evilsnork

Первая часть — «Как страна разучилась строить самолёты», предыдущий пост.

В первой части мы прошли путь от большого советского пассажирского флота через распад производственной кооперации и потерю серийных заводов к созданию ОАК. Но собрать предприятия под одной крышей мало. Нужно было снова научиться проектировать современный лайнер, производить для него критические системы и доводить машину до серии.

SSJ-100: самолёт для нового мира

На карте потерь из первой части есть одна точка, которая сначала выглядит исключением.

Пока старые пассажирские КБ теряли заводы и заказы, новый российский гражданский самолёт начали создавать в компании, до этого известной прежде всего истребителями.

Почему именно «Сухой»?

Ответ довольно прозаичен. В отличие от многих гражданских КБ, компания сохранила работающие конструкторские коллективы, экспортные контракты и связь с серийным производством. Су-27 и Су-30 продавались за границу, приносили деньги и позволяли сохранять инженеров. Рядом находился действующий Комсомольский-на-Амуре авиазавод.

Получился ещё один парадокс постсоветского авиапрома: возвращать Россию на рынок пассажирских самолётов пришлось фирме, которую от разрушения спасли военные заказы.

В 2000 году из сотрудников ОКБ Сухого сформировали отдельный коллектив для создания гражданского самолёта. Проект первоначально назывался Russian Regional Jet — RRJ. Позднее появилось более звучное имя Sukhoi Superjet 100.

Само английское название довольно точно описывало замысел. Это должен был быть не восстановленный советский самолёт, а новый международный продукт — спроектированный в России, собранный в Комсомольске-на-Амуре, сертифицированный в Европе и продаваемый авиакомпаниям по всему миру.

Не Ту-134 с компьютером

Разработчики Superjet не пытались сделать ещё одну модернизацию старого самолёта. Проект создавался с нуля под рынок региональных перевозок: около ста пассажиров, современная кабина, цифровая авионика, экономичные двигатели и уровень комфорта, близкий к более крупным магистральным лайнерам.

Самолёт полностью проектировали в цифровой среде. На производстве внедряли бесстапельную сборку, новые системы контроля качества и новые для российского авиапрома процедуры сертификации.

По существу, одновременно создавались самолёт, конструкторское бюро, серийное производство и компания, которая должна была научиться продавать и обслуживать гражданскую авиатехнику.

Первый Superjet выкатили в сентябре 2007 года. 19 мая 2008-го он поднялся в воздух. В январе 2011 года самолёт получил российский сертификат типа, в апреле выполнил первый коммерческий рейс в цветах армянской «Армавиа», а в июне начал летать в «Аэрофлоте». Официальная хронология программы.

В феврале 2012 года Superjet сертифицировало Европейское агентство авиационной безопасности. Он стал первым российским пассажирским самолётом, получившим сертификат EASA после создания агентства. Сообщение EASA о сертификации.

Это был серьёзный результат. Россия впервые после распада СССР не просто подняла в воздух новый пассажирский самолёт, а довела его до серии, коммерческой эксплуатации и международной сертификации.

С 2007 года было построено больше двухсот Superjet. По постсоветским российским меркам это не опытная партия и не несколько самолётов для государственных структур, а настоящая серия. Данные производственного центра «Яковлева».

Поэтому распространённое утверждение, будто Superjet оказался исключительно неудачным самолётом, плохо соответствует действительности. Неудачный самолёт не выпускают серией больше двухсот экземпляров, не сертифицируют в Европе и не эксплуатируют по несколько рейсов в день.

Проблема была не в том, что самолёт не получился.

Проблема заключалась в том, какой промышленной системой он был создан.

Российский самолёт международной сборки

К началу разработки SSJ-100 российская промышленность уже не могла предложить полный комплект современных систем, пригодных для международной сертификации.

Это не позднейшая критика проекта. Сам Ростех признавал, что в начале 2000-х большинство отечественных производителей авионики и самолётных систем не были готовы поставлять оборудование, соответствовавшее новым российским и европейским требованиям. История международной кооперации SSJ-100.

Разработчики сделали рациональный выбор: взяли уже существующие и сертифицированные иностранные системы.

Так на самолёте появились западная авионика, вспомогательная силовая установка, элементы системы управления, шасси, системы кондиционирования, кислородное оборудование, интерьер и множество других компонентов.

Это позволяло сократить сроки разработки, облегчало европейскую сертификацию и должно было повысить доверие иностранных авиакомпаний. Перевозчик видел знакомые названия поставщиков, известные процедуры обслуживания и оборудование, с которым уже умели работать его пилоты и техники.

В логике глобального рынка начала XXI века решение выглядело совершенно разумно.

Airbus и Boeing тоже не производят самостоятельно каждую деталь своих самолётов. Современный лайнер вообще является результатом международной кооперации. Одни компании делают двигатели, другие — авионику, третьи — шасси, четвёртые — гидравлику.

Разница обнаруживается тогда, когда международная кооперация внезапно перестаёт быть международной.

Половина двигателя

Особенно интересной получилась силовая установка.

Для Superjet создали двигатель SaM146. Его разработкой и производством занималась компания PowerJet — совместное предприятие французской Snecma, позднее вошедшей в Safran, и российского НПО «Сатурн». Каждой стороне принадлежало по 50 процентов.

Формально двигатель был российско-французским. Но работы распределялись не по географическому, а по технологическому принципу.

Российский «Сатурн» отвечал за вентилятор, компрессор и турбину низкого давления, окончательную сборку и наземные испытания. Французская сторона разрабатывала высоконапорный газогенератор, коробку приводов и систему управления, а также отвечала за интеграцию силовой установки и лётные испытания. Такое разделение описывал сам производитель двигателя Safran.

Получался двигатель, собранный и испытываемый в Рыбинске, но критическая высокотехнологичная часть которого зависела от французского партнёра.

Само по себе это не делало SaM146 плохим. Двигатель успешно прошёл сертификацию и эксплуатировался сотнями тысяч часов. В 2017 году PowerJet собрал уже трёхсотую силовую установку.

Но двигатель гражданского самолёта живёт гораздо дольше момента сборки. Ему требуются запасные части, ремонт, документация и регулярная поддержка держателя сертификата.

Иными словами, вместе с двигателем Россия получала не только французские технологии, но и постоянную зависимость от французского согласия продолжать сотрудничество.

Попытка выйти на мировой рынок

Международной была и система продаж.

Для продвижения самолёта за рубежом создали компанию SuperJet International. Итальянской Alenia Aermacchi принадлежал 51 процент, «Сухому» — 49 процентов. Совместное предприятие должно было продавать самолёты, готовить экипажи, устанавливать интерьеры и организовывать послепродажное обслуживание за пределами традиционного российского рынка.

Поначалу схема работала.

В 2013 году первые самолёты получила мексиканская авиакомпания Interjet. К 2016 году в её парке находился уже 21 Superjet, выполнявший до восьми рейсов в день. Производитель двигателя сообщал о надёжности вылета SaM146 на уровне 99,9 процента. Данные Safran об эксплуатации в Interjet.

Однако первый экспортный успех не превратился в устойчивое присутствие на мировом рынке.

Здесь важно не подменять один тезис другим. Нельзя сказать, что СССР или Россия не умели обслуживать гражданские самолёты. Огромный советский парк Ту, Ил, Як и Ан десятилетиями поддерживали авиационно-технические базы, ремонтные предприятия, склады запчастей, системы подготовки персонала и централизованного снабжения. Ещё в 1950 году было введено первое «Наставление по инженерно-авиационной службе», после чего техническое обслуживание и ремонт гражданских самолётов получили единую отраслевую организацию — от центрального аппарата до эксплуатационных предприятий. Об этом прямо говорится в приказе Росавиации, посвящённом истории системы поддержания лётной годности.

Но советская система решала другую задачу. Она была рассчитана преимущественно на централизованную эксплуатацию отечественной техники внутри единой государственной авиационной структуры. Маршруты, базовые аэропорты, ремонтные заводы, движение запасных частей и подготовку специалистов можно было увязывать административно.

Superjet вышел на глобальный рынок независимых авиакомпаний. Здесь производитель должен продавать не только металлический планер с двигателями, но и минимальное время его простоя: круглосуточную AOG-поддержку — срочную помощь при остановке самолёта вдали от базы, — международные склады запчастей, стандартный обмен агрегатов, подменные двигатели, сеть организаций технического обслуживания и ремонта, обучение персонала и быструю доставку нужной детали независимо от страны эксплуатации.

Эта система у SSJ создавалась, причём ещё до начала коммерческих полётов. В 2009 году SuperJet International выбрала Lufthansa Technik Logistik глобальным логистическим оператором: центральный склад разместили во Франкфурте, а проект предусматривал круглосуточный AOG-канал, отслеживание поставок и доступ к технической документации. Сообщение SuperJet International от 19 марта 2009 года.

Программа SuperCare предлагала обслуживание по фиксированной ставке за лётный час, ремонт и стандартный обмен компонентов, доступ к пулу запчастей, техническую поддержку на месте и дополнительные работы с шасси и вспомогательной силовой установкой. Работали учебные центры в Венеции и Москве, склады во Франкфурте, Москве, Жуковском и американском Форт-Лодердейле. Эти услуги перечислены в официальном описании SuperCare. То есть говорить, что системы поддержки не существовало, было бы неправильно.

Проблема состояла в её масштабе и зрелости. Boeing и Airbus развивали международную сервисную инфраструктуру десятилетиями, опираясь на тысячи самолётов, сотни эксплуатантов и огромный оборот агрегатов. Сеть Superjet начинала с нескольких центров и складов и росла одновременно со сравнительно небольшим мировым парком нового типа. По географическому охвату, количеству подменных компонентов и накопленному опыту ей ещё предстояло догонять инфраструктуру двух крупнейших производителей.

Созданный Ростехом в 2021 году пул из сорока подменных двигателей SaM146 поэтому следует рассматривать не как доказательство отсутствия поддержки, а как её позднее расширение до более серьёзного масштаба. К этому времени на складах в Жуковском находилось более миллиона единиц авиационно-технического имущества по примерно пятнадцати тысячам номенклатурных позиций, а в Комсомольске-на-Амуре уже работал новый центр технического обслуживания. Сообщение Ростеха о развитии подменного фонда.

Самолёт был способен на интенсивную эксплуатацию — ранние результаты Interjet это подтверждали. Но молодой программе требовалось одновременно наращивать серию, расширять международную сервисную сеть, совершенствовать ремонт агрегатов и убеждать независимых перевозчиков, что простой машины не окажется дольше, чем у конкурентов. Сервис был важной частью этой задачи, но далеко не единственным условием экспортного успеха.

Глобальный самолёт в мире санкций

В 2022 году заложенная в проект зависимость перестала быть теоретической.

Safran прекратил экспорт в Россию и обслуживание российских двигателей, приостановив работу совместного предприятия PowerJet. Одновременно EASA приостановило действие европейского сертификата типа SSJ-100. Эти решения официально отражены в годовом отчёте Safran.

Получилась ситуация, почти идеально повторявшая историю с импортными Boeing и Airbus, только теперь зависимость находилась внутри самолёта, который считался российским.

Планер проектировали российские инженеры. Самолёт собирали в Комсомольске-на-Амуре. Но невозможность получить отдельный блок авионики, отремонтировать французскую часть двигателя или официально обновить иностранную систему могла оставить всю машину на земле.

Выяснилось, что процент отечественных деталей сам по себе мало говорит о технологическом суверенитете.

Можно производить большую часть самолёта внутри страны и всё равно зависеть от одного агрегата, без которого он не полетит.

Построить второй самолёт внутри первого

Работы по импортозамещению Superjet начались ещё до 2022 года. Решение о создании версии SSJ-NEW приняли в 2019-м, когда риски международной кооперации уже стали очевидны.

Однако после прекращения поставок программа из модернизации превратилась фактически в повторное создание самолёта.

В новом SJ-100 потребовалось заменить около сорока иностранных систем и агрегатов: двигатель, авионику, шасси, вспомогательную силовую установку, управление, электроснабжение, кондиционирование, противопожарное оборудование и элементы пассажирского салона.

Причём замена блока одного производителя на блок другого редко происходит по принципу «открутить четыре болта и поставить отечественный». Меняются размеры, масса, энергопотребление, охлаждение, программное обеспечение и взаимодействие с соседними системами. После этого самолёт необходимо снова испытывать, а изменения — сертифицировать.

Самой сложной частью стал новый российский двигатель ПД-8.

17 марта 2025 года Superjet впервые поднялся в воздух с ПД-8. В июне 2026 года двигатель получил сертификат типа; сертификационные испытания самого импортозамещённого самолёта продолжились. Хронология испытаний и сертификации ПД-8.

По существу, внутри уже существующего Superjet пришлось построить второй самолёт — внешне похожий на первый, но основанный на другой промышленной кооперации.

И это, пожалуй, главный итог всей программы.

SSJ-100 доказал, что постсоветская Россия способна спроектировать современный пассажирский самолёт, довести его до серии и получить международный сертификат. Одновременно он показал, что создание самолёта и восстановление авиационной промышленности — не одно и то же.

Первый Superjet научил Россию снова проектировать пассажирские лайнеры.

Второй должен был научить страну производить критические системы для них самостоятельно.

Сообщение, ради которого стоило всё это вспомнить

15 августа 2026 года «Взгляд» со ссылкой на Минпромторг сообщил: Россия стала единственной страной, способной самостоятельно производить все комплектующие для авиационной техники.

Формулировка торжественная и настолько широкая, что вопросы к ней возникают немедленно. Что именно считать российским комплектующим? Достаточно ли собрать систему на российском предприятии, если станки, химическое сырьё или отдельные микросхемы имеют иностранное происхождение? Можно ли говорить о полном суверенитете до выхода новых самолётов на устойчивое серийное производство?

Но спорить лучше не о формулировке. Гораздо интереснее другой вопрос — кто именно всё это сделал.

Что появилось на месте невидимой руки

Ответ на этот вопрос неудобен для целого мировоззрения.

Восстанавливая отрасль, российское государство действовало не как регулятор рынка, а как плановый орган. Стоит назвать вещи своими именами.

Первым шагом стало не проектирование самолёта, а создание субъекта, способного управлять такой программой. ОАК создали в 2006 году с официально заявленной целью — сохранение научно-производственного потенциала и концентрация интеллектуальных, производственных и финансовых ресурсов. В 2018 году 92,31 процента её акций передали госкорпорации «Ростех». Параллельно в государственные холдинги собрали двигателестроение (ОДК), авиационную электронику (КРЭТ) и производство агрегатов («Технодинамика»).

Это описание отраслевого главка. Разница с советским министерством авиационной промышленности — в юридической форме, а не в принципе: единый центр, распоряжающийся ресурсами десятков предприятий и подчиняющий их интересы общей задаче.

Пришлось так поступить по простой причине. Самолёт нельзя закончить на 99 процентов. Если не готов двигатель, авионика или система управления, вся машина остаётся на земле. Рынок отдельных контрактов эту задачу решает плохо: каждый поставщик оптимизирует собственные сроки и издержки, и никто не отвечает за момент, когда всё должно сойтись вместе.

Дальше — сама кооперация. ПАО «Яковлев» в контуре ОАК отвечает за проектирование, интеграцию и производство. Двигатель ПД-8 создан ОДК на предприятии «ОДК-Сатурн», ПД-14 для МС-21 — тоже ОДК. Российскую авионику для SJ-100 разрабатывала кооперация во главе с КРЭТ, заменившая оборудование французской Thales Avionics. Алгоритмы автопилота и автомата тяги делали специалисты «Яковлева» вместе с Московским институтом электромеханики и автоматики, тоже из КРЭТ. Элементы шасси выпускает самарский «Авиаагрегат» «Технодинамики», элементы пожарной защиты и кислородной системы разрабатывало НПП «Респиратор» того же холдинга в рамках федеральной программы Минпромторга. Остекление для обеих машин делает ОНПП «Технология». Композитное крыло МС-21 производит «АэроКомпозит-Ульяновск», а материалы для него разрабатывались при участии МГУ и предприятий Росатома. Всего в программе участвует более 140 поставщиков первого уровня.

Частные фирмы в этой кооперации есть. Но архитектуру самолёта, финансирование программы и синхронизацию всей цепочки задаёт государственный центр. Частник здесь — подрядчик внутри плана, а не источник плана.

И это ещё половина картины. Разработать самолёт мало — его надо сделать доступным для авиакомпании. Первые серийные машины всегда дороги: серии нет, процессы отлаживаются, затраты на разработку ложатся на считанные изделия. Переложи всю стоимость на перевозчика — и он снова возьмёт подержанный иностранный борт. Поэтому государство встало с обеих сторон сделки.

В 2009–2011 годах в отрасль вложено более 270 миллиардов рублей. В 2023 году правительство планировало направить на авиастроительные проекты свыше 237 миллиардов, а в следующие два года — ещё более 32 миллиардов, часть — через покупку облигаций лизинговых компаний. В 2022 году ОАК и группа «Аэрофлот» подписали соглашение о намерениях на 339 самолётов — 210 МС-21, 89 SJ-100 и 40 Ту-214, — и было прямо объявлено, что заказ станет основой для финансирования из Фонда национального благосостояния, а государство субсидирует закупку и зафиксирует приемлемую поставочную цену.

Разберём, что здесь описано, без привычных слов. Государство финансирует НИОКР. Государственные корпорации разрабатывают изделие и ключевые системы. Бюджет модернизирует заводы. Государственный по сути перевозчик выдаёт гарантированный многолетний заказ на фиксированный объём. Государственные деньги устанавливают конечную цену для эксплуатанта.

Это плановое задание, централизованные капиталовложения и регулируемая цена. Рынка в этой схеме нет ни в одном звене — ни в постановке цели, ни в финансировании, ни в спросе, ни в цене. Он появится позже, когда самолёты будут летать, и тогда кто-нибудь обязательно напишет, что отрасль подняли предприниматели.

Честное возражение: государство тоже проваливается

Если остановиться здесь, получится агитка. Поэтому — самое неудобное.

Первоначальная программа предполагала поставку двух SJ-100 уже в 2023 году и шести МС-21 в 2024-м. Сроки сорваны. Сертификация и подготовка серии заняли гораздо больше времени. Государственные корпорации умеют ошибаться, раздувать сметы, прятать проблемы за оптимистичными отчётами и годами переносить обещанные поставки. Плановая система имеет собственные болезни: ведомственную закрытость, невосприимчивость к критике, отчётность вместо результата.

Но обратите внимание на характер этих провалов. Это провалы сроков и издержек — то есть исполнения. Провал рынка был другого рода: он не сорвал сроки, он вообще не поставил задачу. За тридцать лет свободного выбора не появилось ни одной частной программы гражданского самолёта, ни одной попытки, ни одного сорванного графика — потому что не было и графика.

Сорванный срок можно двигать. Несуществующую отрасль двигать нечем.

К тому же нынешние госкорпорации — гибрид: государственная собственность с коммерческой логикой управления, менеджментом на бонусах, отчётностью перед финансовым результатом и подрядчиками, отобранными по минимальной цене. Многое из того, что записывают в грехи планирования, — как раз следы этой рыночной прививки.

Тридцать лет спустя

Сложим результат.

Ожидалось, что спрос авиакомпаний сам породит национальное авиастроение. Он породил импорт.

Ожидалось, что частный капитал профинансирует проекты с горизонтом в пятнадцать лет. Не профинансировал ни одного.

Ожидалось, что независимые предприятия сами договорятся о сохранении конструкторских школ, испытательной базы, двигателей, авионики и специальных материалов. Не договорились — потребовалось собирать ОАК, ОДК, КРЭТ и «Технодинамику».

Ожидалось, что мировой рынок гарантирует доступ к лучшим комплектующим независимо от политики. Первые же ограничения превратили экономическую эффективность в технологическую уязвимость.

Четыре ключевых обещания проверены на одной отрасли, на длинной дистанции, при благоприятных стартовых условиях. Не сбылось ни одно. Отрасль вернулась ровно в той мере, в какой к ней вернулись нерыночные методы: собственность, план, гарантированный заказ, регулируемая цена, долгие государственные деньги.

Из провала рынка не следует автоматическая правота любой альтернативы. Следует другое: тезис «рынок сам всё устроит» проверен на конкретном материале и не подтвердился. Что строить вместо — вопрос отдельный, и он про качество планирования, публичный контроль, ответственность за сроки и открытость данных, а не про возврат к невидимой руке.

А самолёт удобен тем, что не умеет притворяться. В медицине, образовании, науке, жилье результат размазан на десятилетия, его можно объяснять чем угодно, и спор длится вечно. Самолёт спорить не даёт: либо взлетел, либо нет.

Мальчику, который летел из Калуги в Анапу летом 1984 года, было шесть лет. Он ел курицу из касалетки в самолёте, спроектированном, построенном, сертифицированном и обслуженном внутри одной страны, и не подозревал, что это может быть как-то иначе.

Сегодня ему сорок восемь. Самолёт, на котором в такой же отпуск сможет полететь его ребёнок, всё ещё проходит сертификационные испытания.

Тридцать лет — это ровно столько, сколько занимает потерять отрасль и почти собрать её заново.

Курица из касалетки

Год 1984, автору шесть лет, он летит с семьёй из аэропорта города Калуги отдыхать в Анапу. Мать — как это сейчас говорят, менеджер по страхованию в «Госстрахе», отец — инженер на производстве. Воспоминания затёрлись, но я прекрасно помню курицу из касалетки и давящий гул в ушах при наборе высоты. Затем Адлер и автобус или поезд — точно уже не помню — до Анапы, где мы остановились в частном секторе. От походов на море остались семейные фотографии и небольшая ссадина на ноге, полученная при нырянии с большого старого камня.

Самолёт, на котором я летел, назывался Ту-134. Один из тех самых советских реактивных лайнеров, которые сегодня чаще встречаются на старых фотографиях, чем в живой памяти. К середине восьмидесятых их построили больше восьмисот, сотни работали на линиях «Аэрофлота». Вместе с более крупным Ту-154 они составляли основу реактивного пассажирского флота страны.

Насколько большим был этот флот? Американская оценка парка МГА и «Аэрофлота» за 1983 год даёт 3485 относительно современных самолётов, из них 1830 реактивных. Сопоставив её с реестрами и данными о вводе и выводе типов, для 1984 года получаем примерно такую картину:

За всю свою относительно недолгую жизнь СССР выпускал и эксплуатировал порядка 150–200 отдельных типов самолётов, дошедших до серийного производства. Уже под конец этой жизни — как раз в тот период, который я застал в раннем детстве, — одновременно эксплуатировалось 15–18 основных типов, включая совсем местную авиацию. Но пассажир, летавший между крупными городами СССР в 1984 году, в основном встречал всего восемь:

Ан-24 → Як-40 → Як-42 → Ту-134 → Ту-154 → Ил-18 → Ил-86 → Ил-62.

Все они были спроектированы, построены, сертифицированы и обслужены внутри одной страны. Через тридцать лет после этого рейса в Анапу более 85 процентов пассажирских перевозок в России будет выполняться на иностранных судах. Эта статья — о том, как именно мы прошли путь между двумя этими цифрами.

Пять зайцев одного контракта

Начинать придётся не с 1991 года, а раньше.

Конец восьмидесятых, формально СССР ещё жив. «Аэрофлоту» требуется современный широкофюзеляжный самолёт примерно на 200–250 пассажиров, экономичный на маршрутах средней и большой дальности. В имеющейся линейке — Ил-62, Ил-86, Ил-96 — этой потребности не закрывал ни один кандидат.

Согласно каким-то там подсчётам и хитрым планам, Airbus A310 убивал сразу пятерых зайцев.

Заяц первый — экономика. Два двигателя, меньший экипаж, существенно лучшая топливная эффективность и подходящая дальность. Для международных рейсов это означало меньшую себестоимость кресло-километра и возможность летать туда, где эксплуатация Ил-62 становилась всё менее привлекательной.

Заяц второй — валюта. Международные рейсы «Аэрофлота» были одним из источников твёрдой валюты. Поэтому экономичность самолёта на зарубежных линиях имела гораздо большее значение, чем на внутренних советских рейсах, где цены на топливо, аэропортовые сборы и тарифы фактически существовали внутри административной системы.

Заяц третий — это сладкое слово «перестройка». В конце 1980-х СССР сознательно расширял сотрудничество с Западной Европой. Airbus был особенно удобным партнёром: это не американский Boeing, а европейский консорциум, а сама сделка могла финансироваться западными банками и оформляться через лизинг — то есть не требовалось сразу выкладывать полную стоимость самолётов в валюте.

Кстати, о перестройке. Ровно в 1989 году, когда шли переговоры о закупке первых иностранных самолётов для «Аэрофлота», была написана игра Perestroika — о злоключениях молодого демократа, прыгающего по кочкам посреди болота бюрократии. Совпадение датировок здесь красивее любой метафоры.

Заяц четвёртый — задержка нового поколения советских самолётов. Ил-96-300 впервые поднялся в воздух ещё в 1988 году, но серийная эксплуатация началась только в 1993-м. Ту-204 совершил первый полёт в 1989 году, однако до коммерческой эксплуатации оставалось ещё несколько лет. Получалось неприятное окно: старые Ил-62 уже проигрывали западным машинам по эксплуатационной экономике, а новые советские лайнеры ещё нельзя было поставить на линии. Я поставлю здесь жирнючую галочку — к этому зайцу мы вернёмся отдельно.

Заяц пятый — эталон. A310 рассматривался в некоторой степени как технологический и эксплуатационный образец. Для «Аэрофлота» это была возможность практически познакомиться с западной системой эксплуатации: двухчленным экипажем, цифровой авионикой, организацией технического обслуживания, международной системой поставки запчастей и финансирования воздушных судов.

В январе 1990 года в Тулузе контракт был подписан. С советской стороны — Александр Аксёнов, с французской — Жан Пирсон, управляющий директор Airbus Industrie. Пять самолётов A310 и опцион ещё на пять. Общая стоимость сделки — примерно полмиллиарда американских денег за пять живых самолётов.

Первоначальная схема была довольно дорогой: пять A310 финансировались примерно на 500 миллионов долларов с учётом процентов, выплаты растягивались на десять лет, ставка указывается около 12,5 процента годовых. Каталожная стоимость самолёта была около 70 миллионов.

Пока всё выглядит не так уж плохо. Заказ пяти A310 сам по себе ещё не означал отказа СССР от собственного авиапрома. Одновременно страна вкладывала огромные средства в Ил-96, Ту-204 и новые двигатели ПС-90. Пять Airbus предназначались прежде всего для международного сегмента огромного «Аэрофлота». Настоящий перелом произошёл несколько позже — когда после распада СССР импорт подержанных Boeing и Airbus стал массовым, а отечественные заводы одновременно лишились прежней системы государственных заказов и финансирования.

Задержка нового поколения: проблема или предлог

Прочитав список убитых зайцев, внимательный читатель хмыкнет — особенно на пункте четвёртом. Неужели проблема с Ил-96 и Ту-204 действительно была настолько острой, что надо было вкладывать деньги в зарубежных поставщиков и нельзя было подождать доработанных отечественных лайнеров?

Давайте посмотрим на хронологию.

A310 начал коммерческие рейсы в августе 1992-го, а Ил-96 — в июле 1993-го. Разница — меньше года. Комментарии, как говорится, излишни.

Вот как объяснял выбор сам Аксёнов: «Airbus A310 станет для „Аэрофлота“ новым инструментом, отвечающим самым высоким стандартам эффективности и комфорта и позволяющим перевозить грузы в контейнерах. Кроме того, он идеально подходит для развития нашей международной маршрутной сети из Москвы, выгодно расположенной на кратчайших маршрутах между Востоком и Западом».

Или, если брать его же собственные выступления, получается так: «На международных трассах „Аэрофлот“ использует в основном самолёт Ил-62М, который был создан более 15 лет назад, и сейчас он не удовлетворяет валютных пассажиров даже по элементарным требованиям комфорта (повышенные шумы в кабине, отсутствие видео- и радиоаппаратуры, плохое бытовое оборудование и др.). Кроме того, этот самолёт имеет расходы топлива, в 2–3 раза превышающие расходы лучших зарубежных самолётов, имеется также ряд ограничений по загрузке. Это приводит к регулярному снижению валютной эффективности от перевозки пассажиров на наших самолётах примерно на 3–4 % ежегодно».

Аргументы понятные и по-своему честные. Но какой вывод из них следует?

«Задержка нового поколения» была реальной проблемой, особенно для Ту-204. Но она сама по себе не объясняет переход на импорт и тем более не доказывает его неизбежность.

Смотрите: старый Ил-62 или Ту-154 мог быть хуже по расходу топлива, но уже находился у авиакомпании практически «бесплатно» в смысле капитальных затрат. Новый Airbus требовал валютных лизинговых платежей — притом валюту эту ещё надо было где-то взять.

А дальше начинается самое интересное — внимательно следите за руками.

В 1994 году правительство Черномырдина специально освободило временно ввозимые A310 «Аэрофлота», двигатели и запчасти к ним от таможенных пошлин и налогов. Причём это не осталось единичным случаем: в исследованиях истории российского авиапрома отмечается, что за 1994–1997 годы правительство выпустило семь подобных распоряжений, а схема временного ввоза позволяла западным самолётам попадать в Россию на льготных условиях.

То есть сравнительная экономика выглядела уже не как чистое «Ил-96 против A310» или «Ту-204 против Boeing 757». Она выглядела так:

российский самолёт, производителю которого после распада плановой системы нужно заново искать финансирование производства и продаж

против

серийного западного самолёта плюс западное финансирование и лизинг, плюс готовая система обслуживания, плюс в отдельных случаях государственная таможенная льгота на импорт.

Плановое финансирование у отечественного производителя убрали. Boeing и Airbus, которые не стеснялись применять нерыночные методы конкуренции и сами нерыночно финансировались Францией, Германией, Испанией, Великобританией и США, — запустили. И назвали это конкуренцией.

Государство, которое выбрало сторону

В 1991 году в Беловежской пуще были подписаны соглашения, фактически закрепившие распад СССР. СССР исчезает — но Россия принимает на себя обязательства по сделке, гарантии по которой давались ещё советским правительством.

Сам по себе факт вроде бы не самый значительный. Но для понимания дальнейшего вектора он, как мне кажется, почти краеугольный. Новое российское государство демонстрирует: обязательства перед Airbus и западными банками-лизингодателями будут соблюдаться. Более того, государство готово создавать для этого специальные условия — гарантировать сделку, защищать валютные платежи, предоставлять налоговые, а позднее и таможенные льготы.

И здесь появляется тот самый Егор Гайдар.

Распоряжение Правительства РСФСР № 159-р от 17 декабря 1991 года, подтверждавшее государственную гарантию по финансированию лизинга пяти A310, подписано лично им — в тот момент заместителем председателя правительства РСФСР. В самом документе под текстом стоит: «Зам. Председателя Правительства РСФСР Е. Гайдар».

Министром экономики и финансов он стал 11 ноября 1991 года. Известен, среди прочего, такими высказываниями:

«Если ядерная сверхдержава де-факто уже не существует, потому что утрачены все основные элементы государственности, то её лучше мирно и легально распустить».

«Социалистическая индустриализация по природе влияния на экономическое развитие подобна допингу в спорте: позволяет на какой-то отрезок времени форсировать темпы роста, но ценой разрушения саморегулирующих функций организма».

«Рабочим платить зарплату желательно».

«Наша задача — не наделать глупостей, не начать раздавать деньги, спасать всех и вся. Сейчас явный приоритет — сохранение финансовой устойчивости банковской системы».

«Никто ещё не доказал, что российское государство может быть эффективным собственником. Можно раздавать деньги, пока есть возможность, но рано или поздно они заканчиваются».

«Кризис лечит. А кто не лечится, тот погибает».

Так вот, этот замечательный внук замечательного советского командира и писателя Аркадия Петровича Гайдара становится министром всех и всяческих финансов нашей с вами страны — даже если вас, мои уважаемые читатели, тогда ещё и в проекте не было, — и начинает руководить переходом от плановой экономики к рыночной.

Сразу оговорюсь про одну цитату, которую ему приписывают чаще всего: «Ничего страшного нет в том, что часть пенсионеров вымрет, зато общество станет мобильнее». Гайдар этого не говорил. Ещё в 2000 году Кунцевский межмуниципальный суд Москвы установил, что цитату распространял политик Виктор Илюхин, сознательно приписывая её Гайдару и вводя тем самым общественность в заблуждение. Спорить с реальными решениями интереснее, чем с выдуманными фразами.

А реальные решения читаются в двух документах — распоряжении Правительства РСФСР № 159-р от 17 декабря 1991 года и распоряжении Правительства РФ № 737-р от 24 мая 1994 года. В них вектор виден без всякой публицистики.

И, как бы трепетно я ни «любил» Тимуровича нашего с его реформами, следует признать: «шатать трубу» отечественной промышленности вообще и авиапрома в частности начали ещё до его премьерства. Это не удивительно — процессы, приведшие к Беловежским соглашениям и распаду страны, как говорится, не вчера начались.

Что из этого получилось

К началу 1990-х в стране существовала полная авиационная система: конструкторские бюро, серийные заводы, двигателестроение, приборостроение, материалы, испытательная база, сертификация, школа лётных испытаний, подготовка кадров. Отрасль не нужно было создавать — её нужно было всего лишь не потерять.

Дальше отрасль перевели на рыночные рельсы: приватизация, самостоятельность предприятий, свободный выбор покупателя, открытый импорт. Не без помощи Егора Тимуровича.

Вот результат.

В 1995 году в России произвели 28 пассажирских самолётов. В 2000-м — девять. В 2002-м — четыре. В 2006-м — восемь. За те же годы стоимость импорта авиационной техники выросла со 190 миллионов долларов до 1,576 миллиарда.

К началу 2021 года иностранные машины составляли 82 процента парка магистральных пассажирских самолётов, а доля самолётов российского производства во всём пассажирском парке — лишь 25 процентов; только за четыре года число зарубежных бортов выросло с 582 до 745. В правительственной транспортной стратегии прямо записано: более 85 процентов пассажирских перевозок выполняется на иностранных судах.

А что же случилось, спросит въедливый читатель? Если всё было настолько хорошо и замечательно, куда вдруг исчезла работающая авиационная отрасль? Почему вместо того, чтобы платить отечественному производителю — тому самому «эффективному частному собственнику», который по всем законам рынка должен был иметь естественное преимущество на собственном рынке, — мы начали покупать доллары, чтобы купить «Боинги» и «Эйрбасы», на них заработать рубли, снова купить доллары и уже этими долларами расплатиться с иностранными лизингодателями?

Получился довольно занятный круговорот капитала. Пассажир платит рублями, авиакомпания зарабатывает рубли, превращает их в валюту — и значительная часть созданной стоимости в итоге уходит за границу. А отечественная отрасль, которая ещё недавно проектировала, строила и обслуживала собственные самолёты, почему-то оказывается за бортом этого торжества рыночной эффективности.

При этом появившийся в 1990-х свободный и довольно дикий российский капиталист вёл себя совершенно предсказуемо — именно так, как от него и требовала новая модель. Тем более что в эту же модель стремительно перестраивали банковскую систему, которая должна была обеспечивать бизнес капиталом и кредитом.

Как всё это выглядело глазами молодого и динамичного финансиста? Авиакомпания выбирает между устаревшей, ржавой и немодной отечественной машиной, пропахшей керосином, — и аккуратным подержанным «Боингом», пахнущим жвачкой и имеющим отчётливо различимый привкус кока-колы. А это сладкое слово — лизинг! Самолёт можно не покупать за полную стоимость: бери сейчас, плати потом, расходы понятны, остаточная стоимость известна, обслуживание организовано.

Да в СССР слово «кредит» с трудом выговаривали.

К сожалению, капиталист не предал отечественное самолётостроение. Он поступил хуже — он просто выбрал то, что новая экономическая система сделала для него дешевле, проще и менее рискованно. Никакого злого умысла. Чистая арифметика, посчитанная в пиратском Excel.

Конкуренция не с компанией, а с системой

Здесь принято возражать: значит, дело не в рынке, а в том, что советские самолёты были хуже. Пусть проигрывают честно.

Проблема в том, что честной конкуренции двух частных фирм там не было ни одного дня.

Всемирная торговая организация в многолетнем споре DS316 установила, что Airbus получал стартовое финансирование разработок от Франции, Германии, Испании и Великобритании, государственные вложения в капитал, инфраструктуру и другие формы поддержки, использованные при создании семейств A300, A310, A320, A330/A340 и A380.

В параллельном споре DS353 ВТО признала субсидиями часть программ NASA и Министерства обороны США, налоговые льготы штатов и другие меры поддержки Boeing; минимальная оценка установленных субсидий за 1989–2006 годы — 5,3 миллиарда долларов.

Двадцать лет две крупнейшие юрисдикции мира судились друг с другом, доказывая в международном арбитраже одно и то же: конкурент существует на государственные деньги. Что характерно — обе стороны выиграли.

Итог оказался предсказуемым. «Невидимая рука рынка» действовала вовсе не в вакууме: за западными авиапроизводителями стояли государственная поддержка, экспортное финансирование, гарантии и отлаженные лизинговые механизмы. Конкурировать пришлось не с Boeing и Airbus как частными компаниями, а с целой финансово-промышленной системой. Для разваливающегося постсоветского авиапрома такая конкуренция оказалась практически убийственной.

А финал этой истории мы знаем: спустя тридцать лет Airbus прекратил поставки запчастей и техническую поддержку российских авиакомпаний во исполнение западных санкций. И вот здесь возникает вопрос гораздо более интересный, чем подсчёт окупаемости пяти A310: насколько разумно было строить гражданскую авиацию страны на технологической зависимости, которую сама страна не контролировала?

Куда исчез авиапром

Но прежде чем обвинять или оправдывать Гайдара, Airbus, «Аэрофлот» и невидимую руку рынка, стоит разобраться, что именно мы называем отечественным авиапромом.

Самолёт не строит одно предприятие. Конструкторское бюро создаёт проект, опытное производство собирает первые экземпляры, серийный завод выпускает машины, моторостроители поставляют двигатели, десятки предприятий — авионику, шасси, гидравлику и материалы. Министерство распределяет деньги и заказы, научные институты проводят исследования, государственная авиакомпания принимает готовый самолёт в эксплуатацию.

В СССР всё это составляло одну административную систему. После распада страны элементы системы не исчезли в один день. Они просто оказались разделены новыми границами, разными собственниками, валютами и экономическими интересами.

КБ продолжало проектировать самолёт, но завод уже не был обязан его строить. Завод сохранял оборудование, но авиакомпания не была обязана покупать его продукцию. Авиакомпания хотела новый лайнер, но банк не был обязан кредитовать его производство. Каждый элемент формально получил свободу — и одновременно лишился гарантий, благодаря которым работала вся цепочка.

Вот здесь и начинается настоящая история.

Туполев: одно КБ и три расходящиеся дороги

К моменту распада СССР КБ Туполева создавало новое семейство Ту-204. Но серийное производство распределили между несколькими заводами.

В Ульяновске предполагалось строить Ту-204, в Казани — его модификацию Ту-204-200, позднее получившую название Ту-214. Самарский завод продолжал выпуск Ту-154.

Формально линейка существовала. Сертификаты были получены, самолёты летали, отдельные авиакомпании их эксплуатировали. Не существовало главного — устойчивого серийного заказа, способного загрузить заводы на годы вперёд и снизить стоимость каждой следующей машины.

Казанскому заводу помогло то, что он сохранил военные и специальные программы. Ту-214 также остался в производстве: правительственное решение о запуске самолёта в Казани было принято ещё в 1992 году, первый полёт состоялся в 1996-м. Официальная хронология Ту-214.

Ульяновский «Авиастар», построенный для выпуска Ан-124, после распада СССР производил Ту-204, но позднее его главным проектом стал Ил-76МД-90А. Самарский «Авиакор» не вошёл в ОАК, пытался освоить Ан-140, а затем сосредоточился преимущественно на ремонте и обслуживании ранее выпущенной техники. История «Авиакора».

Один конструкторский проект разошёлся сразу по трём заводам — и каждый завод выживал собственным способом.

Ильюшин: самолёт остался, завод оказался за границей

С КБ Ильюшина произошла другая история.

Ил-96 строили в Воронеже. Завод сохранился, но из предприятия, рассчитанного на серийное производство широкофюзеляжных самолётов, превратился в площадку, выпускающую единичные машины и агрегаты для других программ.

Основной завод семейства Ил-76 находился в Ташкенте. После 1991 года конструктор самолёта остался в России, а его серийное производство — в независимом Узбекистане. Это означало, что даже при наличии спроса Россия уже не контролировала всю производственную цепочку.

Производство модернизированного Ил-76МД-90А пришлось фактически разворачивать заново в Ульяновске. Подготовка мощностей «Авиастара» началась в 2009 году, а первый самолёт поднялся в воздух в 2012-м. История программы Ил-76МД-90А.

Это важный пример: компетенция не исчезла полностью, но её перенос с одного завода на другой потребовал почти двух десятилетий.

Яковлев: КБ без своего завода

Саратовский авиационный завод был серийной базой пассажирских Як-40 и Як-42. После распада СССР именно он стал одним из самых наглядных примеров не сокращения, а физической гибели предприятия.

Завод акционировали, он терял заказы, имущество распродавалось, началось банкротство. В 2012 году предприятие было исключено из реестра юридических лиц. На этом месте история советского серийного завода закончилась буквально: значительная часть производственной территории была застроена.

Само КБ Яковлева пережило завод. Но уже в совершенно другой форме. В 2009 году на основе его коллектива внутри корпорации «Иркут» сформировали Инженерный центр имени Яковлева. Позднее «Иркут» стал головным исполнителем программы МС-21, а в 2023 году получил имя «Яковлев». Хронология компании «Яковлев».

Получился исторический парадокс. Завода, выпускавшего пассажирские «Яки», больше нет. Но имя Яковлева теперь носит компания, производственной основой которой стал выживший благодаря военным заказам Иркутский авиазавод.

Почему Иркутск выжил

Иркутский авиазавод показывает противоположную судьбу.

В 1990-е он получил экспортные заказы на семейство Су-30. Военные контракты дали заводу не только деньги. Они позволили сохранить рабочих, технологов, конструкторов, оборудование и саму привычку выпускать сложную серийную технику.

Позднее именно эта промышленная площадка стала производственной базой МС-21. Иными словами, новое гражданское самолётостроение начали восстанавливать там, где старое производство удалось сохранить благодаря военной авиации. Официальная история предприятия прямо связывает его выживание в 1990-е с производством Су-30К и Су-30МКИ. История Иркутского авиазавода.

Это позволяет сформулировать неприятный вывод: рынок сам по себе не отобрал самые эффективные гражданские заводы. Лучше остальных пережили кризис предприятия, получавшие государственные или экспортные военные заказы.

Карта потерь

Чтобы увидеть картину целиком, давайте договоримся, что считать потерей.

Авиационный завод не обязательно должен быть снесён бульдозером, чтобы перестать существовать как авиастроительное предприятие. Он может сохранить проходную, юридическое лицо и несколько цехов, но потерять серийное производство, головной самолёт, конструкторское сопровождение и кадровую преемственность.

Поэтому наша карта будет состоять из четырёх типов потерь:

1. Физическая ликвидация — предприятие обанкрочено, оборудование и территория распроданы.

2. Территориальный разрыв — КБ или завод после распада СССР оказался за пределами России.

3. Потеря серии — предприятие сохранилось, но вместо выпуска самолётов перешло к изготовлению отдельных агрегатов или ремонту.

4. Потеря специализации — завод выжил благодаря другой, чаще всего военной программе.

Получается примерно такая картина:

Это не полный перечень предприятий. Но он позволяет увидеть основные варианты судьбы советского авиапрома.

Завод, которого больше нет

Самая понятная точка на карте — Саратовский авиационный завод.

Именно здесь строили Як-40 и Як-42. Як-40 стал одним из самых узнаваемых самолётов местных воздушных линий, а Як-42 должен был заменить ранние советские реактивные лайнеры на коротких и средних маршрутах.

В январе 1991 года завод преобразовали в коллективное предприятие с передачей имущества трудовому коллективу. Затем он стал акционерным обществом. То есть приватизация здесь началась ещё до появления Гайдара в российском правительстве.

Дальше последовала обычная для девяностых последовательность: сокращение заказов, долги, распродажа имущества, попытки найти нового инвестора, банкротство. В июле 2012 года суд завершил конкурсное производство, а 21 сентября предприятие исключили из государственного реестра. Эти даты приводит официальный сайт администрации Саратова в истории Саратовского авиационного завода.

Причём исчез не только производитель новых самолётов. Прекратилось заводское сопровождение уже находившихся в эксплуатации Як-42: выпуск запасных частей, ремонт, доработка конструкции.

Вот это важный момент. Самолёт продолжает летать и после закрытия сборочного цеха. Ему ещё много лет нужны документация, детали, специалисты и связь с предприятием-изготовителем. Вместе с заводом страна теряет не только возможность выпустить следующий самолёт, но и возможность полноценно обслуживать предыдущий.

Сегодня на части территории бывшего предприятия стоят жилые дома. Это тот редкий случай, когда выражение «потеря авиазавода» можно понимать буквально.

Заводы, которые никуда не исчезли — исчезла страна вокруг них

Второй тип потерь сложнее. Огромные предприятия продолжили существовать, но оказались за государственными границами России.

КБ Антонова находилось в Киеве. Серийные заводы, выпускавшие самолёты его конструкции, располагались в Киеве, Харькове, Ташкенте, Воронеже, Ульяновске и других городах. Двигатели производились в Запорожье. Отдельные агрегаты поступали с десятков предприятий по всему Советскому Союзу.

До 1991 года это была производственная кооперация внутри одной страны. После 1991-го она превратилась в международную торговлю.

Самолёт формально оставался тем же самым. Но теперь для его производства требовались межгосударственные соглашения, валютные расчёты, таможенное оформление и устойчивые политические отношения сразу между несколькими странами.

Особенно показательной оказалась судьба Ташкентского авиационного производственного объединения имени Чкалова. Там серийно строили Ил-76 и Ил-78, а также предполагалось выпускать региональный Ил-114.

КБ Ильюшина осталось в Москве, но главный завод его транспортного самолёта оказался в Узбекистане. В результате Россия сохранила конструкторскую документацию и потребность в Ил-76, но перестала контролировать его серийное производство.

Авиационная деятельность Ташкентского завода постепенно прекратилась. Предприятие стало Ташкентским механическим заводом и вошло в структуру узбекских железных дорог. Сегодня оно официально числится подразделением «Узбекистон темир йуллари» — то есть относится уже к железнодорожному машиностроению.

Производство модернизированного Ил-76 пришлось разворачивать в Ульяновске. Подготовка «Авиастара» началась в 2009 году, первый Ил-76МД-90А поднялся в воздух в 2012-м. Между распадом прежней производственной системы и первым полётом машины с нового завода прошло больше двадцати лет.

Здание можно построить сравнительно быстро. Гораздо труднее перенести оснастку, восстановить кооперацию, подготовить технологов, научить рабочих и добиться того, чтобы тысячи деталей разных предприятий сложились в один летающий самолёт.

Живые заводы без большой серии

Третья зона на карте особенно обманчива. Завод существует, люди ходят через проходную, станки работают. Формально никакой потери нет.

Но раньше предприятие выпускало готовые самолёты, а теперь изготавливает отдельные панели, отсеки фюзеляжа или несколько машин по специальным заказам.

Воронежский авиазавод строил Ил-86, а затем стал производственной площадкой Ил-96. Завод сохранился, Ил-96 формально остаётся в производстве, однако крупной гражданской серии не получилось. В разные годы ВАСО одновременно занимался Ил-96, Ан-148, деталями для Superjet, Ил-76МД-90А и двигателем ПД-14. Такой набор хорошо показывает переход от головного серийного завода к участнику множества производственных цепочек.

Предприятие не умерло. Оно потеряло другое — ритм большой серии.

А ритм в авиастроении имеет принципиальное значение. Когда самолёты выпускаются регулярно, рабочие повторяют операции, поставщики планируют производство, ошибки исправляются на следующих машинах, а постоянные затраты распределяются на десятки бортов. Если завод собирает один самолёт через значительные промежутки времени, каждый следующий борт начинает напоминать отдельный промышленный подвиг.

Похожая судьба ожидала ульяновский «Авиастар». Огромный завод, построенный под Ан-124 и готовившийся к массовому выпуску Ту-204, сохранился, но не стал центром крупносерийного производства пассажирских самолётов. В конечном счёте его основной программой оказался транспортный Ил-76МД-90А.

Опять-таки предприятие не исчезло. Оно потеряло гражданскую серию, ради которой осваивало Ту-204.

Самарский «Авиакор» после Ту-154 пытался перейти на Ан-140. Однако новый самолёт был разработан украинским КБ и зависел от украинских двигателей и комплектующих. После прекращения этой программы завод сосредоточился на ремонте Ту-154, Ан-72, Ан-74 и Ан-140. Именно ремонт и техническое обслуживание перечислены сегодня среди его основных авиационных услуг.

Разумеется, ремонт самолётов — сложная и необходимая работа. Но ремонтный завод и серийный производитель — не одно и то же. Первый способен поддерживать существующий парк. Второй создаёт следующий.

Заводы, спасённые военными самолётами

На карте есть и предприятия, которые не только сохранились, но и продолжали строить самолёты.

И здесь обнаруживается довольно любопытная закономерность: лучше других пережили 1990-е заводы, сумевшие получить экспортные контракты на боевую технику или позднее государственный оборонный заказ.

Иркутский авиационный завод выжил благодаря производству Су-30К и Су-30МКИ. Экспортные контракты позволили сохранить коллектив и производственную культуру. Позднее именно Иркутск стал базой для МС-21.

Комсомольский-на-Амуре завод сохранил выпуск боевых самолётов семейства Су-27, затем Су-30 и Су-35. На этой работающей производственной базе позднее развернули сборку Superjet.

Новосибирский завод удержался благодаря военному направлению: сегодня серийный Су-34 выпускается именно там.

Казанский авиазавод также сохранился не благодаря массовому пассажирскому рынку. Помимо единичных Ту-214, предприятие продолжало заниматься самолётами специального назначения и дальней авиацией.

Возникает довольно неудобный для рыночной теории вывод. Военные предприятия выжили не потому, что государство оставило их наедине с конкуренцией. Они выжили потому, что у них сохранился крупный заказчик, готовый финансировать разработку, производство и поддержание мощностей.

Там, где государственный заказ сохранился, сохранились и самолётные заводы.

Там, где гражданскую авиацию действительно отпустили в рынок, большая серия в основном исчезла.

Потеря, которую не видно на карте

Есть ещё одна категория, которую невозможно отметить точкой. Это люди.

В девяностые из КБ и заводов уходили конструкторы, технологи, мастера и рабочие. Кто-то переходил в торговлю, кто-то уезжал за границу, кто-то просто выходил на пенсию, не успев передать опыт следующему поколению.

Завод можно отремонтировать. Станок можно купить. Конструкторскую документацию — оцифровать. Но инженерная школа существует только тогда, когда рядом работают несколько поколений специалистов.

Молодой конструктор учится не у архива. Он учится у человека, который помнит, почему двадцать лет назад определённый узел сделали именно таким, какие варианты уже испытывали и какой из них разрушился на стенде.

Когда между поколениями образуется разрыв, формально КБ продолжает существовать, но значительную часть пути ему приходится проходить заново.

Поэтому главным результатом девяностых стало не только сокращение количества выпущенных самолётов. Гораздо опаснее оказалась утрата непрерывности: между старым проектом и новым, между КБ и заводом, между опытным конструктором и молодым инженером, между единичным самолётом и нормальной серией.

Государство собирает авиапром обратно

К середине 2000-х стало понятно, что десятки самостоятельных акционерных обществ не образуют работающей авиационной промышленности.

В 2006 году была создана Объединённая авиастроительная корпорация. В её капитал государство стало вносить пакеты акций «Туполева», «Ильюшина», «Сухого», «МиГа», Казанского, Ульяновского, Воронежского и других авиапредприятий. История создания ОАК и перечень внесённых активов.

Получается занятная историческая петля.

В начале 1990-х единую государственную систему разделили на самостоятельные предприятия, потому что считалось, что рынок заставит их стать эффективнее. Через пятнадцать лет государство начало собирать оставшиеся предприятия обратно — потому что по отдельности они уже не могли создавать и производить самолёты.

Разумеется, ОАК не стала восстановленным Министерством авиационной промышленности СССР. Заводы не вернулись в 1984 год, исчезнувшие коллективы не возникли заново, а утраченные связи пришлось заменять новыми. Но само направление движения изменилось: от разделения — к консолидации, от самостоятельности каждого завода — к централизованному управлению программами.

И здесь стоит задать главный вопрос этой части:

Если для спасения авиапрома государству в итоге пришлось снова объединять КБ, заводы, финансирование и сбыт, то что именно было доказано пятнадцатью годами их рыночной самостоятельности?

Сначала систему разобрали, потому что отдельные предприятия должны были стать эффективными собственниками. Затем выяснилось, что отдельные предприятия не способны в одиночку проектировать, финансировать, строить, продавать и обслуживать современные самолёты.

Пришлось собирать авиапром обратно. Только деталей в этом конструкторе оставалось уже меньше.

Продолжение — во второй части: «Как страна заново учится строить самолёты». Superjet, международная кооперация, санкции, импортозамещение и новая система государственного заказа. Выложу следующим постом.

Имя всему этому дали 25 октября 1917 года. И вот тут — самое странное место этой истории.

Вы прекрасно знаете, как это выглядело. Ночь, площадь, лавина людей у ворот Зимнего, крейсер на Неве. Потом ещё кино снимут — чтобы этот образ революции окончательно впечатался в память: толпа идёт на штурм, матросы лезут на ворота, старый мир рушится буквально в кадре.

Только есть одна проблема.

25–26 октября 1917 · Петроград

Мосты, вокзалы, телеграф заняты почти без выстрелов. Столица переходит из рук в руки по частям, как имущество по описи. Оружие, которым это делается, роздано в августе Керенским — мы считали: от двадцати трёх до сорока тысяч винтовок, и обратно их никто отдавать не собирался — ищи дураков! Теперь человек с ружьём придёт за Керенским, который ему это ружьё и выдал.

Сам Керенский уезжает утром 25-го — ещё до того, как появилось что штурмовать. Адъютанты добывают ему автомобиль американского посольства, с американским флагом на капоте — это потом подтвердит в мемуарах сам посол Дэвид Фрэнсис.

А знаменитое женское платье — миф, позднее канонизированный советской пропагандой. В 1966 году Керенский почти кричал Генриху Боровику: «Ну не бежал я из Зимнего дворца в женском платье!»

На картине Керенский изображён переодевающимся в платье сестры милосердия. Репродукцию широко печатали в советских учебниках.

Переодевание действительно было — только позже, уже после провала похода на Петроград, под Гатчиной. И не в женское платье, а в матросскую форму.

Запомните механизм: перевороту, которому не хватило героического штурма, пропаганда потом дорисовала и штурм, и недостающий фарс.

Гарнизон Зимнего — пятьсот-семьсот человек на весь дворец: три роты юнкеров, 137 ударниц женского батальона, взвод михайловцев-артиллеристов и около сорока георгиевских кавалеров-инвалидов. Причём часть защитников разошлась ещё до решающего момента. «Аврора» дала холостой. Внутрь проникали через незапертые входы, а полковник Ананьин в конце концов официально сдал дворец — «дабы сохранить жизнь защитникам».

С потерями сложнее. В литературе упоминаются пять или шесть погибших солдат и, возможно, одна ударница; такую оценку, в частности, приводит Булдаков — документы, которые позволили бы свести окончательный счёт, не сохранились. Здесь важна арифметика. Положите её рядом с июльской: три дня на улицах Петрограда — сотни убитых и раненых. Октябрь в столице — единицы.

Одно уточнение, без которого легко скатиться уже в обратную агитку. «Бескровность» Петрограда — это про масштаб самого боя, а не про всё, что происходило после него. Свидетельства расходятся радикально: от рассказов яростных противников большевиков до сообщений сторонних наблюдателей — в том числе американских корреспондентов. Рассказы о массовых убийствах и поголовном изнасиловании пленённых ударниц подтверждения не получили. Но это не значит, что не произошло ничего: источники сообщают о нескольких случаях сексуального насилия; одна из ударниц позднее покончила с собой.

Так рождается легенда: несколько реальных эпизодов насилия превратились в рассказы о массовой расправе над защитницами Зимнего.

1920 · Дворцовая площадь

Теперь про картинку у вас в голове — у неё есть авторы и дата.

В 1920-м, к третьей годовщине, Николай Евреинов ставит на Дворцовой массовую реконструкцию «Взятие Зимнего дворца»: тысяча семьсот пятьдесят статистов, сто двадцать пять балерин, сто циркачей — а всего, с актёрами, оркестрами и красноармейцами, от шести до десяти тысяч участников при сотне тысяч зрителей. Сравните с гарнизоном дворца: одних статистов в спектакле про штурм — в несколько раз больше, чем было защитников в настоящем деле.

Семь лет спустя Эйзенштейн снимет «Октябрь», опираясь эстетически ровно на этот спектакль. Кино снимало не событие. Кино снимало спектакль о событии — и с тех пор страна помнит спектакль.

25 октября — 2 ноября 1917 · Москва (те же самые дни)

А теперь уберите столицу из кадра. Потому что ровно в те сутки, когда в Петрограде занимали телеграф и считали выбитые стёкла, в Москве шёл настоящий городской бой. Не ночь — неделя.

С одной стороны — Военно-революционный комитет во главе с Усиевичем. С другой — Комитет общественной безопасности: городской голова Вадим Руднев и командующий Московским военным округом полковник Константин Рябцев. Рябцев здесь почти фигура-символ: он продолжал вести переговоры там, где уже вовсю стреляли.

27 октября юнкера Александровского училища расстреливают отряд «двинцев»: из примерно 150 человек 45 убиты и ранены.

Помните, откуда в советской культуре взялся образ юнкера-карателя? Вот вторая половина ответа. Первую мы уже видели в июле.

28 октября 1917 · Московский Кремль

Кремль сдан юнкерам — комендант Берзин открывает ворота. Сдавшихся солдат 56-го полка выводят и выстраивают у памятника Александру II. А дальше начинается стрельба.

Версии зеркальны до неприличия. У советской стороны — сознательный расстрел безоружных. У их противников — ответный огонь после стрельбы из Арсенала. Даже число погибших расползается от нескольких десятков до нескольких сотен; Ратьковский оценивает потери примерно в двести солдат и шесть юнкеров.

Важнее здесь не цифра. Гражданская война уже началась настолько, что даже у одной бойни через несколько часов появились две несовместимые истории.

29 октября — 2 ноября 1917 · Москва

29–30 октября красные отбивают почтамт, телеграф и вокзалы. Заключается перемирие, которого никто толком не соблюдает. А потом в дело идёт артиллерия — с Воробьёвых гор, со Швивой горки, с Бабьегородской плотины. По Кремлю.

Опись повреждений составил епископ Нестор (Анисимов). Книга называлась без затей — «Расстрел Московского Кремля»; за неё автора потом арестуют. Беклемишевская башня повреждена и стоит без вершины, пробит купол Успенского собора, в алтарной стене — больше семидесяти выбоин, шесть тяжёлых снарядов попали в Чудов монастырь. Изрешечён надвратный Никольский образ — тот самый, который уцелел в 1812-м.

Фраза из протокола Совнаркома тех дней лучше любого комментария:

«Снарядами ничего не сделаешь. Можно разрушить всю Москву и ничего не достигнуть».

2 ноября Луначарский подаёт в отставку:

«Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена».

3 ноября Совнарком признаёт отставку неуместной — и наркомом просвещения Луначарский останется до 1929 года. Получается почти идеальная сцена первых дней новой власти: большевик рыдает над Кремлём, который обстреливают большевики, подаёт в отставку из большевистского правительства — и остаётся в нём ещё на двенадцать лет.

В ту же ночь юнкера уходят из города. Комитет общественной безопасности капитулирует. Московская неделя заканчивается там, где петроградская ночь только начинала превращаться в легенду.

10 и 13 ноября 1917 · Москва

Сколько людей убили в Москве за ту неделю, не знает никто: счёт идёт на сотни, в некоторых оценках — до тысячи.

10 ноября у Кремлёвской стены в братские могилы опустили 238 гробов погибших на стороне большевиков. К концу 1917 года там будет похоронено 240 человек; имена удалось установить лишь у 57. Так начинается будущий некрополь у Кремлёвской стены. Ленин выступит у этой могилы ровно через год — 7 ноября 1918-го, на открытии мемориальной доски павшим.

Через три дня, 13 ноября, хоронят другую сторону. В братскую могилу у часовни Братского кладбища ложатся 37 юнкеров, прапорщиков и студентов. Всего там похоронят две-три сотни погибших защитников Москвы.

Вот эпилог московского Октября: главный мемориал страны на следующие семьдесят лет начинается с братской могилы уличного боя за почтамт, телеграф и вокзалы.

Теперь сложим происходящее в обоих городах.

В Петрограде мы сняли легенду о сражении, которого не было. В Москве нашли забытое сражение, которое было. Разница между ними ровно одна: власть сидела в Петрограде. Исторический рубеж поставили там, где стоял трон, а не там, где больше стреляли.

А теперь — та же арифметика, но с июля. Июль — сотни убитых и раненых за три дня. Август — войска, идущие на собственную столицу. Октябрь в Петрограде — единицы погибших за ночь. Событие, которое потом назначат точкой отсчёта пятилетней войны, оказалось едва ли не самым бескровным из всего, что мы разбирали, — во всяком случае, сам захват власти.

Не рубеж. Эпизод. Одно настоящее последствие у него, впрочем, было — и видно его уже из ноября. В столице всё закончилось за сутки и почти без выстрелов.

Просто после этого стрелять начали везде.

После Октября: война обзаводится армией и кассой

Из Петрограда пока не уходим. Через четыре дня после почти бескровного переворота здесь всё-таки начался настоящий бой — с захваченными объектами, штабом, баррикадами и погибшими.

29 октября 1917 · Петроград

Против большевиков выступает «Комитет спасения Родины и революции» — организация, собранная буквально на следующий день после падения Временного правительства из представителей городской думы, эсеров, меньшевиков и людей свергнутой власти. Военную часть готовит полковник Георгий Полковников — тот самый, что до 25 октября командовал Петроградским военным округом и должен был защищать столицу от переворота. Теперь столица потеряна, правительства нет, а Полковников командует попыткой вернуть его власть.

Сил, правда, почти не осталось. Надёжных полков у бывшего командующего округом нет. Казаков поднять не удалось. Главной вооружённой силой снова оказываются юнкера — прежде всего Владимирского, Павловского и других военных училищ.

Утром они переходят к делу. Захватывают Петроградскую телефонную станцию, разоружают находившихся там красногвардейцев, пытаются взять под контроль связь и несколько ключевых пунктов города. На улицах появляются заставы и баррикады. На несколько часов возникает уже не октябрьская картина, где караулы просто сменяют друг друга у мостов и вокзалов, а вполне узнаваемый городской бой.

Продержаться им не дают. Военно-революционный комитет стягивает красногвардейцев и солдат, телефонную станцию отбивают. Самое тяжёлое происходит у Владимирского училища: здание окружают, по нему стреляют из винтовок, пулемётов и артиллерии. К вечеру сопротивление сломлено. Полковников скрывается, выступление заканчивается в тот же день.

С числом погибших — та же проблема, что почти везде осенью 1917-го: в литературе встречаются оценки примерно до двух сотен убитых и раненых, но ручаться за них нельзя. Для нас важнее другое: крови 29 октября в Петрограде пролилось больше — судя по этим оценкам, в разы больше, — чем при самом захвате власти четырьмя днями раньше.

И заметьте, кто опять стоит в центре кадра: юнкера.

За три месяца они успели пройти удивительную политическую дистанцию. В июле их посылали разоружать большевиков, громить редакцию «Правды» и восстанавливать порядок от имени ещё существующего Временного правительства. В октябре они защищали Зимний дворец. Через четыре дня после его падения они уже сами поднимают оружие против новой власти — фактически становясь последней организованной вооружённой силой правительства, которого больше нет.

Это маленькая модель того, что сейчас начнёт происходить со всей страной. Вчерашние части старой армии ещё существуют, старые офицеры ещё носят погоны, старые учреждения ещё заседают, но государства, которое связывало всё это вместе, уже нет. Поэтому каждый следующий вооружённый отряд будет вынужден отвечать на простой вопрос: за кого он теперь воюет? Юнкера свой выбор сделали — против большевиков. К образу юнкера-карателя, сложенному июлем и московским расстрелом «двинцев», теперь добавился и хрестоматийный «беляк».

В Петрограде всё закончилось к вечеру. Но это был не конец сопротивления — это был конец попыток сопротивляться в Петрограде. Через несколько дней офицеры и юнкера потянутся на юг, туда, где из разрозненных противников новой власти начнут собирать настоящую армию.

30 октября 1917 · Пулковские высоты

Пока в самом Петрограде юнкера пытались вернуть телефонную станцию и поднять военные училища, к столице с другой стороны шёл Керенский. Войск у бывшего главы правительства почти не осталось: за ним согласились идти казаки генерала Петра Краснова — части того самого 3-го конного корпуса, который двумя месяцами раньше двигался на Петроград во время Корниловского выступления. История сделала почти полный круг: в августе корпус шёл к столице против Керенского, теперь его остатки шли вместе с Керенским против большевиков.

Силы, впрочем, уже совсем не те. Вместо корпуса — несколько сотен казаков, обычно говорят примерно о семистах саблях. Они занимают Гатчину, затем Царское Село и подходят к Петрограду. У Пулковских высот дорогу им преграждают красногвардейцы, солдаты и матросы.

30 октября происходит бой. Краснов пытается прорваться к столице, но перевеса нет, подкреплений нет, а главное — нет уверенности даже в собственных казаках, что ради возвращения Керенского стоит продолжать войну. Наступление захлёбывается. Начинаются переговоры. Керенский понимает, чем они могут закончиться лично для него, переодевается (но не в женское платье) и покидает Гатчину. Его последний поход на Петроград заканчивается бегством.

А дальше — деталь, ради которой этот эпизод стоит запомнить.

Краснова берут в плен. И отпускают.

Не обменивают. Не отправляют в лагерь. Не ставят к стенке. Генерала, который только что с оружием шёл против новой власти, освобождают под честное слово, что он больше не будет выступать против советской власти.

Сегодня это выглядит почти неправдоподобно — именно потому, что мы знаем продолжение. Краснов уезжает на Дон. Уже в следующем году становится атаманом Всевеликого войска Донского и одним из крупных противников большевиков. Потом будет эмиграция, а через четверть века — сотрудничество с нацистской Германией. Но это уже совсем другая война и другой рассказ.

Сейчас важнее остановить кадр именно здесь: ноябрь 1917-го, пленного генерала отпускают под честное слово.

Гражданская война фактически уже начинается, но её участники ещё не знают её правил. Они продолжают пользоваться привычками старого мира — офицерской честью, обещанием, арестом вместо расправы, надеждой, что сегодняшний противник завтра просто разойдётся по домам.

Не разойдётся. Через несколько месяцев те же люди будут встречаться уже на настоящих фронтах, с мобилизациями, штабами, бронепоездами и расстрелами. А пока будущего белого атамана выпускают из плена под слово офицера. Война уже началась. Воевать по её правилам ещё не научились.

Конец октября — начало ноября 1917 · Петроград

И всё же между первыми выстрелами оставалась последняя развилка, на которой конфликт ещё можно было попытаться вернуть из военного русла в политическое.

Вмешался Викжель — Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профсоюза. Мы его уже видели в августе: железнодорожники задерживали корниловские эшелоны, разбирали пути, путали маршруты и фактически помогли остановить движение войск к Петрограду. Теперь тот же механизм попытались применить ещё раз — только уже не против генерала, а против всех сразу.

Рычаг у Викжеля был такой, что игнорировать его не мог никто: железные дороги. Комитет пригрозил всеобщей железнодорожной стачкой и потребовал прекратить вооружённую борьбу и создать так называемое «однородное социалистическое правительство» — власть не одной победившей партии, а широкую коалицию большевиков, меньшевиков и эсеров разных направлений.

На несколько дней возникла странная ситуация. В Петрограде уже свергнуто Временное правительство, создан Совнарком, под городом только что стреляли казаки Краснова, в Москве идут настоящие уличные бои — а социалистические партии всё ещё сидят за столом и обсуждают, нельзя ли всё переиграть переговорами.

И это были не декоративные разговоры. Единства не было и внутри самой большевистской верхушки. Каменев, Зиновьев, Рыков, Ногин и другие считали коалицию с остальными социалистами необходимой: власть одних большевиков, по их мнению, долго не продержится. Ленин и Троцкий смотрели на переговоры совсем иначе. Победившая партия уже контролировала столицу и не собиралась отдавать за столом то, что только что взяла силой.

Но и противоположная сторона компромисс особенно не облегчала. В ходе переговоров обсуждался состав будущего правительства без Ленина и Троцкого, звучала кандидатура Виктора Чернова во главе кабинета; представители умеренных социалистов требовали существенно изменить саму конструкцию новой власти. Для большевиков это означало практически добровольно отказаться от результатов Октября.

Несколько дней стороны ещё разговаривали. Большевики маневрировали и тянули время, пока закрепляли власть; их противники выдвигали условия, на которые победители заведомо не собирались соглашаться. Затем переговоры начали рассыпаться. В знак протеста против отказа от широкой социалистической коалиции из ЦК большевиков вышли Каменев, Зиновьев, Рыков, Милютин и Ногин; несколько народных комиссаров оставили свои посты.

А потом произошло, пожалуй, самое показательное: все просто перестали разговаривать.

Не было заседания, на котором торжественно объявили бы: компромисс невозможен, начинается гражданская война. Не было и подписанного документа. Так умерла последняя серьёзная попытка собрать социалистические партии в одной власти.

И пока в Петрограде ещё спорили о составе кабинета, сам спор успел устареть: география конфликта вышла далеко за пределы столицы.

В конце октября стреляют в Киеве. В Оренбурге атаман Александр Дутов отказывается признавать новую власть и берёт под контроль важнейший узел между европейской Россией, Уралом и Туркестаном. В декабре десять дней — с 8-го по 17-е — идут тяжёлые уличные бои в Иркутске: артиллерия, баррикады, больше тысячи убитых и раненых.

Никакого общего штаба у этих конфликтов ещё нет. Нет единой линии фронта. Нет даже общепринятого названия происходящего. Киев, Оренбург, Дон, Иркутск, Петроград живут каждый своим кризисом и стреляют каждый по своей причине.

Гражданскую войну ещё никто не объявил. Но ей это уже и не требовалось.

19–20 ноября 1917 · Могилёв

Теперь вернём долг, оставшийся ещё с главы про Быхов: я тогда просил запомнить людей, сидевших в бывшем монастыре после провала Корниловского выступления.

После Октября Ставка в Могилёве ещё несколько недель существовала словно по инерции. Фронт формально есть, штабы работают, телеграф передаёт приказы, на дверях кабинетов висят прежние таблички. Но верховной власти, которой вся эта машина подчинялась ещё месяц назад, больше нет.

Во главе этой машины оказался генерал Николай Духонин — последний Верховный главнокомандующий старой русской армии.

Большевики потребовали от него немедленно начать переговоры о перемирии с Германией. Духонин отказался. Его сняли с должности, а новым главковерхом назначили прапорщика Николая Крыленко. Верховное командование генерал Ставки должен был передать революционному прапорщику, который ехал в Могилёв с отрядами солдат и матросов.

И вот здесь снова появляется Быхов.

19 ноября Духонин распорядился освободить заключённых генералов, арестованных после Корниловского выступления. Из Быхова выходят Корнилов, Деникин, Лукомский, Марков, Романовский и их товарищи. Те самые люди, которых ещё в сентябре Временное правительство считало мятежниками и держало под следствием, теперь оказываются на свободе — потому что Духонин прекрасно понимает, что произойдёт, когда до них доберутся новые власти.

Они начинают уходить на юг. Кто-то открыто, кто-то с чужими документами, кто-то переодевшись. Направление у них одно — Дон.

Духонин остаётся.

На следующий день, 20 ноября, Крыленко прибывает в Могилёв принимать Ставку. Духонина арестовывают. Его должны были отправить в Петроград, но до суда он не доедет. На вокзале толпа революционных солдат и матросов вытаскивает бывшего Верховного главнокомандующего из вагона.

Духонина убивают на месте.

Причин ненависти к нему хватало: отказ подчиниться Совнаркому, отказ начать переговоры о перемирии, освобождение быховских генералов. Но здесь важен даже не повод. Важен сам способ.

Ещё недавно это был человек, стоявший на вершине военной иерархии огромной страны. Теперь его вытаскивают из штабного вагона и убивают без суда на станции рядом с собственной Ставкой. И никто уже не способен эту толпу остановить — ни караул, ни штаб, ни новый главнокомандующий.

От этого эпизода в языке останется страшноватая формула: «отправить в штаб Духонина» — то есть убить, расстрелять, расправиться без суда. Очень скоро она станет настолько привычной, что фамилия только что убитого генерала превратится почти в канцелярский эвфемизм смерти.

Здесь можно поставить точку в истории старой армии.

Не потому, что 20 ноября исчезли все полки. Миллионы людей ещё числятся военнослужащими, существуют фронты, штабы, склады, артиллерия, железнодорожные эшелоны. Всё материальное тело армии ещё на месте.

Исчезло другое — иерархия, которая делала всё это одной армией.

Последнего Верховного главнокомандующего старой армии убивает толпа у вагона собственной Ставки. Новый главнокомандующий не может его спасти. Приказ, суд, чин и должность больше не защищают даже человека на самой вершине системы.

Ставка закончилась самосудом над собственным начальником. Старая армия как институт — тоже.

А дальше история делает особенно злую петлю. Пока Духонин лежит убитым в Могилёве, люди, которых он накануне выпустил из Быхова, уже пробираются на юг.

Корнилов. Деникин. Марков. Лукомский. Романовский.

Старую русскую армию они больше не спасут.

Они начнут собирать новую.

25 октября — 4 ноября 1917 · Новочеркасск

Теперь вернёмся к концу октября. Пока в Петрограде ещё стреляли юнкера, Керенский шёл к Пулкову, а Викжель пытался усадить социалистов за один стол, на Дону уже начинали собирать то, чему предстояло стать одной из армий Гражданской войны.

Дон сказал Петрограду «нет» почти сразу.

Уже 25–26 октября войсковой атаман Алексей Каледин объявил захват власти большевиками преступным и заявил, что до восстановления законной общероссийской власти Войсковое правительство принимает управление областью на себя. Это был один из первых крупных регионов, открыто отказавшихся признавать Совнарком.

На бумаге выглядит почти как готовый белый фронт. В действительности никакого фронта ещё нет.

Главная проблема Каледина — сами казаки. С фронта возвращались люди, которые четыре года провели на войне и хотели ровно одного — домой. Они могли не любить большевиков, не признавать новую власть, поддерживать казачье самоуправление и Каледина лично — и одновременно совершенно не желать снова садиться на коня ради похода куда бы то ни было.

Это различие скоро окажется смертельным: «не признаём» ещё не означает «будем воевать». Каледин поймёт это окончательно через три месяца. Когда станет ясно, что поднять Дон против наступающих красных он не может, 29 января 1918 года он застрелится.

Но осенью 1917-го на Дон начинают ехать люди, у которых с желанием воевать как раз всё в порядке.

30 октября, на пятый день после взятия Зимнего дворца, генерал Михаил Алексеев отдаёт распоряжение отправлять на Дон офицеров и других людей, готовых «продолжать борьбу». Конспирация пока почти любительская, но уже вполне настоящая: документы на чужие имена, деньги на дорогу, маршруты, явки. Сам Алексеев тоже отправляется на юг.

Напомню, кто это. Не очередной полковник, собравший вокруг себя десяток единомышленников. Бывший начальник штаба Верховного главнокомандующего, затем сам Верховный главнокомандующий, один из самых известных генералов русской армии. И человек, который ещё 7 октября, до всякого большевистского переворота, начал создавать офицерскую организацию на случай окончательного распада государства и армии.

Октябрь ничего этого не породил. Он просто указал организации направление. 2 ноября Алексеев приезжает в Новочеркасск. Штаба армии пока нет. Армии тоже нет. Есть несколько комнат, первые деньги, связи и адрес, по которому начинают приходить добровольцы — Барочная улица, 36, лазарет № 2.

На этом месте стоит задержаться. Будущая Добровольческая армия, которая через несколько месяцев будет ходить в Ледяной поход, брать города и вести многомесячные кампании, начинается не с мобилизационного приказа и не с полков под развёрнутыми знамёнами. Она начинается с адреса, куда нужно прийти.

Приходят сначала десятками. 4 ноября, через десять дней после Зимнего дворца, из прибывших формируют первую настоящую строевую часть — Сводно-офицерскую роту, позднее разделённую по мере притока добровольцев. Это ещё не армия даже в самом свободном понимании слова. Но важен сам переход: люди, которые вчера ехали на Дон поодиночке с поддельными документами в карманах, теперь записаны в списки, сведены в подразделение и получили командиров.

Дальше рота обрастает частями: новые офицерские формирования, юнкерский батальон, артиллерийская батарея, студенческая дружина. В Новочеркасск прибывают примерно 75–80 добровольцев в день. Пока это ручеёк. Но ручеёк непрерывный.

Теперь самое интересное — кто именно приходит на Барочную, 36. До половины первых добровольцев — обер-офицеры, то есть младший и средний командный состав старой армии. Ещё примерно до пятнадцати процентов — штаб-офицеры. Юнкера, кадеты, студенты и гимназисты дают больше десятой части. Казаков — около четырёх процентов.

А солдат? Около одного процента. Вот с этой цифры и начинается одна из главных проблем Белого движения.

Генералы есть. Полковники есть. Капитаны и поручики есть в избытке. Юнкера и вчерашние гимназисты готовы идти добровольцами. Есть люди, способные составить штаб, командовать батальоном, поставить батарею, написать приказ и провести разведку.

Некем заполнять строй.

И это не случайность первых дней — это будущая болезнь белых армий в миниатюре: сопротивление большевикам быстрее всего организуется там, где сохранились офицерские связи, военный опыт и готовность продолжать борьбу. Но превратить всё это в массовое движение значительно труднее.

На Дону парадокс виден в чистом виде. Вокруг — целая казачья область с десятками тысяч вооружённых фронтовиков. А в комнатах на Барочной улице будущую армию собирают прежде всего приезжие офицеры, юнкера и студенты.

Каледин располагает людьми, которые умеют воевать, но не хотят. Алексеев получает людей, которые хотят воевать, — но их пока несколько сотен. Оставалось соединить желание с числом. И именно этого Белому движению ещё очень долго не будет хватать.

На другой стороне картина почти обратная. Там есть гарнизоны, матросы, красногвардейцы, рабочие дружины — в том числе с винтовками, которые ещё в августе раздали для защиты Петрограда от Корнилова. Людей с оружием много. Профессиональных командиров — почти нет.

Старая русская армия осенью 1917-го словно разошлась на три неравные части: офицеры, решившие продолжать борьбу, потянулись на Дон; миллионы солдат просто пошли по домам; а вооружённая масса, оставшаяся с новой властью, принесла ей много винтовок — и почти никого из старого командного состава.

Одной армии нужно было найти солдат. Другой — командиров.

Учились обе. На живых людях.

6, 25 и 27 декабря 1917 · Новочеркасск

К декабрю на Дону уже есть люди, первые подразделения и командиры. Не хватает фигуры, вокруг которой всё это можно собрать.

6 декабря в Новочеркасск приезжает Корнилов — тот самый, которого в сентябре Керенский объявил мятежником, два месяца держали в Быхове и которого Духонин выпустил за сутки до собственной гибели. Теперь в одном городе оказываются два бывших Верховных главнокомандующих русской армии — Алексеев и Корнилов — и несколько тысяч людей, пытающихся из обломков этой армии собрать новую.

Союз непростой. За Алексеевым остаются политика, финансы и внешние связи, Корнилов получает военное командование. Каледин держит Дон и старается помогать добровольцам, не раздражая собственных казаков, которые новой войны по-прежнему не хотят.

25 декабря организация получает имя — Добровольческая армия. Корнилов принимает командование.

Через двое суток, 27 декабря, выходит её декларация. Эти даты полезно не склеивать: 25-го появляется имя, 27-го — публичная программа. Цель сформулирована прямо: борьба против «немецко-большевистского нашествия».

Сама армия пока несоразмерна громкости слов. К началу января — около двух тысяч человек, к концу месяца — порядка трёх-четырёх тысяч.

На фоне мировой войны, где фронты измеряются миллионами, это даже не фронт — статистическая погрешность. Потому современники и не увидели здесь начала большой войны. Задним числом мы знаем армии, наступления и число погибших. В момент рождения всё это помещалось в нескольких домах Новочеркасска.

25 декабря — появляется имя. 27 декабря — декларация. 6 января 1918 года — разгон Учредительного собрания.

Двенадцать дней и десять.

И в той же декабрьской декларации Добровольческая армия обещает после победы подчиниться «вновь избранному Учредительному собранию».

Последовательность неудобная для привычной схемы. Когда у армии уже есть название, командующий, подразделения и программа вооружённой борьбы, Учредительное собрание ещё никто не разгонял — оно даже не собралось. Значит, его разгон не мог быть причиной появления этой армии. Оружие уже было в руках. Учредительное собрание для добровольцев — не повод начать войну, а будущий источник легитимности.

Что после этого остаётся от формулы «разогнали Учредительное собрание — и началась Гражданская война», пока просто запомним.

Теперь баланс на последнюю неделю декабря. Штаб, командующий, имя, подразделения, списки личного состава и программа — всё это уже есть. Остаётся вопрос денег.

Бухгалтерию здесь лучше не рисовать: надёжной сводной росписи первых финансов Добровольческой армии источники не оставили. Но среда, из которой приходили деньги, появилась задолго до Октября. Офицерские организации ещё с весны поддерживали предпринимательские круги — «Общество экономического возрождения России», Путилов, Вышнеградский, Рябушинский, Третьяков. С этой кассой мы уже встречались в истории Корниловского выступления.

А есть факт проще и надёжнее. После Октября сотни офицеров едут через полстраны на Дон по поддельным документам. Им оплачивают дорогу, дают деньги и явки. Уже в первые дни существует касса, способная организовать переброску людей за тысячу километров.

К концу декабря это уже не кружок генералов.

Есть люди. Есть командование. Есть подразделения. Есть имя, программа и финансы.

Появились люди и деньги. Остальное они возьмут.

Выводы

Образ Октября оказался грандиознее самого события. В Петрограде власть взяли по частям, почти без боя: мосты, вокзалы и телеграф заняли раньше, чем пал Зимний, «Аврора» выстрелила холостым, а счёт погибших шёл на единицы. Штурм, который запомнила страна, поставили через три года и пересняли через десять. Пропаганда не выдумала смену власти — она выдумала для неё подходящий масштаб.

Настоящий октябрьский бой шёл не там, где его потом показывали. Москва воевала неделю: с баррикадами, артиллерией, боями за Кремль и сотнями погибших. Но историческим рубежом стала петроградская ночь, потому что в Петрограде находилась власть. Память выбрала не место, где больше убивали, а место, где сменился хозяин государства.

После Октября конфликт уже нельзя было собрать обратно в политику. Юнкера подняли оружие в Петрограде, Керенский и Краснов пошли на столицу — но оба выступления остались разрозненными. Викжель попытался усадить социалистов за один стол, однако переговоры закончились не соглашением и не формальным разрывом: стороны просто перестали разговаривать, пока Киев, Оренбург, Дон и Иркутск начинали каждый свою войну.

Старая армия не перешла ни к красным, ни к белым — она распалась между ними. Миллионы солдат ушли домой, вооружённые гарнизоны и рабочие дружины остались новой власти, а значительная часть офицеров потянулась на Дон. Убийство Духонина поставило точку не в существовании полков и складов, а в существовании единой военной иерархии. Одной будущей армии достались винтовки без командиров, другой — командиры почти без солдат.

К концу декабря Гражданская война уже имела армию, программу и кассу. У Добровольческой армии были штаб, командующий, подразделения, деньги и объявленная цель — борьба с большевиками. Не было только массового рядового состава. И всё это появилось раньше разгона Учредительного собрания, которое ещё даже не успело собраться. Значит, январский разгон мог расширить и ожесточить конфликт — но начать его уже не мог.

Вопрос в заголовке — не риторический. На него регулярно дают простой и однозначный ответ. Вот свежий образец из новостной ленты — депутат ЛДПР Сергей Антошин («Русская весна», 9 августа 2026 года):

«Именно Ленин и его партия в 1918 году создали Украинскую ССР как отдельную союзную республику. Они подарили ей территории, которые веками были исконно русскими. Они закрепили за ней границы, построили свою партийную бюрократию, взрастили местную элиту. Десятилетиями коммунисты проводили на Украине политику „коренизации“: через школы, прессу, госаппарат они насаждали не просто украинскую идентичность, а воинствующую русофобию».

Не будет спорить с депутатом — проверим даты и факты. Тем более что часть сказанного здесь — чистая правда. Но есть нюанс. Точнее, как в старом анекдоте.

Жена сообщает мужу:

— Наш сосед Иванов выиграл в лотерею «Волгу»!

— Не верю. Пойду проверю.

Через полчаса муж возвращается:

— В общем, почти правда. Только не Иванов, а Рабинович; не в лотерею, а в преферанс; не «Волгу», а три рубля; и не выиграл, а проиграл.

Вот примерно так и будет устроен наш разбор. Факты в заявлении есть. Проблема начинается с дат, причинно-следственных связей и того, что осталось за пределами цитаты. Поэтому к финалу от заявления останется примерно столько же, сколько от выигрыша Иванова.

Сначала — календарь

«В 1918 году создали Украинскую ССР как отдельную союзную республику».

В одной фразе здесь склеены три разных события, случившиеся в разное время.

В 1918 году не существовало союзных республик — по простой причине: не существовало самого Союза. СССР образован 30 декабря 1922 года. До этого советская Украина формально была отдельным государством, а её отношения с РСФСР регулировались, в частности, союзным рабоче-крестьянским договором от 28 декабря 1920 года.

Сама Украинская Социалистическая Советская Республика под этим названием оформляется в 1919-м: название закреплено 6 января, а 10 марта III Всеукраинский съезд Советов принял первую Конституцию УССР.

А что тогда было в 1918-м?

В 1918 году на Украине уже существовало украинское государство. Только не советское.

Движение, которое сорок лет запрещали

Начнём издалека — потому что и история начинается не в 1917-м. Была мысль начать с Кия, Щека и Хорива, но тогда вместо статьи получится книга. Поэтому не будем повторять за Владимиром Владимировичем — отмотаем назад всего на два столетия.

Кирилло-Мефодиевское братство Костомарова и Шевченко жандармы разгромили в 1847 году. Запрет не помог: «Историю русов» — анонимную рукопись, превращавшую казацкое прошлое в историю отдельного политического сообщества, — малороссийская интеллигенция переписывала от руки ещё с 1820-х.

Шевченко, которого арестовали по делу Кирилло-Мефодиевского братства, досталось особенно. Его отдали в солдаты, а Николай I собственноручно добавил к приговору: «под строжайший надзор, с запрещением писать и рисовать».

С моей точки зрения — совершенно зря. Кто знает: не запрети император Шевченко рисовать, и шедевры уровня «Русов против ящеров» могли бы появиться почти на два столетия раньше.

В 1861-м Костомаров печатает в петербургской «Основе» программную статью «Две русские народности». Власти смотрят на всё это со всё возрастающей тревогой — и в 1863 году появляется Валуевский циркуляр: печатать на украинском религиозную и учебную литературу запрещено, художественную пока оставляют.

Через тринадцать лет гайки закручивают ещё сильнее. Эмский указ Александра II 1876 года запрещает ввоз из-за границы книг на украинском, резко ограничивает их печатание внутри империи, запрещает украинские театральные представления и публичное исполнение текстов на украинском. Сам язык из публичного пространства начинают последовательно выдавливать.

Подробнее об Эмском указе можно почитать здесь: «Эмский указ. История о том, как Александр II с украинцами боролся».

В разных формах этот режим ограничений продержался до революции 1905 года, когда цензурные правила смягчили и легальная украинская печать в Российской империи получила значительно больше пространства.

И здесь уже возникает важный для дальнейшего рассказа парадокс: сорок лет империя административно боролась с движением, которое, согласно позднейшей версии, ещё предстояло придумать Ленину.

В 1860-е польская оппозиция тоже увидела в украинском вопросе политический потенциал. Для Петербурга это было особенно чувствительно: в 1863 году вспыхнуло очередное польское восстание, и украинофильство неизбежно оказалось под подозрением как ещё один возможный источник разобщения империи.

Империя, со свойственной ей административной грацией, ответила запретами. Сорок лет она ограничивала украинскую печать, школу и сцену — и тем самым оставила лучшее казённое свидетельство того, что запрещаемое существовало и развивалось. Цензура, как выяснилось, не только не решила проблему, но отчасти помогла вынести её за российскую границу.

Историк русской эмиграции Георгий Вернадский — евразиец, профессор Йеля и человек, которого трудно заподозрить в украинском национализме, — сформулировал результат без особой жалости к имперской политике:

«Под влиянием безрассудных распоряжений русского правительства… центр украинского движения после 1876 г. переместился в Западную Украину… если бы не было Эмского указа 1876 г., то не было бы для украинцев надобности в создании австрийской „ирриденты“, и средоточием украинского культурного движения был бы Киев, а не Львов».

Мнение историка может не совпадать с мнением автора.

Вот здесь начинается вторая половина истории, которую тоже удобно забывать. Украинское движение развивалось не в герметичной колбе. Российская граница отделяла его от территории другой империи — Австро-Венгерской, — и там условия оказались совершенно другими.

В Галиции уже существовала собственная русинская традиция, одной из важнейших институциональных опор которой была греко-католическая — по старой православной терминологии, униатская — церковь. Из среды её духовенства ещё в первой половине XIX века выходили деятели русинского национального возрождения. Петербург видел в униатской церкви след польского отрыва западных земель от православия. Вена, наоборот, считала её вполне лояльной имперской институцией.

После Эмского указа эта разница стала политическим фактором. То, что нельзя было напечатать в Киеве, можно было напечатать во Львове. Там можно было создавать общества, кафедры, издательства и постепенно превращать культурное движение в организованное национальное.

В 1894 году во Львов приезжает киевлянин Михаил Грушевский и получает кафедру во Львовском университете. Вокруг него формируется историческая школа; он возглавляет Научное общество имени Шевченко, а с 1898 года начинает выходить его многотомная «История Украины-Руси» — огромная попытка собрать прошлое украинских земель в отдельный непрерывный исторический нарратив. Михаил Сергеевич Грушевский. «История Украины-Руси». Форзац и титульный лист первого тома фундаментального труда историка, впервые изданного во Львове в 1898 году.

Так Галиция постепенно превращается в то, что позднее назовут «украинским Пьемонтом»: сравнительно небольшой регион получает культурное и политическое влияние, несопоставимое с его размерами.

И где-то здесь, если очень хочется, уже можно начинать отсчитывать историю нации копателей Чёрного моря.

Но важно не перепутать направление движения. Грушевский приехал во Львов из Киева, а не наоборот. Российская империя не получила готовый украинский национализм посылкой из Вены: значительная часть интеллектуального материала возникала внутри самой империи, затем уходила через границу и уже там получала условия, которых Петербург ей дома не давал. Очень знакомая для поздней Российской империи схема: экспортировать оппозицию, а потом получить её обратно — уже организованной.

После революции 1905 года украинский вопрос возвращается в легальную российскую политику. В I и II Государственных думах возникают украинские парламентские объединения — десятки депутатов, требующих прежде всего национально-территориальной автономии, украинской школы и культурных прав.

А масштаб потенциальной аудитории был уже совсем не маргинальным. Перепись 1897 года насчитала 22,4 миллиона человек с родным малорусским языком — 17,8 % населения Российской империи, вторую по численности языковую группу после великорусской.

Современный российский историк Алексей Миллер, автор одной из основных русскоязычных работ по этой теме, подводит итог имперскому проекту так:

«…неудача проекта большой русской нации связана в первую очередь… с объективной ограниченностью русского ассимиляторского потенциала, с неспособностью государства и сторонников общерусского проекта в обществе скоординировать свои усилия».

Получается довольно неприятный для простой схемы результат. Полвека ограничений и ассимиляционного давления — а к 1917 году идентичность на месте, движение на месте, политические организации на месте, лидер движения тоже на месте — с готовой национальной историей в руках.

Но теперь перевернём картинку ещё раз.

Пока Петербург боролся с украинским движением внутри страны, его противники постепенно учились использовать то же движение против Петербурга. И окончательно маски здесь сбрасывает Первая мировая война.

4 августа 1914 года во Львове политические эмигранты из Российской империи создают Союз освобождения Украины. Теперь речь идёт уже не о праве печатать книги и не об украинской школе. Цель сформулирована политически: отделение украинских земель от Российской империи и создание самостоятельного украинского государства.

И вот с этого момента иностранное вмешательство уже не нужно искать между строк. Союз получает поддержку Центральных держав — прежде всего Австро-Венгрии и Германии. На эти деньги Союз печатает книги и листовки на европейских языках и ведёт агитацию среди украинцев — военнопленных российской армии. В австро-венгерских политических и дипломатических кругах украинский вопрос рассматривается уже совершенно прагматически: как один из способов ослабления воюющей Российской империи.

То есть к 1914 году украинский вопрос действительно становится инструментом войны против России — как польский, финляндский, чешский, южнославянский и другие национальные вопросы великие державы использовали против своих противников.

Но здесь и находится принципиальная развилка.

Австро-Венгрии не пришлось изобретать украинское движение с нуля.

Значительная часть людей, превративших Львов в один из его центров, пришла туда как раз из Российской империи. Грушевский — из Киева. Деятели Союза освобождения Украины — преимущественно выходцы и эмигранты с российской Украины.

Получился насос: идеи, тексты и люди идут из Киева и других украинских губерний во Львов; там получают университетскую кафедру, издательства, общества и легальную политическую среду; во время войны к этому добавляются австро-германские деньги и прямой геополитический интерес — и уже в усиленном виде всё это начинает работать обратно, через российскую границу.

Поэтому формула «Австрия придумала Украину» столь же примитивна, как и формула «Украину придумал Ленин». Австро-Венгрия сделала другое: предоставила движению, которое застала готовым, пространство для развития, а когда началась война — попыталась использовать его сепаратистское крыло как оружие против России.

И Петербург очень помог ей это оружие получить.

Запрещая украинскую печать внутри империи, российская власть сама выталкивала её туда, где уже не могла её контролировать. Вместо Киева получила Львов. Вместо внутреннего спора об идентичности — трансграничное национальное движение. А в 1914 году — противника, который совершенно открыто решил поставить это движение себе на службу.

Румынский национальный проект здесь сознательно оставим за скобками. В Буковине и Бессарабии он вёл собственную игру и зачастую не поддерживал украинский проект, а конкурировал с ним за население, язык и территорию. Польский и османский сюжеты отдельно разворачивать тоже не будем — хотя без польского фактора местами обойтись невозможно.

Иначе придётся одновременно разбирать русскую, украинскую, польскую, австрийскую, румынскую и турецкую версии того, кому именно принадлежит один и тот же крестьянин. Это увлекательное занятие, но верный способ написать ещё одну десятитомную историю и никогда не добраться до 1917 года.

1917: Украина без большевиков

А дальше наступает 1917 год. В феврале рушится монархия, вместе с ней стремительно слабеет имперский центр — и наружу почти немедленно выходит всё то, что десятилетиями пытались удерживать запретами.

На Украине для этого понадобились считаные недели. Ещё вчера украинская политика существовала между цензурой, полулегальными обществами, эмиграцией и Львовом. Теперь запреты исчезли, власть в Петрограде сама заговорила о свободах — и выяснилось, что начинать с чистого листа никому не требуется. Люди, организации, программы и даже готовый исторический нарратив уже были. Оставалось превратить движение в политику.

И это произошло до Ленина, до Октября и без участия большевиков.

Хронология весны–лета 1917-го — и пока без единого большевика у власти.

17 марта — в Киеве создаётся Центральная Рада. Её председателем заочно избирают Михаила Грушевского — того самого львовского профессора, автора «Истории Украины-Руси». Апрель — Всеукраинский национальный конгресс превращает Раду из кружка политических и общественных организаций в представительный орган украинского движения; к июлю в ней уже 822 депутата. Май — I Всеукраинский военный съезд под председательством Симона Петлюры: около 700 делегатов заявляют, что представляют почти полтора миллиона украинцев в русской армии. Июнь — II Военный съезд собирает уже около 2500 делегатов, причём проводится вопреки прямому запрету военного министра Александра Керенского. Первый Универсал Центральной Рады, 23 (10) июня 1917 года: «Не отделяясь от всей России… народ украинский должен сам хозяйничать своей жизнью». Автономия — явочным порядком, не спрашивая Петроград. Источник: Wikimedia Commons, public domain.

23 июня — I Универсал: Центральная Рада явочным порядком провозглашает автономию Украины, не дожидаясь согласия Петрограда. Следом появляется собственное правительство — Генеральный секретариат во главе с Владимиром Винниченко.

А дальше украинский вопрос добирается уже до самого Временного правительства. 15 (2) июля 1917 года министры-кадеты выходят из кабинета, протестуя против соглашения, заключённого делегацией Временного правительства с Центральной Радой. Правительственная коалиция в Петрограде рушится — за четыре месяца до Октября. К осени Рада уже ведёт собственную политическую игру и всё меньше оглядывается на столицу.

Но одно дело — съезды, универсалы и несколько сотен депутатов. Другое — сколько людей действительно стояло за этим движением. Ответ дали выборы в Учредительное собрание в конце 1917 года — первые в истории России всеобщие, равные и прямые выборы при тайном голосовании.

В украинских губерниях было подано около 7,58 миллиона голосов. Украинские эсеры получили 45,3 %, а украинские национальные списки в совокупности — около 61,5 %. Для сравнения: большевики — около 10 %, кадеты — 3,7 %.

То есть к моменту Октября украинское движение было уже не кружком львовских профессоров и киевской интеллигенции. За ним стояла массовая электоральная база — прежде всего крестьянская. Спорить можно было о том, чего именно хотели эти избиратели: автономии, федерации или полной независимости. Но спорить с масштабом самого движения после этих выборов становилось значительно труднее.

Большевики на Украине не задавали повестку — они на неё реагировали. Ничего удивительного: основную массу населения богатых чернозёмных губерний составляло крестьянство, а большевики оставались прежде всего партией промышленного города, солдатских гарнизонов и части рабочих центров.

Поэтому пространство для реальной политической борьбы здесь было довольно узким. Большевикам приходилось работать с двумя вопросами, которые уже мобилизовали миллионы людей независимо от них: земельным и национальным. Первый позволял бороться за крестьянство, второй — либо перехватывать требования украинского движения, либо противопоставлять ему собственную модель национального самоопределения.

Иными словами, большевики пришли на Украине не на пустое политическое поле. К осени 1917 года оно уже было поделено между крестьянским социализмом, украинским национальным движением и местными Советами. При своих десяти процентах большевикам предстояло не создать эту повестку, а встроиться в неё, перехватить её — и в конечном счёте попытаться подчинить себе.

Ричард Пайпс — классик антикоммунистической историографии — объяснял этот результат не большевистской пропагандой, а куда более прозаической вещью: землёй.

«…желание разделить богатый украинский чернозём независимо от России, исключительно в пользу местного населения, стало мощным фактором развития националистических настроений среди украинских сельских масс».

Вот где национальный вопрос соединялся с социальным. Для крестьянина спор об Украине переставал быть спором профессоров о языке, истории и этнографии, когда рядом оказывался вопрос: кому достанется земля? Национальная идея получала мощный аграрный двигатель и уходила из интеллигентских кружков в деревню.

Большевики этот процесс не создали. Осенью 1917-го они пришли сюда не создателями украинского вопроса, а его политическими конкурентами — и эти выборы проиграли.

Брест раньше Бреста

20 ноября 1917 года — III Универсал: Центральная Рада провозглашает Украинскую Народную Республику. Обратите внимание на заявленные границы. В состав УНР включаются не только Киевская, Волынская, Подольская, Полтавская и Черниговская губернии, но также Харьковская, Екатеринославская, Херсонская и Таврическая — без Крыма. Иными словами, значительную часть территорий, которые сегодня любят описывать как впоследствии «подаренную большевиками Новороссию», украинская власть объявила своей ещё до любых большевистских решений о границах Украины.

25 января 1918 года — IV Универсал: УНР провозглашается независимым государством.

А 9 февраля 1918 года происходит особенно любопытная вещь: Украина заключает свой Брест раньше Советской России. УНР подписывает в Брест-Литовске отдельный мирный договор с Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Османской империей. Для Восточного фронта это первый подписанный мирный договор.

Большевистская Россия в этот момент своего мира ещё не заключила. Советская делегация поставит подпись под Брестским договором только 3 марта — почти месяц спустя.

Получается хронологический парадокс, который часто теряется в позднейших спорах: сначала независимость УНР и её собственный Брест с Центральными державами — и только потом Брестский мир большевиков. Брест-Литовск, ночь на 10 февраля 1918 года: делегация Центральной Рады подписывает мир с Центральными державами — почти на месяц раньше Советской России. Источник: Wikimedia Commons, public domain.

Дальше 1918 год на Украине идёт своим чередом — и по-прежнему без всякого «создания Украины Лениным».

Весной германские войска входят на Украину уже по приглашению правительства УНР и на основании её собственного Брестского договора. 29 апреля Центральная Рада принимает Конституцию УНР — и в тот же день её власть заканчивается: при поддержке немцев происходит переворот, и гетманом становится Павел Скоропадский. УНР сменяется Украинской Державой.

Но и это не конец. После поражения Германии режим Скоропадского рушится. 14 декабря гетман отрекается, Киев занимает Директория во главе с Владимиром Винниченко и Симоном Петлюрой, восстанавливающая республиканскую УНР.

За один 1918 год украинская государственность успевает пройти через Центральную Раду, Гетманат и Директорию. Меняются правительства, политический строй, внешние покровители и армии — но сама Украина как отдельный субъект политики никуда не исчезает. Она заключает международный договор, формирует правительства и вооружённые силы, претендует на территорию — и воюет, в том числе против большевиков.

Поэтому хронология здесь особенно неудобна для формулы «Ленин создал Украину»: к моменту, когда большевики смогут установить над большей частью Украины устойчивый контроль, украинская государственность будет существовать и воевать уже не первый год.

С этого момента меняется сама постановка вопроса. Дальше нам придётся говорить уже не о том, «как большевики создали Украину», а о том, как они воевали за территорию, на которой к их приходу уже существовало собственное государство — со своим правительством, армией, дипломатией, заявленными границами и международными договорами.

Большевики не создавали Украину с чистого листа. Они создавали свою, советскую Украину — как альтернативу действовавшей УНР. А это две принципиально разные истории.

Что же на самом деле сделали большевики

Вот теперь — о той части заявления депутата, в которой есть правда.

Большевики действительно построили советскую Украину — будущую УССР. Но посмотрите, как она возникала.

В декабре 1917 года Центральная Рада отвергает ультиматум Совнаркома. Почти одновременно в Харькове большевики и их союзники создают альтернативный Всеукраинский съезд Советов, объявляют Центральную Раду низложенной и формируют собственное украинское советское правительство — Народный секретариат.

Больше того, первоначально сохраняется даже название «Украинская Народная Республика», только теперь — республика Советов. На одной территории появляются два центра власти, каждый из которых объявляет себя Украиной и не признаёт другого.

Это важная деталь. Большевики не рисуют Украину на пустой карте. Они создают конкурирующую советскую Украину — в борьбе за политическое пространство, сложившееся до них.

А дальше начинается война, которая с перерывами занимает почти три года. Киев переходит из рук в руки, сталкиваются армии УНР, красные, белые, махновцы, многочисленные повстанческие отряды; вмешиваются Германия и Австро-Венгрия, затем Антанта и Польша. Всё это происходит на территории, которая только что пережила мировой фронт, революцию и распад прежнего государственного аппарата.

Ричард Пайпс описывал происходившее так:

«История Украины с 1917 года… до начала 1920-го, когда советская власть была окончательно установлена, отражает состояние стремительно распространявшейся анархии — и по размаху, и по длительности, пожалуй, уникальной в истории современной Европы».

Так не выглядит «создание республики декретом». Так выглядит многолетняя борьба за власть и территорию, на которую одновременно претендуют УНР, большевистская советская Украина, Деникин с его «единой и неделимой Россией», Махно и множество местных атаманов.

Так национальный вопрос превращается уже не просто в идею, а в оружие Гражданской войны.

В конце 1919 года, после предыдущих неудач советской власти на Украине, Ленин пишет «Письмо к рабочим и крестьянам Украины по поводу побед над Деникиным». Он подчёркивает признанное ВЦИК право Украины на независимость и формулирует принцип:

«Мы хотим добровольного союза наций, — такого союза, который не допускал бы никакого насилия одной нации над другой…»

Момент выбран очень удачно. Белые идут под лозунгом «единой и неделимой России»; большевики противопоставляют ему право наций на самоопределение и обещание добровольного союза. В стране, где подавляющее большинство населения составляли крестьяне и где национальный вопрос уже соединился с земельным, это было не отвлечённой теорией, а практической политикой борьбы за власть.

Та же проблема всплывёт снова в 1922 году, когда Сталин предложит «автономизацию»: советские республики должны были войти в РСФСР на правах автономий. Ленин выступит против. Вместо расширенной РСФСР появится СССР — союз формально равноправных республик, каждая со своей государственностью и даже формальным правом выхода.

Не потому, что Ленин вдруг полюбил украинский национализм. Логика была куда прагматичнее: после нескольких лет Гражданской войны большевики прекрасно знали цену попытки собрать бывшую империю исключительно под вывеской «единой и неделимой».

И вот это большевики действительно сделали: они не придумали Украину и не породили украинское движение, но победили его альтернативные государственные проекты, построили собственную советскую Украину и затем встроили её в новую союзную конструкцию — СССР.

Про «подаренные территории» карта вообще отвечает лучше любых речей.

Донбасс — да, здесь решение большевистского центра было. В феврале 1919 года Совет Обороны постановил ликвидировать Донецко-Криворожскую советскую республику. В протоколе сохранилась предельно недвусмысленная формулировка: «Просить т. Сталина через Бюро ЦК провести уничтожение Кривдонбасса».

Но смысл этого решения был совсем не в том, чтобы «подарить украинцам исконно русские земли». Большевики ликвидировали отдельный донецко-криворожский проект и собирали единую советскую Украину, способную политически конкурировать с УНР и претендовать примерно на то же пространство, которое украинское движение ещё III Универсалом 1917 года объявило украинским. Советская Украина должна была стать альтернативой УНР, а не уступать ей восточные губернии только потому, что там существовал отдельный советский центр.

Заметим: граница после этого вовсе не застыла навечно. Таганрог и значительная часть восточного Донбасса, первоначально находившиеся в составе советской Украины, в ходе размежевания 1924–1925 годов были переданы РСФСР. Карта двигалась в обе стороны.

А дальше — простая хронология. Крым передали из РСФСР в Украинскую ССР в 1954 году, при Хрущёве. Западная Украина вошла в состав УССР в 1939 году, при Сталине, после раздела Польши. Закарпатье присоединят ещё позже — в 1945 году.

Поэтому свести современные границы Украины к формуле «Ленин взял русские земли и подарил их Украине» невозможно уже на уровне календаря. Эти границы складывались десятилетиями — при Ленине, Сталине и Хрущёве, в результате Гражданской войны, советского территориального размежевания, раздела Польши и итогов Второй мировой.

Ленин участвовал в создании территориальной конструкции советской Украины. Но ни всю её территорию, ни тем более границы Украины 1991 года он не создавал.

Девять лет, а не «десятилетия»

Остаётся коренизация — те «десятилетия» из цитаты, в течение которых коммунисты якобы насаждали на Украине новую идентичность.

Начнём с хронологии. Курс на коренизацию официально закрепляет XII съезд РКП(б) в апреле 1923 года. В украинском варианте он превращается в масштабную украинизацию государственного аппарата, образования, печати и культуры. Перелом наступает в конце 1932 года, когда решения ЦК и Совнаркома начинают сворачивать прежнюю политику, особенно жёстко — за пределами УССР.

В полную силу она проработала около девяти лет — а не «десятилетия».

Масштаб был огромный. Чиновников заставляли учить украинский язык, государственное делопроизводство переводили на украинский, расширялась сеть украинских школ, стремительно росла украинская периодика. К концу 1920-х подавляющая часть республиканской прессы выходила уже на украинском.

И проводили всё это не подпольщики-петлюровцы. Одним из главных проводников форсированной украинизации при партийном руководстве республики был Лазарь Каганович, генеральный секретарь ЦК КП(б)У в 1925–1928 годах. В системе образования и культуры ключевой фигурой стал нарком просвещения Николай Скрыпник — старый большевик, член партии ещё с 1897 года.

Причём эксперимент не ограничивался границами УССР. Украинизация шла и в районах РСФСР со значительным украинским населением — прежде всего на Кубани, Северном Кавказе, в отдельных районах Центрально-Чернозёмной области и на Дальнем Востоке. Открывались украинские школы, выходили газеты, на украинский переводилось местное делопроизводство.

А затем маятник качнулся обратно. В декабре 1932 года Москва потребовала прекратить украинизацию ряда районов РСФСР, перевести школы и печать обратно на русский. В 1933-м Скрыпника обвинили в националистических уклонах; после начала кампании против его политики он покончил с собой.

Так что здесь в исходном обвинении есть реальное историческое ядро: большевики действительно проводили сверху чрезвычайно масштабную украинизацию. Но превращать её в «десятилетия насаждения русофобии» — значит сначала растянуть девять лет интенсивной политики на неопределённые десятилетия, а затем подменить государственную языковую и кадровую политику эмоциональным термином, которого в её официальной программе не было.

Зачем партия вообще это делала? Здесь даже не приходится гадать. Мотив подробно разобрал один из главных специалистов по советской национальной политике, гарвардский историк Терри Мартин. Его формула предельно прагматична:

«Профилактическая политика, призванная обезвредить и предупредить развитие национализма».

А первые строки его «Империи „положительной деятельности“» задают всю последовательность:

«Новое революционное правительство России первым из старых европейских многонациональных государств столкнулось с поднимающейся волной национализма и ответило на неё систематической поддержкой национального сознания своих этнических меньшинств».

Обратите внимание на глаголы: столкнулось — и ответило. Именно в таком порядке.

Большевики не обнаружили пустое пространство и не решили вырастить там национальности с нуля. Они получили бывшую империю, в которой национальные движения уже существовали, создавали партии, правительства и армии, провозглашали независимость и несколько лет воевали за неё.

Ленин, как показывает Мартин, относился к национализму как к буржуазному инструменту, но признавал его эффективность: национальная идея работала именно потому, что облекала реальные социальные, культурные и политические конфликты в национальную форму. Большевистский ответ был поэтому совершенно инструментальным: перехватить национальную программу у противника, признать язык, кадры и территориальную государственность — и поместить всё это внутрь советской системы. Если национальная идентичность всё равно существует, пусть она будет советской, а не антисоветской.

Сталин ещё на X съезде партии в 1921 году, рассуждая об Украине, говорил, что русифицированные города неизбежно будут украинизироваться под воздействием окружающей украинской деревни. Для большевистского руководства украинское большинство деревни было исходным политическим фактом, с которым приходилось работать, а не результатом будущей украинизации.

А теперь — чем эти «десятилетия насаждения» закончились.

В декабре 1932 года курс резко меняется. В партийно-правительственных решениях появляются уже совсем другие слова: «петлюровские» и «буржуазно-националистические элементы». Украинизацию в районах РСФСР сворачивают, украинское делопроизводство, школы и печать переводят на русский. Особенно быстро это происходит на Северном Кавказе.

Репрессивный поворот, впрочем, начался ещё раньше: в 1930 году прошёл процесс по делу «Союза освобождения Украины» — организации, сконструированной ОГПУ и лишь названием отсылавшей к эмигрантскому союзу 1914 года. Теперь же начинается разгром уже самой инфраструктуры украинизации: чистки Наркомпроса, преследования преподавателей, писателей и партийных работников, обвинённых в «националистическом уклоне». В 1933 году кончает с собой Николай Хвылевой. Через два месяца — нарком просвещения Николай Скрыпник, один из главных архитекторов украинизации. Николай Хвылевой и Николай Скрыпник — писатель и нарком просвещения УССР, две ключевые фигуры украинской культурной политики 1920-х годов.

Историк Рэймонд Пирсон, суммируя выводы Мартина, поэтому называет декабрь 1932 года главным политическим водоразделом межвоенного СССР.

Получается довольно стройная последовательность. Большевики столкнулись с готовым украинским национальным движением. Попытались его перехватить. Девять лет проводили масштабную украинизацию, чтобы сделать национальную идентичность совместимой с советским государством. А когда Москва решила, что эта политика начинает не обезвреживать национализм, а создавать для него собственную институциональную базу, — курс развернули в противоположную сторону.

Столкнулись → перехватили → советизировали → испугались результата → свернули.

Коммунисты сначала построили механизм украинизации, а затем сами же начали его демонтировать и репрессировать многих его исполнителей. Куда именно в эту хронологию помещаются «десятилетия насаждения воинствующей русофобии» — вопрос уже не к истории, а к автору заявления.

Так кто создал Украину?

Соберём сюжет целиком.

Идентичность и национальное движение — XIX век, настолько заметные, что империя сорок лет боролась с ними цензурой. С важной оговоркой: отдельные центры этого движения получали поддержку из-за рубежа — и этот фактор мы уже разбирали выше.

Массовая политическая база — 1917 год: Центральная Рада, автономия, затем УНР и поддержка украинских партий на свободных выборах. Здесь действует та же оговорка: внешняя поддержка была частью истории движения, но не заменяла его внутренней социальной базы.

Советская государственная оболочка — да, большевики: республика, конституция, границы, аппарат, национальные кадры.

Финальные территориальные очертания — Сталин в 1939-м и Хрущёв в 1954-м.

Заявление депутата ЛДПР Антошина держится на одной простой операции: из истории вычёркивается 1917 год. Нет Центральной Рады, нет Универсалов, нет УНР, нет проигранных большевиками выборов, нет украинского Бреста — и тогда советская Украина возникает из ниоткуда — готовой.

Верните 1917-й на место — и большевики займут своё настоящее место в этой истории: не создателей Украины, а её самых успешных конкурентов. Они не придумали украинское движение — они победили в борьбе за власть над территорией и населением, где это движение было на месте задолго до них. Они выиграли войну у тех, кто провозгласил украинскую государственность раньше, а затем удержали победу, присвоив значительную часть программы проигравших: республику, национальные институты, язык, кадры и саму идею отдельной Украины внутри нового союзного государства.

В общем, почти правда. Только не в 1918-м, а начиная с XIX века; не союзную республику, а конкурента уже существовавшей УНР; не подарили территории, а двигали границы в обе стороны; и не создали, а победили.

Поэтому на вопрос «кто создал Украину?» нет одного имени и одной даты. Национальное движение сформировало политическую нацию, революция дала ей собственный проект государства, большевики разгромили этот проект и институционализировали Украину уже в советской форме, а последующие советские руководители дорисовали её границы.

Государства вообще плохо создаются одним росчерком пера — ни в 1918-м, ни в 1922-м. А вот проиграть страну, вычёркивая из её истории неудобные годы, — это, как показывает опыт последней российской империи, вполне реально.

За окном

Устраивайтесь поудобнее в мягких креслах вагона первого класса. Если, конечно, вам вообще положен билет первого класса. В Российской империи билет покупали не только за деньги. Железная дорога, как и всё общество, была разделена на сословия. В мягких креслах едут генералы, сановники, дворяне, крупные чиновники, состоятельная «чистая публика». В третьем классе — мещане, ремесленники, мелкие служащие. А где-то дальше, в товарных теплушках, крестьяне жмутся среди узлов, детей, соломы и домашней живности.

Поезд медленно выходит из Могилёва.

Позади остаются быховская тюрьма, казённый обед, аппарат Юза, бесконечно выплёвывающий телеграфную ленту, и споры о том, кто кому подчиняется и кто первым объявил другого мятежником. Всё это занимало две столицы, несколько штабов и несколько сотен людей.

А теперь выгляните в окно.

Там — настоящая Россия. Огромная страна, где никто не знает про аппарат Юза, не читает приказов Верховного главнокомандующего и не ждёт телеграмм из Петрограда. Здесь свои проблемы решают сами. И к осени семнадцатого многие уже решили их по-своему.

Именно там, за окном, вовсю шла другая война. Та самая, которую в столице ещё пытались разыгрывать вставанием и невставанием с мест.

Апрель — июль 1917

Начнём с деревни.

Крестьянские беспорядки считали не большевики. Их фиксировала корреспондентская сеть Министерства земледелия Временного правительства — чиновники собирали сведения для собственного правительства, а позднее именно на эти материалы опирался советский историк Сергей Дубровский.

Разумеется, это не перепись. Это сводки с мест. Часть донесений наверняка затерялась по дороге, часть вообще не была отправлена. Но для нас важны не абсолютные цифры. Нам важна динамика.

Апрель — 205 выступлений.

Май — 558.

Июнь — 1122.

Июль — около двух тысяч.

Всего за три месяца число крестьянских выступлений выросло почти в десять раз. И это не статистическая аномалия. Это страна, которая стремительно перестаёт ждать решений из Петрограда и начинает решать земельный вопрос самостоятельно.

1 сентября — 20 октября 1917

За семь недель — свыше пяти тысяч крестьянских выступлений. Есть и более осторожные оценки — свыше трёх с половиной тысяч, причём за сентябрь и октябрь целиком. Берите любую цифру. Для нашего вывода это ничего не меняет.

Даже по осторожной оценке получается около четырёхсот выступлений в неделю. По щедрой — около семисот. Каждый день где-нибудь в России десятки деревень самовольно делили землю, выгоняли помещиков, рубили леса, захватывали имения и переставали ждать разрешения сверху.

А к 25 октября аграрным движением был охвачен девяносто один процент уездов Европейской России.

Не «в отдельных губерниях наблюдалась напряжённость». Не «местами возникали беспорядки».

Девяносто один процент уездов.

Теперь — самое важное.

Деревня не стала ждать Учредительного собрания. Восемь месяцев на любой вопрос о земле Временное правительство отвечало одинаково: «решит Учредительное собрание». Потерпите.

Деревня потерпела. А потом перестала.

Крестьяне начали сами делить помещичью землю, жечь усадьбы, вырубать леса, угонять скот и сводить старые счёты. Земельный вопрос решался не в Таврическом дворце и не будущими депутатами Учредительного собрания. Он уже решался в каждой волости.

Помните крестик напротив эсеров из шестой части? Обычно объясняют просто: эсеры обещали землю.

Уточним.

К моменту выборов земля для миллионов крестьян уже не была обещанием. Она была захвачена. На выборах крестьянин голосовал не за то, чтобы получить землю. Он голосовал за то, чтобы государство признало его право оставить себе уже взятое.

9–16 сентября 1917 · Тамбовская губерния

Вблизи это выглядело так.

9 сентября загорелся Козловский уезд Тамбовской губернии. За неделю были разгромлены и сожжены почти шестьдесят помещичьих имений. Но есть ещё одна цифра — тринадцать хозяйств зажиточных крестьян.

Запомните её. Она важнее первой.

Жгли не только барина. Жгли и соседа, который жил лучше.

Правительство ответило единственным, что ещё оставалось в его распоряжении. В уезд стянули кавалерию из Тамбова, Кирсанова и Борисоглебска. Из Москвы прислали казаков и юнкеров.

Не помогло.

Кстати, отметьте для себя именно эти два слова — казаки и юнкера. Тот самый образ, который мы разбирали в июльской главе: части, подчинявшиеся Временному правительству и выполнявшие его приказы. Никакого Белого движения в сентябре 1917-го ещё нет — а порядок в тамбовской деревне наводят уже они.

По всей Тамбовской губернии счёт оказался таким: 89 разгромов в сентябре и ещё 36 — в октябре. Иными словами, пик крестьянской войны в губернии пришёлся на сентябрь — ещё до Октябрьского переворота. Затем волна начала спадать сама собой, не дожидаясь ни большевиков, ни Декрета о земле, ни «триумфального шествия советской власти».

Сколько людей погибло в этих событиях, мы не знаем. Таких подсчётов никто не вёл. Государство, которое ещё недавно собирало сведения о каждой десятине и каждом призывнике, к осени 1917 года уже не могло сосчитать даже собственных убитых.

Тут напрашивается красивый вывод, который я вам не продам. Мол, осенью 1917 года порядок в стране удерживали Советы, поэтому власть в конце концов и досталась им.

Проверяем.

Не удерживали.

В типичном уезде одновременно существовали комиссар Временного правительства, земство, новая выборная милиция вместо упразднённой полиции, Совет, фабрично-заводской комитет, земельный комитет и гарнизон, который зачастую не подчинялся вообще никому. Британский историк Орландо Файджес назвал такую систему одним словом — вакуум. Власть пытались заполнить сразу все. Именно поэтому её не смог заполнить никто.

Даже там, где Советы пользовались реальным влиянием, они не могли остановить ни самосуды, ни погромы, ни самовольные захваты земли.

Поэтому правильный вывод звучит менее эффектно, чем лозунг.

Советы были не теми, кто удерживал порядок. Они были самым живым претендентом на власть в стране, где порядок уже не удерживал никто.

Запомните эту мысль.

Когда Гражданская война поднимется в полный рост, останавливать её окажется уже некому.

13 мая 1917 · Петроград

Из деревни — в город. Выборная милиция, заменившая упразднённую в феврале полицию, не справлялась. И улица всё чаще начинала вершить суд сама.

Один эпизод из «Петроградского листка». У Александровского рынка толпа поймала вора. Дальше — внимание к процедуре. Собравшиеся устроили голосование: утопить или застрелить. Подсчитали голоса. Победил первый вариант. Приговор тут же привели в исполнение.

Остановимся на секунду. Не «растерзали в приступе ярости». Не спонтанный самосуд. Люди сначала проголосовали, а потом исполнили решение большинства. Февраль принёс России выборы и одновременно лишил её привычной системы охраны порядка. В мае эти две перемены встретились в одной точке, породив, пожалуй, самый жуткий оксюморон революции — демократически утверждённый линч. Народное самоуправление в действии.

И это, напомню, ещё только май 1917 года. До массовых крестьянских погромов оставалось около четырёх месяцев, до Октябрьского переворота — примерно полгода.

Март — ноябрь 1917 · армия и флот

Третье место, где война началась без объявления, — армия. И здесь она вспыхнула раньше, чем где-либо ещё.

Убийства офицеров начались не в Гражданскую войну и даже не после Октябрьского переворота. Они начались уже в первые дни Февральской революции. 3–4 марта в Гельсингфорсе было убито от тридцати восьми до сорока пяти офицеров — по некоторым поимённым спискам фигурирует до девяноста погибших, — среди них командующий Балтийским флотом адмирал Непенин. В Кронштадте погибли двадцать четыре морских и около дюжины армейских офицеров, в Ревеле — пятеро, в Петрограде — двое. В сумме историки обычно говорят примерно о сотне убитых.

«Бескровный Февраль» закончился там, где начался. Пока столица праздновала победу революции, на флоте и в гарнизонах уже убивали офицеров. Просто эта кровь пролилась вдали от Невского — и потому не вошла в легенду о «мирной» революции.

Дальше армия начала расходиться по домам. По подсчётам генерала Николая Головина, к ноябрю 1917 года было зарегистрировано около 365 тысяч дезертиров. Ещё до полутора миллионов могли уйти без какого-либо учёта: армия уже стремительно теряла способность фиксировать собственные потери. Поэтому встречающиеся оценки в полтора–два миллиона — это не разные подсчёты, а диапазон одной и той же проблемы. Какую бы цифру ни взять, после Февраля масштабы дезертирства выросли в разы. На фронте начались братания с противником, выборные комитеты смещали командиров, дисциплина стремительно разрушалась.

Итог оказался жестоким. Армия, которая должна была удержать страну от гражданской войны, первой втянулась в неё. Пока политики спорили о будущем России, солдаты уже переставали подчиняться командирам, убивали офицеров и уходили с фронта. Война внутри страны началась раньше, чем её официально признали.

Осень 1917 · окраины

Коротко об окраинах. Пока в Петрограде спорят о форме правления, окраины перестают спрашивать разрешения. Финляндия и украинская Центральная Рада — та самая, из-за соглашения с которой в июле развалилась правительственная коалиция, — к осени уже живут собственной политической жизнью, не дожидаясь решений столицы. Формально государство ещё едино. На практике Петроград перестаёт быть центром, от которого ждут указаний: решения принимают на местах и больше не отправляют на утверждение в столицу — почти как в тамбовском уезде, только уже под собственным флагом. Империя расползается по швам ещё до Октября и без всякого участия большевиков. Тому, кто в конце октября подберёт эту страну, достанется уже не государство, а карта. Как сейчас говорят — с «виртуальными границами». Они вроде бы есть, но за каждой стоит своя власть и своя вооружённая сила.

Теперь соберём нижнюю половину картины. Деревня жжёт усадьбы и делит господские и кулацкие земли. Успешно и без вмешательства комиссаров в пыльных регланах. Им позже придётся наводить порядки. В городах вводят явочным порядком суд Линча — охлократия как она есть. Армия расходится по домам, и весёлый Бумбараш спешит домой. Окраины разбегаются в пароксизме «незалёжности». Ни штабов, ни знамён, ни фронтов, ни объявления войны — а счёт эпизодов идёт уже на тысячи в месяц.

Но это только то, что видно из окна. А теперь отвернитесь от окна и посмотрите внутрь вагона — в тот самый первый класс, с которого мы начали. Там в эти же недели пишут вторую половину картины.

7 октября 1917 · Петроград

Пока по уездам уже полыхает революция — а если без красивых слов, крестьяне делят помещичью землю, — в столице начинают составлять совсем другие списки.

7 октября 1917 года генерал Михаил Васильевич Алексеев приступает к созданию в Петрограде добровольческой офицерской организации — той самой «Алексеевской», из которой через два с половиной месяца вырастет Добровольческая армия. Эту дату стоит запомнить по двум причинам, и обе довольно приземлённые.

Первая: 7 октября — раньше 25-го. Белое движение начинает складываться не как ответ на Октябрь, не на Дону и не среди казаков. Оно рождается ещё до большевистского переворота — в самом Петрограде.

Вторая: официально заявленных целей у организации было три — противодействие развалу страны, подавление восстания большевиков и продолжение войны с Германией.

Перечитайте второй пункт и сверьтесь с календарём. «Подавление восстания большевиков» сформулировано за восемнадцать дней до того, как это восстание произошло. Довольно странно готовиться подавлять то, чего ещё нет, не находите?

Разумеется, царским генералам хватало и ума, и способности видеть, куда Временное правительство ведёт страну. Но, скорее всего, «большевики» здесь — это уже не столько конкретная партия, сколько удобное обозначение всего радикального левого движения, своего рода политическое пугало, которое должно было объединить всех, кто хотел остановить революцию.

При этом ни о какой реставрации монархии Алексеев и его единомышленники не говорили. Их задача была иной: сохранить государство в привычном для них виде и, если не удержать существующий порядок целиком, то хотя бы сохранить своё место в нём.

Вот только в этой конструкции по-прежнему не находилось места для тех самых крестьян и рабочих, которые уже делили землю и требовали мира. Им, как и прежде, отводилась роль топлива революции. А социальный порядок, крупная собственность и обязательства перед союзниками оставались практически вне обсуждения.

Сам Алексеев формулировал задачу так: создать «организованную военную силу… которая могла бы противостоять надвигающейся анархии и немецко-большевистскому нашествию».

«Противостоять анархии», «восстановить порядок» — формулы универсальные. Под ними подпишется кто угодно. Но что именно подразумевалось под этим порядком, мы уже видели в августовской «Записке» Корнилова. Та же программа: жёсткая власть, восстановление дисциплины в армии, подавление Советов и революционного движения, продолжение войны до победного конца.

Изменился лишь способ её реализации. В августе эту программу пытались провести через Временное правительство. Теперь её собирались проводить уже против него.

Ничего внезапного здесь нет. Эта среда складывалась ещё с весны: с мая — Союз офицеров при Ставке, летом — офицерские союзы в столице, рядом — касса «Общества экономического возрождения России», с которой мы уже сталкивались в главе о Государственном совещании.

Причём преемственность здесь самая прямая. После провала выступления Корнилова арестовали часть руководства Союза офицеров — тех, кто поддержал выступление, — но местные отделения сохранились. Именно они и стали кадровой основой Алексеевской организации.

Новое в октябре было только одно. До этого существовали союзы и кружки единомышленников. Теперь появилась организация, которая уже ведёт учёт личного состава, распределяет людей и готовится не к политическим дискуссиям, а к будущим боевым действиям.

И вот здесь возникает та самая симметрия, ради которой всё это и рассказывалось.

Сентябрь и октябрь 1917 года — это недели, когда две будущие армии комплектуются одновременно и в одном городе. Большевики в эти дни выпускают «Грозящую катастрофу и как с ней бороться» и «Удержат ли большевики государственную власть?». Они открыто публикуют свою программу и почти вслух считают будущие кадры.

Алексеев тоже считает кадры. Только делает это молча.

По сути, разница между ними в октябре только одна. Одни готовят захват власти публично. Другие — втайне.

А теперь самое время вспомнить господина Алексеева — того самого, кого мы обещали вспомнить ещё в быховской главе.

Март 1917-го — телеграммы командующих фронтами за отречение. Сентябрь — начальник штаба Ставки, принимающий должность только затем, чтобы арестовать Корнилова без новой крови. Октябрь — запись офицеров в Петрограде. Одни и те же руки проходят через все три поворота года. И каждый раз Алексеев делает одно и то же: не плетёт заговоры, не произносит речей, не собирает толпу. Он составляет списки, пишет распоряжения и пытается удержать расползающуюся страну хоть каким-то порядком. Штабист до конца. Просто к осени 1917-го порядка в России уже не осталось.

Чем кончится эта канцелярия, увидим дальше. Пока запомните только темп. Уже на пятые сутки после взятия Зимнего записанных офицеров начинают переправлять на юг — с деньгами на дорогу и поддельными документами. Так не реагируют на неожиданность. За пять дней такие вещи не организуют. За пять дней их только запускают.

Архивные снимки в главе колоризованы, рисунок Ивана Владимирова и график приведены как есть; остальные иллюстрации — нейросетевые реконструкции.

Выводы

Гражданская война началась не с фронтов, а с исчезновения государства. В деревне делили землю и жгли усадьбы, в городе толпа голосованием выносила смертный приговор, армия убивала собственных офицеров и расходилась по домам, окраины переставали спрашивать разрешения у столицы. Не хватало только штабов, знамён и объявления войны. Самой войны хватало.

Порядок не удерживали ни Временное правительство, ни Советы. Комиссары, земства, милиция, земельные комитеты, Советы и гарнизоны существовали одновременно, спорили о полномочиях и не подчинялись друг другу. Советы выиграли не как хранители порядка, а как единственный живой претендент на власть там, где порядка уже не было.

Это была не только война красных против белых. В Тамбовской губернии крестьяне громили не одни помещичьи усадьбы, но и хозяйства зажиточных соседей. Земельная революция быстро превращалась в сведение счётов со всяким, у кого было больше земли, леса, скота или власти. Линия будущего фронта проходила не только между партиями — она уже проходила внутри деревни.

Белое движение началось не на Дону и не после Октября, а 7 октября в Петрограде. Алексеев начал записывать офицеров в организацию, из которой через два с половиной месяца вырастет Добровольческая армия, — за восемнадцать дней до штурма Зимнего. Среди её заявленных задач уже стояло «подавление восстания большевиков», которого ещё не было.

К 25 октября конфликт уже существовал — Октябрь дал ему центр, власть и имя. Низовая война шла по всей стране, а в Петрограде обе её будущие стороны вели учёт своим людям. Большевикам досталось не мирное государство, которое они внезапно раскололи, а карта, на которой границы уже никто не держит, миллионы винтовок на руках и десятки центров силы. Октябрь не начал Гражданскую войну. Он сделал её открытой.

Россия без царя подобна России с царём, только без царя.
— Древняя китайская мудрость

Генералы, помогавшие Николаю II слезть с трона, как-то не подумали, что народишко им попался подловатый: формулу «за Веру, Царя и Отечество» он понимал буквально. Из неё вынули царя — и вся конструкция посыпалась. Замены ей заранее не приготовили.

Вера плохо работала как военный лозунг: сама Церковь после падения монархии занялась восстановлением патриаршества и собственным устройством. Отечество разваливалось и расползалось на глазах, а солдат не желал подставляться под германскую пулю ради Дарданелл, Польши и союзников, пока дома не поделена земля.

Генералы было приуныли, прочитав Приказ № 1. Но затем Временное правительство согласилось возвращать дисциплину — вплоть до смертной казни. Революция, выходило, совершалась для специальных людей; солдату же предлагали снова подчиняться и умирать. Вот примерно так начиналась Гражданская война.

Техническая оговорка для тех, кто пришёл сразу сюда: все русские даты в этой части — по старому стилю. По тому самому календарю, в котором Октябрь случился 25 октября.

Продолжим с той точки, на которой остановились: 12 июля революция вернула на фронт смертную казнь. Напомню, кто этого добивался: генерал Корнилов, сделавший возвращение расстрельных приговоров условием своего дальнейшего командования. Условие приняли. Прошло шесть недель — и генерал двинул на столицу корпус. Теперь уже не с условием, а с эшелонами.

Эшелоны

Дальше — единственный эпизод семнадцатого года, похожий на настоящий военный переворот. Вблизи он тоже окажется не тем, чем выглядит.

Начать придётся с человека: биография у него говорящая. Лавр Георгиевич Корнилов — сын отставного хорунжего Сибирского казачьего войска, ушедшего из казаков в письмоводители усть-каменогорской полиции.

Не потомственный дворянин и не гвардеец, поднялся одними способностями. Офицер Генштаба, разведчик — Туркестан, Кашгария, Персия. В 1915-м ранен и пленён в Карпатах, в 1916-м бежал из плена и стал всероссийской знаменитостью, почти единственным генералом-героем в войне, где герои давно кончились; Николай II принимал его лично. А в марте 1917-го именно Корнилов, командующий Петроградским военным округом, объявил императрице Александре Фёдоровне об аресте в Царском Селе — по распоряжению военного министра Гучкова. Будущий вождь контрреволюции начал революционную карьеру с объявления об аресте императрицы.

19 июля 1917

Потом — 8-я армия и редкий успех июньского наступления на фоне общего провала. А 19 июля Керенский, по ходатайству комиссара Савинкова, назначает Корнилова Верховным главнокомандующим (в пятой части у меня стояло 18-е — приказ подписан 18 июля, в должность Корнилов вступил 19-го). Задержитесь на дате: Керенский своей рукой поставил во главе армии человека, которого через сорок дней объявит мятежником. Мятежника ему не подбрасывали — он вырастил его сам, в поисках того, кто наконец наведёт порядок.

С точки зрения февралистов — тех, кто убрал царя и получил власть, — Корнилов, конечно, был идеальной фигурой: не замечен в лояльности монархии, репутация революционного генерала, популярен у солдат и офицеров — и без панибратства. И при этом — сторонник жёсткой дисциплины, к лету наевшийся последствий Приказа № 1 и всеобщей политизации армии.

3 августа 1917

Через две недели появляется «Записка» Корнилова Временному правительству — программа. Смертная казнь не только на фронте, но и в тылу. Восстановление дисциплинарной власти командиров. Ограничение солдатских комитетов и их «ответственность» — то есть право отдавать комитетчиков под суд за принятые комитетом решения. Подчинение железных дорог и военных заводов командованию. Всё вместе — идея «трёх армий»: фронтовой, заводской, железнодорожной, и все три под военной властью. Корнилов решил навести порядок и заодно примерить роль военного диктатора.

Сравните с мартом. Приказ № 1 отобрал у офицера власть над солдатом — «Записка» возвращает её целиком и добавляет сверху рабочего и железнодорожника. Это не наведение порядка на фронте, это демонтаж всей февральской конструкции разом, вместе с властью Советов в тылу. Советы так и прочли: контрреволюция, военная диктатура. По существу — правильно прочли.

И вот что здесь важно: в тех самых Советах, которые корниловский лагерь уже объявил главной помехой порядку, большевики всё ещё были меньшинством. Весной на всероссийских съездах Советов они собирали около 11 % делегатов, а в самом Петросовете держали меньше полусотни мест из тысячи. К августу влияние выросло, но и в Петросовете, и во ВЦИК по-прежнему задавали тон эсеры и меньшевики.

Оговорка, чтобы потом не отыгрывать назад: самый радикальный пункт, который обычно цитируют, — упразднение Советов вообще — известен не из документа, а в пересказе посредника, В. Н. Львова. Где кончается Корнилов и начинается испорченный телефон, спорят до сих пор. Про посредника — через минуту.

12–15 августа 1917 · Москва

В Большом театре собирается Государственное совещание — попытка Керенского показать стране, что у власти есть опора. Опору предъявили, только чужую. И её стоит назвать поимённо: если говорить общими словами — «правые круги», «реакция» — картинка не складывается.

Отсчёт здесь идёт с мая — иначе первая же строка списка останется картонной вывеской. В мае офицерство впервые организуется — строго по образцу противника: 7–22 мая в могилёвской Ставке заседает Всероссийский офицерский съезд, около трёхсот делегатов, итог — Союз офицеров армии и флота с постоянным Главным комитетом. Съезд, устав, выборный комитет: ровно то, что солдаты делают с марта по Приказу № 1. В уставе от 21 мая записано дословно: «Союз не имеет никакой политической платформы и не преследует никаких политических целей». Во главе комитета при этом кадет и бывший депутат Государственной думы подполковник Леонид Новосильцев, а сам комитет источники называют «в целом прокадетским» — беспартийность кончилась на первых же выборах председателя. И 11 августа представители этого комитета, Новосильцев и полковник Пронин, обсуждают с Корниловым его программу — ту самую, что мы читали выше.

За Корниловым стоят: тот самый Союз офицеров армии и флота; Союз казачьих войск; Союз георгиевских кавалеров; кадеты во главе с Милюковым и Маклаковым; Родзянко. Деньги идут через «Общество экономического возрождения России» — Путилов, Вышнеградский; насколько глубоко в этом участвовали московские промышленники вроде Рябушинского и Третьякова, спорят до сих пор. Офицерство, думские правые и крупный капитал. Впервые с февраля у контрреволюции есть организация, программа и касса — легально, публично, при живом правительстве. Чувствуете, запахло жареным? И большевики здесь ни при чём.

И ещё одна поправка к привычной картинке. Будущее Белое движение советская историография скопом запишет в монархисты. Но ядро корниловского лагеря добивалось не реставрации Романовых, а военной диктатуры. Царская семья по-прежнему сидит под арестом; её судьба этих людей не занимает.

На вокзале и у Большого Корнилова несут на руках и забрасывают цветами. А в зале происходит вещь, которая описывает страну точнее любой аналитики: когда он входит, правая половина аплодирует стоя, левая молчит сидя, солдаты демонстративно не встают. Гражданская война репетируется в одном зале, но пока всё доступное оружие — встать или не встать.

22–27 августа 1917 · Петроград — Могилёв

Поразительно, но спустя несколько месяцев судьбу России снова определяет цепочка недопониманий. Как и в марте, всё начинается с разговора нескольких уставших людей. На этот раз посредником между Керенским и Корниловым оказывается бывший обер-прокурор Синода Владимир Николаевич Львов. Оговорим это сразу, потому что путают всегда: это не князь Георгий Евгеньевич Львов, глава первого Временного правительства. Однофамилец.

Львов ездит между Петроградом и Могилёвом, пересказывая каждому не столько слова другого, сколько собственный их пересказ. Керенскому он представляет позицию Корнилова как ультиматум: вся власть должна перейти Верховному главнокомандующему. Керенский решает проверить это по аппарату Юза — телеграфной связи, где весь разговор фиксируется на бумажной ленте. Львова у аппарата при этом не было — премьер вёл разговор и за себя, и за него, а вопросы построил так, что они допускают разные толкования. Корнилов отвечает утвердительно. Этого Керенскому достаточно, чтобы объявить его мятежником.

Был ли это мятеж или политическая подстава — спорят уже более ста лет. Возможно, реальность оказалась прозаичнее: два человека, убеждённые, что действуют в рамках достигнутых договорённостей, и посредник, исказивший смысл их слов. В результате страна получила мятеж, о существовании которого его главный участник узнал из газет.

25–30 августа 1917

А эшелоны уже идут — и тронулись они ещё 25 августа, до всякого разрыва. На Петроград движутся 3-й конный корпус генерала Александра Крымова и Кавказская туземная — та самая «Дикая» — дивизия: кавказские горцы, лучшая конница, какая нашлась. Движутся, заметьте, с ведома правительства: Савинков только что согласовал в Ставке и военное положение в столице, и надёжный конный корпус «на случай большевистского выступления» — об этой договорённости шла речь ещё в пятой части. Мятежом поход стал задним числом: после разговора по Юзу согласованное движение войск за одну ночь превратилось в наступление на столицу. И здесь начинается главное: наступление разваливается само.

Железнодорожники разбирают пути и загоняют эшелоны в тупики: армия идёт на столицу по рельсам, а рельсы — в руках у людей с гаечными ключами. А навстречу горцам правительство 29 августа высылает делегацию Всероссийского мусульманского совета во главе с Ахмедом Цаликовым, и в её составе — Мухаммад-Захид Шамиль, внук того самого имама Шамиля, чьё имя десятилетиями было символом борьбы горцев Кавказа. Аргумент простой: передел власти в Петрограде — не ваша война, ваша война на фронте.

31 августа 1917

Один день, три события. Дикая дивизия шлёт в Петроград собственную делегацию и отказывается идти дальше — главная ударная сила Корнилова выходит из игры. Крымов, вызванный в Петроград и после тяжёлого разговора с Керенским отправленный под следствие, стреляется. И в Петроградском Совете впервые проходит большевистская резолюция.

Конец августа — 2 сентября 1917

Как вы поняли, последнее — не совпадение. Пока эшелоны двигались к Петрограду, Керенскому надо было чем-то защищать столицу. А с верными войсками, как выяснилось ещё в июле, было плохо: приказ исполняли только те части, которые сами соглашались его исполнить. То есть их было мало. Ничтожно мало.

Авторитет Временного правительства среди солдат был невысок. Оно и неудивительно — после всего, о чём вы уже прочитали. Откуда этому авторитету было взяться? Февральскую революцию делали прежде всего солдаты столичного гарнизона, а их представители заседали в Петросовете — органе, который был им гораздо ближе и по составу, и по настроению. А всякие Милюковы-Дарданелльские всё ещё выигрывали войну — по крайней мере, в собственных мечтах.

И Керенский, в своей невыразимой мудрости, делает единственное, что ему остаётся: санкционирует выдачу оружия рабочим. Тем самым рабочим, среди которых к концу августа большевики уже пользовались заметным влиянием. Оружие раздают под контролем Петросовета. Через два месяца именно эти винтовки будут стрелять уже по самому Временному правительству.

Сколько именно — считают до сих пор. Урицкий тогда же говорил о сорока тысячах винтовок, попавших в руки петроградского пролетариата; у историка Старцева выходит около двадцати трёх тысяч за август–октябрь. Берите вилкой: десятки тысяч, оценки от двадцати трёх до сорока. За три дня в Красную гвардию записалось, по разным подсчётам, около пятнадцати тысяч человек. Угроза кончилась — а оружие осталось. Обратно его никто не собирал, да и не мог: о разоружении не могло идти и речи.

Переведите взгляд на календарь. До Октября остаётся восемь недель. Оружие для будущего переворота уже выдано. И выдало его не подполье, не немецкие агенты и не Ленин. Его выдало само Временное правительство.

Второе решение тех же дней: из тюрем начали выпускать большевиков — тех самых, которых после июльских событий объявили германскими шпионами и рассадили по «Крестам».

Сразу оговорюсь: никакого «пакта Керенский — Ленин» не существовало. Ни одного документа, подтверждающего подобный сговор, нет. Была обычная ситуативная кооперация. При Петросовете создают Комитет народной борьбы с контрреволюцией, куда большевики входят совершенно легально, а Керенский сам призывает социалистические партии формировать вооружённые дружины для защиты революции от «душителей».

Оцените иронию: защищать революцию от «контрреволюции» большевики начали вполне легально — по призыву и с одобрения того самого Временного правительства, которое два месяца спустя сами же свергнут.

Троцкий выходит из «Крестов» 2 сентября под залог в три тысячи рублей, внесённый Ольгой Каменевой — родной сестрой Троцкого и женой Льва Каменева. А дело о «немецких деньгах» тихо умирает само собой. Позже новый министр юстиции Павел Малянтович, назначенный, разумеется, Керенским, прямо заявит, что большевизм — это «политическое учение… преследованию властью не подлежит».

Недельный баланс премьера: вооружил будущих могильщиков собственного правительства, выпустил из тюрьмы их руководство и фактически похоронил уголовное дело против них. И не по глупости — от безысходности. Против Корнилова других штыков у него просто не было.

Заметьте: схема та же, что и в июле, только теперь первым ход делает не улица, а Верховный главнокомандующий. Кризис создают одни, а разбирать его Керенский зовёт тех, кого два месяца назад объявлял германскими шпионами и отправлял в тюрьму.

Посчитайте сами: между разгромом «Правды» юнкерами 5 июля и первой победой большевистской резолюции в Петроградском Совете 31 августа — пятьдесят семь дней. Теперь вы знаете, чем эти пятьдесят семь дней были заполнены.

Сентябрь — ноябрь 1917 · Быхов

Осталось показать, чем всё кончилось для проигравших.

Арестовывать Корнилова поехал генерал Алексеев — тот самый, который в марте собирал у командующих фронтами телеграммы под отречение. Ради ареста он специально принял пост начальника штаба Ставки: чтобы обошлось без крови и без стрельбы своих в своих. Обошлось. Очень деятельный господин — мы его не раз ещё вспомним.

Арестованных разместили — хочется сказать, посадили — в старом монастыре в Быхове под Могилёвом. Режим — «почётный арест»: питание на казённый счёт, прогулки. Охраняет их верный Корнилову Текинский конный полк, и вот деталь, которая объясняет про осень семнадцатого больше иной монографии: текинцы стерегут генералов не столько от побега, сколько от солдатского самосуда. Тюрьма здесь охраняет заключённых от улицы, а не наоборот.

Теперь список сидельцев. Через Быхов прошли двадцать девять арестованных; комиссия Шабловского освобождала их группами, и до конца досидели пятеро: Корнилов, Деникин, Марков, Лукомский, Романовский. Эти фамилии скоро будет знать вся страна. И сидят они не в камере: несколько комнат бывшего монастыря, общий стол за казённый счёт, прогулки по расписанию.

Руководство будущей белой армии сидит под замком в полном составе. И никто его не трогает: формально ничего не произошло — мятеж, так и не признанный мятежом, следствие, ничем не кончившееся, генералы, которых не то арестовали, не то изолировали от неприятностей. 19 ноября последний Верховный главнокомандующий старой армии генерал Духонин распорядится их выпустить — и на следующий день его самого растерзает толпа в Могилёве, в том числе за это. Но об этом в свой черёд.

И вот теперь — вопрос, ради которого я так подробно расписывал быховское сидение.

В шестой части мы разбирали, пожалуй, самую живучую формулу: большевики разогнали Учредительное собрание — и вот тогда-то всё и началось. А теперь представим, что не разогнали.

Депутаты, избранные в ноябре 1917 года, продолжают заседать весной 1918-го. Спорят по фракциям, принимают земельные законы, пытаются строить парламентскую республику. Приказ № 1 никуда не исчез. Армия всё так же разваливается. Мир с Германией — тот самый «похабный мир» — всё равно приходится готовить: положение на фронте не изменилось. Советы продолжают существовать, хотя часть их полномочий передана Учредительному собранию. Большевики, допустим, со своими ста семьюдесятью мандатами и левыми эсерами держат около трети голосов и участвуют в коалиции с другими левыми партиями.

Допустим, всё именно так.

А теперь ещё раз посмотрите на быховскую фотографию и ответьте себе на простой вопрос: этим людям было бы по пути с таким Учредительным собранием?

Ни с ним, ни с большевиками, ни с эсерами, ни с самим Временным правительством, которое незадолго до этого отправило их в Быхов. И дело даже не в политических программах. Дело в том, что свой способ политической борьбы они уже показали — причём имея в руках весь набор легальных возможностей. Верховный главнокомандующий с прямым выходом на премьер-министра. Публикации в газетах. Поддержку думских правых. Союзы офицеров. Финансовую помощь промышленников и банкиров.

И что же было выбрано?

Не парламент. Не комиссия. Не новые переговоры.

Были выбраны эшелоны на столицу.

Причём эшелоны тронулись раньше, чем случился разрыв: не поход вырос из ссоры с Керенским, а ссора застала поход уже в пути. Легальные возможности при этом никуда не делись — просто оказались медленнее эшелонов.

И слабый разобщённый парламент такой силе даже удобнее сильного правительства. Керенский-то мешал: он мог одной бумагой снять Верховного главнокомандующего — и снял. Собрание из семисот человек, спорящих по фракциям, не успевает снять никого: пока оно назначает комиссию по расследованию, комиссия уже под охраной. Парламент в такой конфигурации — не препятствие, а ширма, за которой удобно наводить порядок; а если начнёт мешать и ширма, её убирают так же, как убирают любое учреждение без штыков.

Проверяется это не рассуждениями, а фактами. Через год такой эксперимент поставят в Омске — над эсеровской Директорией, собранной как раз из остатков Учредительного собрания. Чем он кончился, разберём в свой черёд.

А пока просто подержите в голове один вопрос: если бы Учредительное собрание сохранилось, кому оно в действительности было бы выгоднее?

Выводы

Корниловщина была не монархическим реваншем, а расколом самого Февраля. Корнилов объявил императрице, что она арестована, и получил пост из рук Керенского. Два выдвиженца одной революции за сорок дней прошли путь от союза до эшелонов на столицу.

Военный переворот остановила не другая армия. Железнодорожники разбирали пути и загоняли эшелоны в тупики, делегаты убедили горцев, Дикая дивизия отказалась идти дальше. Правительство устояло не потому, что контролировало государство, а потому, что это государство уже не мог контролировать никто.

Главным победителем оказался не Керенский — выиграли большевики. Ещё в июле их газету громили, руководителей сажали, а Ленина искали как германского шпиона. В августе то же правительство вернуло им легальность и ореол защитников революции, а в руках петроградских рабочих остались десятки тысяч винтовок. Не из-за тайного сговора — из-за полного отсутствия другой защиты.

И в тот же момент собрался штаб будущей белой армии. Корнилов, Деникин, Марков, Лукомский и Романовский сидели в Быхове под охраной верного им полка. Одна сторона будущей войны получила оружие, другая — командование. Обе — до Октября.

Октябрь не создал этот конфликт — он его унаследовал. В августе 1917-го Гражданская война ещё не имела фронтов и названия, но её стороны уже вооружались и учились решать политические споры силой. А за пределами столицы страна уже горела сама — без приказа из Петрограда.

Этот мирный договор советская делегация подписала, отказавшись его читать: мир «продиктован с оружием в руках» — что тут обсуждать. Брест-Литовск, 3 марта 1918 года, подпись ставит Григорий Сокольников. Через восемь с половиной месяцев бумагу аннулируют.

А спорят о ней до сих пор. Вот свежий образец из новостной ленты:

«Член ЛДПР Алексей Верещагин заявил, что наследники большевиков должны покаяться перед русскими солдатами. Он напомнил, что в 1914 году русские воины встали на защиту сербов — как сегодня наши бойцы защищают Русский мир. Но в 1918 году большевики во главе с Лениным подписали позорный Брестский мир. Тем самым они перечеркнули и обесценили подвиг тех, кто отдал жизнь за веру, царя и Отечество. Итогом предательства стала потеря почти трети русских земель и 56 миллионов человек».

Спорить будем не с человеком — с цифрами. Тем более что цифры в заявлении настоящие. Просто означают они не то, что кажется.

Треть земель, которой не было

По Брестскому миру Россия теряла около 780 тысяч квадратных километров — это полторы Франции, отрицать масштаб глупо. Но территория империи — 22 миллиона квадратных километров. Делим одно на другое: четыре процента.

Откуда же «треть»? Из другой графы. На отрезанных землях жило около 56 миллионов человек — примерно треть населения европейской части России. Там же оставалась треть сельхозземель, четверть железных дорог, 72% выплавки стали и почти вся добыча угля. Треть — это про людей и экономику. В «треть земель» она превратилась по дороге в лозунг.

Зафиксируйте эту подмену, пожалуйста, — на ней держится половина заявления.

Кому принадлежали эти 56 миллионов в 1918?

Теперь второй вопрос: а управлял ли Петроград тем, что «отдал»? Пройдём по карте.

Польша занята германскими войсками с лета 1915-го — за два с половиной года до Бреста, ещё при Николае II. В самый разгар войны, с полной сил Российской Империей. Ригу немцы взяли 3 сентября 1917-го, при Керенском — Временное правительство не вылезает из кризисов, но пытается продолжать воевать; Моонзундские острова — в октябре, за три недели до того, как большевики вообще пришли к власти. А Украина ещё 9 февраля 1918-го — на три недели раньше Совнаркома — сама подписала с теми же Центральными державами собственный мирный договор; подпись за неё ставил глава делегации Центральной рады Александр Севрюк. К 1 марта немцы вместе с Радой уже были в Киеве — за два дня до того, как Сокольников взял ручку в Бресте.

Передать можно то, что держишь в руках. Петроград не держал.

Чем предлагалось воевать

18 февраля 1918-го, переговоры сорваны, германский отряд садится в поезд — и к вечеру берёт Двинск. Не штурмом. По расписанию. Генерал Макс Гофман записал в дневнике, что это «самая комичная война», которую он видел.

Так выглядела операция «Фаустшлаг», она же «одиннадцатидневная война»: Минск — 21 февраля, Псков — 24-го, Нарва — в начале марта. Свыше 240 километров за одиннадцать дней, темп — до 50 километров в день: небольшие отряды просто ехали по железным дорогам и занимали города.

Сопротивляться было некому. На рубеже 1917–1918 годов Ставка спросила командующих фронтами: воевать можем? Ответы сохранились, и они одинаковые: нечем и некем. Учтённых дезертиров — от полутора до трёх миллионов, смотря как считать. И заметьте: Приказ №1, разваливший дисциплину, издан в марте 1917-го — как это было устроено, тема отдельного разбора. Провал июньского наступления, июльская кровь, корниловщина — всё это случилось до Октября. Армия кончилась при Временном правительстве. Большевикам досталась не армия — досталось направление, в котором она расходилась по домам.

«Похабный» — чья оценка?

«Позорный мир» — согласен. Только слово слабовато: сам Ленин публично называл Брест «похабным миром». И никакого единогласия за этой подписью не стояло. В ЦК 23 февраля — 7 «за», 4 «против», 4 воздержались, и только воздержание Троцкого дало Ленину большинство. «Левые коммунисты» — Бухарин, Радек — требовали вместо подписания революционной войны. Ленин трижды грозил отставкой. Левые эсеры в знак протеста вышли из правительства, а 6 июля 1918-го их боевик Блюмкин застрелил германского посла Мирбаха — с одной целью: сорвать этот мир и вернуть войну.

Так что «большевики подписали позорный мир» — верно. С уточнением: похабным его назвал главный сторонник подписания, а полпартии и союзники по правительству пытались этот мир сорвать — кто голосованием, кто из револьвера.

Бумага на восемь с половиной месяцев

Дальше договор жил недолго и погано. 27 августа — добавочное соглашение: 6 миллиардов марок контрибуции; в сентябре в Германию ушли два «золотых эшелона», около 93,5 тонны золота. После Версаля это золото передали Франции — в Россию оно не вернулось; судьба царского золота вообще тянет на отдельный разбор. 11 ноября — Компьенское перемирие, Германия проиграла войну. 13 ноября ВЦИК аннулировал Брестский договор одним постановлением.

Итого: восемь с половиной месяцев. «Потеря трети русских земель» юридически не дожила до собственной годовщины.

Про подвиг — отдельно и всерьёз

Здесь без иронии. Подвиг солдат Первой мировой реален, и недооценивали его долго. Но подвиг не отменяется подписью под договором — его вообще нельзя отменить задним числом. Порт-Артур капитулировал после пяти месяцев осады, генерала Стесселя за эту сдачу отдали под суд — а оборону крепости чтили и при империи, и при советской власти. Мужество солдата и решения начальства лежат в разных графах. Складывать их в одну — значит судить солдата за подпись начальства.

А если за Брест очень хочется покаяния — очередь выстроится длинная: сначала те, кто разваливал армию Приказом №1, потом те, кто гнал её в июньское наступление, потом те, кто за восемь месяцев 1917 года уронил государство до состояния, когда мир тебе диктуют по расписанию поездов. Брестский договор — не причина катастрофы. Это её квитанция.