то, что нужно для шутки. Только по этой мерке и Европа «не считается»: наука Возрождения выросла на греческих текстах в арабских переводах, а христианство в Киев привезли из Константинополя. Заимствовать и развивать — это и есть то, что делают живые общества.

Тем не менее именно европейские учреждения со временем приобрели особенно большое влияние на то, кого признают учёным и какие труды получают международную известность. Здесь накапливались деньги, библиотеки, приборы, издательские возможности и профессиональные связи.

По мере развития атлантического рабства миллионы людей из совершенно разных африканских народов и культур насильственно сводили к одной категории: чёрные рабы. Различия между ними для этой системы почти не имели значения. Зато цвет кожи становился всё более удобным признаком, с которым связывали подчинённое положение человека. Речь при этом о континенте, где и сегодня живут сотни народов и говорят более чем на 2000 языках, — всего около 1,5 миллиарда человек (ООН, 2024).

Вокруг такого порядка выстраивались и его оправдания. Людей объявляли пригодными для рабства не в силу обстоятельств, насилия или военного поражения, а якобы по самой их природе. Религиозные доводы, представления о «дикости» и расовые предрассудки постепенно переплетались. В XVIII–XIX веках часть этих представлений получила вид научных классификаций и теорий расового неравенства.

Логика примерно такая: мы — цивилизованные люди, а они — существа низшего порядка. Значит, их подчинение можно выдать чуть ли не за естественное устройство мира.

Вернёмся к университетам. Среди учёных были и защитники рабства и расовых иерархий, и их противники. Сторонники неравенства использовали свой научный авторитет, придавая предрассудкам вид объективного знания. Измерения, классификации и учёные степени делали старую идею превосходства внешне убедительнее.

Журнал Nature, разбирая собственную историю, признаёт, что публиковал и распространял идеи расового превосходства и евгеники. Научный авторитет вполне мог обслуживать общественную иерархию, а затем ссылаться на неё как на доказательство собственной правоты.

Языковые, религиозные и политические границы затрудняли контакты задолго до колониальных империй. В самой Африке соседствовали ислам, местные верования и древние христианские традиции Египта и Эфиопии, а доступ к европейским университетам зависел и от вероисповедания, и от происхождения, положения и связей.

По мере усиления европейских держав их научные учреждения всё чаще становились мерилом, по которому оценивали знания остальных. Местные традиции могли изучать, использовать и описывать, не признавая за их носителями равного права определять научную повестку. Человек мог быть источником сведений для европейского исследователя, но гораздо реже — его равноправным коллегой.

Наука стоит денег

В XVIII–XIX веках богатые европейские государства получали всё больше возможностей содержать университеты, академии, лаборатории и научные общества. Торговля, в том числе колониальная, промышленность, государственное финансирование и частные капиталы помогали оплачивать главное: труд людей, которые могли заниматься исследованиями постоянно.

Внутри Европы одновременно развивались несколько сильных научных школ. Британская школа дала Ньютона, Фарадея, Максвелла и Дарвина; французская — Лавуазье, Лапласа, Ампера, Фурье и Пастера. Германские университеты в XIX — начале XX века стали одними из ведущих исследовательских центров. Рядом работали другие европейские школы, связанные перепиской, публикациями, поездками и общими задачами.

Россия по указу Петра I учредила Академию наук (1724) и расширила участие в этих связях. Сам этот пример показывает, насколько важны были государственные решения, приглашение специалистов и создание учреждений. За появлением научной школы стояли годы организационной работы и вложений. Причём Академию заполняли приглашённые Эйлер и Бернулли, первый русский академик — Ломоносов — появился через двадцать лет, а первый Нобель — через сто восемьдесят. Государственное решение — необходимое условие, но счётчик после него идёт поколениями, и это стоит помнить, когда мы спрашиваем со стран, независимых с 1960 года.

В XX веке всё большую роль стали играть США. Огромные университетские бюджеты, частные фонды, государственные программы и промышленные лаборатории создали условия для роста собственной науки и привлечения специалистов со всего мира. Нацистские преследования и войны в Европе усилили этот приток. После Второй мировой войны США стали одним из главных центров мировой науки, хотя Европа своего значения не потеряла.

То есть даже внутри богатого западного мира научное лидерство перемещалось вслед за ресурсами, учреждениями и людьми. И самый ранний пример этого перемещения — африканский. Мусейон и Библиотека Александрии были главным научным центром античности; когда деньги и власть ушли, наука переехала — в Багдад, в Кордову, потом в Париж и Оксфорд. Никто не объясняет упадок александрийской науки свойствами египтян. Тем более странно объяснять отсутствие сопоставимых центров в колониях свойствами их населения.

Индия и Китай: наука под чужой властью

Ну а теперь посмотрим, что происходило в самих колониях, — и ненадолго отойдём от Африки: у Индии и Китая колониальная зависимость лучше задокументирована, а её итог виден сегодня. Начнём с Индии.

Британское владычество там складывалось постепенно и закончилось в 1947 году разделом Британской Индии на Индию и Пакистан. Причём тогдашний Пакистан включал восточную часть, которая в 1971 году стала независимым Бангладеш.

Образовательную систему европейского типа британцы в Индии действительно развивали. В 1857 году появились первые университеты — в Калькутте, Бомбее и Мадрасе, — а с ними колледжи и школы. Но одной из важнейших задач этой системы была подготовка людей для работы колониального аппарата и хозяйства. Огромной территории требовались чиновники, переводчики, юристы, врачи, инженеры и учителя. Привезти всех из Британии было невозможно — их готовили на месте.

Такой подход хорошо виден в записке Томаса Маколея об образовании 1835 года: он предлагал воспитать образованную прослойку посредников между британской властью и населением Индии. При этом европейские знания и литературу он заведомо ставил выше местных интеллектуальных традиций.

У индийского общества были и собственные цели. Опираясь на местные традиции учёности, просветители, учёные и благотворители создавали учреждения, поддерживали исследования и расширяли возможности образования для соотечественников.

Эти усилия приносили результаты мирового уровня ещё до независимости. Достаточно назвать Чандрасекхару Венкату Рамана, получившего Нобелевскую премию по физике в 1930 году, когда он занимал кафедру в Калькуттском университете и вёл исследования в Индийской ассоциации содействия науке.

Такие достижения показывают, какой научный потенциал существовал в стране. Для его широкого развития требовалась целая сеть обеспеченных ресурсами университетов и лабораторий. Между подготовкой кадров для нужд колониального хозяйства и созданием такой сети лежала огромная дистанция.

То же относится к железным дорогам, портам и административным учреждениям. Они могли приносить пользу местным жителям и позднее стать основой развития независимой страны. Однако при их создании важнейшую роль играли интересы управления, торговли и колониального хозяйства. Эти приоритеты определяли, куда направлялись средства и чьи потребности удовлетворялись в первую очередь.

Современная Индия располагает крупным сектором IT и инженерных услуг, фармацевтической промышленностью, космической и ядерной программами. Развиваются и фундаментальные исследования. За этим стоят собственные университеты, институты и поколения подготовленных специалистов. Возможности дальнейшего роста зависят от финансирования, условий работы, способности удерживать учёных и поддерживать исследовательские коллективы. Именно из таких вполне земных вещей и складывается научное влияние страны.

С Китаем история иная. Он не стал целиком британской колонией по индийскому образцу. Однако Опиумные войны, неравноправные договоры, иностранные концессии и потеря контроля над частью собственной территории серьёзно ограничили его суверенитет.

Китай обладал древней образовательной и интеллектуальной традицией. Переход к современной системе университетов и исследовательских институтов происходил здесь в условиях тяжёлых внутренних кризисов и внешнего давления.

Эта система начала складываться ещё до образования КНР. Например, Academia Sinica была основана в 1928 году в Нанкине (после 1949 года она продолжила работу на Тайване).

Её развитие не было прямой дорогой вверх: войны и внутренние политические потрясения неоднократно разрушали накопленное. Последующий рост потребовал долгой работы — подготовки специалистов, создания институтов, финансирования и международного обмена. Сегодня Китай уже относится к ведущим научным державам; в Nature Index 2025 (по публикациям 2024 года) он занимает первое место по показателю Share, отражающему вклад в статьи в отобранной группе естественно-научных и медицинских журналов. Этот показатель охватывает определённую часть научных публикаций и позволяет оценить масштаб китайского присутствия в ней.

Пути Индии и Китая различались, но в обоих случаях создание современной научной системы требовало долгосрочных вложений и возможности самостоятельно определять приоритеты. Последствия иностранного господства и давления переплетались с внутренней политикой, экономическими переменами и решениями об устройстве образования. Разница с Африкой в том, что именно было «закрыто». Китай при всех унижениях сохранил государство, письменность и границы; Африке границы нарезали по линейке в европейских столицах, а старые государства упразднили. Китай восстанавливал науку, Африке её предстояло создать.

Можно было бы продолжить этот разговор на примере Америк, Океании, Японии или Кореи. Но вернёмся к Африке.

Раздел Африки

После нескольких столетий европейской торговли, работорговли и захвата отдельных территорий наступил период стремительной колониальной экспансии. За какие-то три десятилетия державы разобрали континент между собой.

Промышленный рост увеличивал спрос на сырьё и рынки, а соперничество держав подталкивало новые захваты. Военное и транспортное превосходство позволяло европейцам продвигаться туда, где прежде они не могли надёжно закрепиться. Британия, Франция, Португалия, Германия, Италия, Испания, бельгийский король Леопольд II, а затем и само бельгийское государство — претендентов на чужую землю хватало.

Берлинская конференция 1884–1885 годов стала одним из символов этого раздела. Она закрепила согласованные европейскими державами правила колониальной экспансии; дальнейшие захваты и соглашения постепенно определили границы владений. Африканским обществам оставалось противостоять захватам, договариваться, искать союзников — и слишком часто проигрывать в условиях резко неравных сил.

Но не всегда. В 1896 году армия Менелика II разгромила итальянские войска при Адуа, и Эфиопия отстояла независимость. Это была победа государства, способного собрать и снабдить армию, вооружить её и организовать военную кампанию. С представлением о вечной африканской беспомощности такой эпизод сочетается плохо. См. историю сражения при Адуа.

К 1914 году почти весь континент оказался под европейским колониальным контролем. Главными исключениями оставались Эфиопия и Либерия. Либерия сохраняла формальную независимость при сильном американском влиянии. См. ЮНЕСКО, «Всеобщая история Африки», том VII: 1880–1935.

При этом формула «Эфиопию никогда не колонизировали» требует оговорки: после итальянского вторжения 1935 года страна пережила оккупацию 1936–1941 годов. Победа при Адуа от этого не становится меньше. См. исторический обзор Эфиопии.

История Африки вообще не нуждается в лакировке: здесь тоже были завоевания, рабство и борьба за власть. Но если европейские войны и жестокости мы разбираем по странам, эпохам и причинам, почему африканские должны служить приговором всем жителям континента?

Что это значило для науки

В Африке задолго до колониального раздела существовали собственные центры знания. Один из них — уже знакомый нам Тимбукту, центр учёности и рукописной культуры, связанный с другими частями исламского мира. Собственные знания о земледелии, медицине, металлургии и окружающей среде существовали и вне письменной традиции. Полка, как видим, не пустовала.

Колониальные образовательные системы заметно различались от территории к территории. Школы открывали администрации и миссионеры; местные общества тоже добивались доступа к образованию и создавали собственные возможности для учёбы. Однако подготовка небольшой группы служащих или технических работников ещё не означала, что широким слоям населения открыт путь в университет и далее — в исследовательскую профессию.

Наука в колониях тоже существовала: геология, медицина, агрономия и другие области были нужны самим империям. Но здесь следует спросить, кто определял задачи, распоряжался средствами и получал доступ к исследовательским должностям. Изучать территорию ради добычи полезных ископаемых и создавать условия для самостоятельной научной жизни её населения — далеко не одно и то же.

Поэтому, возвращаясь к тем самым пустым полкам, где от африканцев требуют предъявить фундаментальные труды, я бы сначала спросил другое:

Какие возможности оставались у людей для создания собственной науки, если власть над их страной, значительная часть её ресурсов и решения о её будущем находились в чужих руках?

Чтобы появилась научная школа, недостаточно одного талантливого человека. Нужны образование, университеты, лаборатории, библиотеки, деньги и время. Нужна возможность готовить учеников, публиковаться, спорить с коллегами и быть признанным участником научного сообщества. Мне скажут: Ньютону хватило яблони, а Рамануджан вырос в нищете. Верно, и Рамануджан — лучший пример. Он стал математиком мирового уровня потому, что его письмо в Кембридж прочитал Харди; сколько таких писем никто не прочитал, статистика не знает. Ньютону, кстати, понадобились Кембридж, Королевское общество и деньги Галлея на издание «Начал». Талант рождается где угодно; школа — только там, где есть кому прочитать письмо.

С последним возникала отдельная проблема. Путь к публикации и признанию проходил через множество барьеров. Требовались знание нужного языка, образование, связи с научными учреждениями, средства на работу и переписку. К этим барьерам добавлялась расовая дискриминация.

Отдельные люди преодолевали эти препятствия и добивались признания: уроженец Золотого Берега Антон Вильгельм Амо ещё в 1730-х преподавал философию в Виттенберге, Галле и Йене. Однако исключение не показывает, сколько способных людей до такой возможности вообще не добрались.

Поэтому довольно странно сначала столетиями строить систему, в которой одни общества распоряжаются ресурсами и определяют правила, а другие поставляют сырьё и рабочую силу, — а потом открыть энциклопедию и удивлённо спросить: «Ну и где же ваши Ньютоны?»

XX век и далее

Главной темой столетия стала борьба за независимость. Особенно масштабная волна деколонизации пришлась на 1960 год. В том же году Генеральная Ассамблея ООН приняла Декларацию о предоставлении независимости колониальным странам и народам. См. историческую хронологию ООН.

Независимость не означала, что все накопленные проблемы исчезли в день поднятия нового флага. Но и объяснять дальнейшую судьбу разных стран врождённой «необучаемостью» их населения — значит заранее отказаться от изучения истории. Тут нужны конкретные вопросы: какие институты сложились в стране, как устроена её экономика, кто боролся за власть, какие решения принимали местные руководители и как вмешивались внешние силы.

Теперь — обещанные труды учёных. Примем самый жёсткий критерий из тех, что предлагают в комментариях: чернокожие, родившиеся в Африке, естественные и точные науки, международное признание. Ни Августина, ни Ибн Хальдуна, ни александрийцев — только то, что «считается». Даже по такой мерке полка не пустая.

Феликс Конотей-Ахулу (1930–2025), Гана — врач, один из крупнейших в мире специалистов по серповидноклеточной болезни: десятилетиями изучал её распространение и генетику в африканских популяциях и руководил крупнейшей в мире клиникой для таких больных в Аккре.

Фрэнсис Аллотей (1932–2017), Гана — физик-теоретик, работы по мягкой рентгеновской спектроскопии металлов (докторская в Принстоне, 1966); дома он десятилетиями выстраивал физико-математическую школу, от Ганской академии наук до Африканского физического общества.

Тебелло Ньоконг (род. 1951), Лесото и ЮАР — химик: фталоцианины, фотодинамическая терапия рака, нанотехнологии; член нескольких академий наук.

Бабатунде Огуннайке (1956–2022), Нигерия — инженер-химик: математическое моделирование и управление промышленными процессами, крупная академическая карьера в США.

Сегенет Келему (род. 1957), Эфиопия — молекулярный биолог: болезни растений и их взаимодействие с микроорганизмами; возглавляла международный исследовательский центр в Найроби.

Список можно продолжать: Тшилидзи Марвала (род. 1971) — искусственный интеллект, ныне ректор Университета ООН; Самуэль Ачилефу — молекулярная визуализация опухолей и «очки» для хирургов; Кристиан Хаппи (род. 1968) — геномика Эболы и лихорадки Ласса. Но интереснее не длина списка, а годы рождения: 1930, 1932, 1951, 1956, 1957. Старшие получили образование, когда колониальная система уже трещала, младшие — в независимых странах. Счётчик, о котором шла речь в разговоре про петровскую Академию, в Африке запустили около 1960 года, и первые имена мирового уровня появились через одно поколение. В Петербурге было так же.

Так это и должно работать: образование, время на исследования, оборудование и деньги, публикации, ученики. Выпадает любое звено — школы нет, остаются одиночки вроде Амо. Колониальный порядок не давал целиком ни одного звена; независимость дала хотя бы часть, и через поколение на полке появились имена.

Так кому выгоден образ Африки без истории? В колониальной риторике ответ был вполне практическим: если объявить чужие общества неспособными управлять собой, собственное господство легче представить благодеянием. Сегодня подобная картинка может просто собирать реакции за счёт знакомого стереотипа. Приписывать каждому смеющемуся сознательную политическую программу было бы натяжкой, но сам стереотип от этого не становится точнее.

Бремя белого человека

В завершение — о «бремени белого человека». У представления, будто одни народы обязаны опекать другие, потому что без присмотра те немедленно одичают, долгая жизнь. Киплинг в 1899 году обращал «Бремя белого человека» — стихотворение с подзаголовком «Соединённые Штаты и Филиппинские острова» — даже не к британцам в Индии, а к американцам, только что взявшим Филиппины; идея та же: оправдание колониализма «цивилизаторской миссией». Причём встретить её отголоски можно далеко не только в откровенно расистской публицистике.

Возьмём Роберта Хайнлайна и его «Свободное владение Фарнхэма», вышедшее в 1964 году. После ядерной катастрофы герои оказываются в далёком будущем, где чернокожие господа держат белых в рабстве, а правящая верхушка практикует каннибализм. При этом речь идёт о технологически развитом обществе. Никакого возвращения в каменный век: техника прекрасно уживается с людоедством.

Такую перестановку ролей можно прочитать как сатирический приём: поставить белого читателя на место порабощённого и заставить почувствовать то, что привычный порядок позволяет ему не замечать. Но для меня здесь возникает неприятный вопрос. Зачем к смене расовой иерархии понадобилось добавлять именно чернокожих людоедов — тот же образ, что и «национальная кухня» из мема, с которого мы начали? Не возвращается ли через этот образ старый страх: стоит «им» получить власть — и цивилизованная оболочка слетит?

Я бы не стал выдавать такую трактовку за исчерпывающее объяснение взглядов Хайнлайна. Художественный сюжет — всё-таки не признание автора под протокол. Но это хороший пример того, как даже попытка говорить о расизме может воспроизводить образы, которыми расизм питается.

Привычные доводы

Под такими постами всегда всплывает один и тот же набор доводов, поэтому переберу его заранее. Нам показывают бедный квартал, преступность, социальное неблагополучие и предлагают увидеть в этом доказательство врождённых свойств целого народа. Только где здесь доказательство? Чтобы понять положение конкретной общины, нужны те же вопросы, что и выше: история, образование, работа, государство. Цвет кожи ничего из этого не объясняет.

То же самое с коренными народами Америки. «Я не знаю учёных или врачей из их числа» — типичный довод из комментариев, и это высказывание о кругозоре говорящего. Превратить собственное незнание в доказательство чужой неспособности — фокус нехитрый, но к рассуждению он отношения не имеет.

С суевериями та же история. Гадалки, маги, чудесные исцеления, обещания снять порчу или привлечь богатство — разве всё это кажется нам экзотикой, о которой мы знаем исключительно из рассказов об Африке? Достаточно вспомнить знакомую рекламу и разговоры вокруг. Склонность искать простые, мистические объяснения не привязана к какому-то одному континенту.

Здесь для меня важнее вопрос о том, что сдерживает человеческий произвол. Ни государственное могущество, ни образованность, ни религиозность сами по себе не дают пожизненной страховки от жестокости. Имеет значение, как эти институты работают и ограничивают ли они злоупотребления на деле.

Объяснять чужие беды цветом кожи, формой черепа или разрезом глаз — значит подменять исследование расовым предрассудком. Различия между обществами существуют, и обсуждать их необходимо. Но объявлять их следствием врождённой неполноценности одних людей и превосходства других — это и есть расизм.

Жители Африки не обязаны доказывать свою человечность перечнем древних царств и великих сооружений. Всё это мы вспоминали по гораздо более простой причине: мем стоит на двух ножках — «ничего не было» и «ничего и не могло быть». Царства и рукописи ломают первую, история закрытий — вторую, а имена из XX века — обе разом. А прежде чем смеяться над чужой «отсталостью», неплохо бы выяснить, сколько в этой картине реальной истории, а сколько — нашего собственного невежества.

И если уж шутка держится на том, что у целого континента ничего этого не было, то дело не в обидчивости читателя. Пустая полка — у самого шутника.

Другие мои материалы — в канале «История без иллюзий» в Дзене.

Рыжие - это высшая степень эволюции или уж вовсе поломанные мутациями гены. Это я так понял.
А началось всё тысячи лет назад. Тогда люди пришли из Африки в Европу, чтобы создать мультикультурализм среди неандертальцев. Те жили в холоде, но приспособились, потому что у них стала появляться светлая кожа.
Она лучше впитывает солнечные лучи, витамин Д получается, ну, в общем, жить можно. Наши предки, гомо сапиенс, тоже, хоть и мигранты тогда были, начали от морозов светлеть.
А самые продвинутые из них порыжели. Так и стали они выживать. И вскоре от тёмнокожих африканцев остались только греки, итальянцы, французы и испанцы - ну, это все знают.
Рыжим солнце, оказывается, вообще не надо, у них витамин Д сам по себе вырабатывается.
И так как это очень полезное качество, рыжих становится всё больше с каждым годом.
И те, кто в науке, полагают, что лет через много большинство народу станет рыжим.
Но это если похолодает.
Я же думаю, что если потеплеет, то обратно в тёмнокожих все обернутся. Ну, поживём, увидим.

Отсюда информация https://rg.ru/2026/09/07/reg-pfo/po-mneniiu-uchenyh-bolshins...