Привет! Меня зовут Женя, мне 26 и я являюсь человеком, который использует инвалидную коляску для жизни.
Конечно, из--за своего диагноза я не все могу по жизни в эти моменты я вызываю сиделок по найму\грузчиков и других людей, которые бы помогали мне в жизни.
Но строить отношения с сиделками порой очень сложно. У каждого свои точки зрения, свой характер и свое отношение к своей работе.
Вот еще 2 истории из моей практики, где мне показалось, что сиделки могли перегнуть палку.
Как считаете, действительно ли данные сиделки перегибают палку или это норм в такой профессии?

Навстречу вышел Артём Минаев — директор лет сорока на лице выражение: «мы стараемся, но всё сложно». Улыбка напряжённая, руку пожал так, словно проверял: ты друг или очередной проверяющий.

— Ольга? Рад, что приехали. Ситуация… необычная.

— Это мне в радость. В последний раз я выезжала к клиенту, уверявшему, что его кот разговаривает голосом Жириновского. Надеюсь, у вас скучнее.

Минаев кашлянул, не поняв, шутка это или нет. Ольга не стала прояснять. Она умела держать паузу, как фокусник — карточный туз.

— Расскажите. Коротко. Пока у меня кофе есть.

— Девочка, Агата. Одиннадцать лет. Очень умная. Но… она начала рисовать. Всех. Всех нас. И в этих рисунках — она отмечает, кто… «настоящий», а кто нет. Это её формулировка. Сначала мы думали — фантазия. Потом — тревожность. А потом…

— Потом что?

Минаев сглотнул.

— Один из тех, кого она пометила как «ненастоящего», пропал. Ушел домой на каникулы — и не вернулся. Родители говорят, он уехал к тётке. Но… тётка умерла два года назад.

Ольга молча кивнула. А внутри — щёлкнуло. Интерес проснулся. А с ним и то чувство, которое она называла условно: начало фильма.

— Ведите к Агате, — сказала она. — Только сначала… дайте мне её рисунки.

Рисунки лежали в папке. Бумага пахла графитом и чем-то сладковатым — запах детства, который помнили только те, у кого оно было не самым радужным. Ольга сначала быстро пролистала, а потом всё медленнее.

Каждый лист — человек. Преподаватель, воспитатель, мальчик в очках, девочка в халате с капюшоном. У одних — на груди было нарисовано сердце. Красное, небрежное, как уличный граффити. У других — пустота. Нечто, похожее на воронку. Иногда — чёрное пятно. Иногда — просто вырезанное пространство.

— Она не говорит, что это «плохие люди». Просто говорит, что они... играют, притворяются, — сказал Минаев, следя за реакцией. — С ней работали психологи? — спросила Ольга, не отрывая глаз. — Это напоминает термин из допросной практики — «внутреннее расхождение».

Минаев пожал плечами.

— Она странная. Но… очень умная. Слишком для своего возраста.

Ольга усмехнулась.

— Ум — не повод считать человека безопасным. Иногда наоборот.

И тут она увидела рисунок, который остановил её на вдохе. На нём была женщина. Высокая, в куртке с капюшоном. Волосы собраны в хвост. Лицо — схематично. Но глаза — выцветшие серые, очень похожи.

У неё на груди… не было ничего. Ни сердца. Ни пустоты. Просто — карандашное пятно, словно Агата не смогла решить.

— Это вы? — тихо спросил Минаев, глядя через плечо.

Ольга медленно кивнула.

— Похоже, она ещё не определилась.

Девочка сидела в углу игровой комнаты и складывала оригами. Уголки бумаги были до блеска затёрты — видно, что она делала это часто. Почти механически, как человек, который не может этого не делать.

Агата была бледная, с большими глазами, где обычно живёт безмятежность. У неё — жила наблюдательность, подёрнутая недоверием.

— Вы не похожи на воспитательницу, — сказала она вместо приветствия.

Ольга села на пуф, поставила рядом кружку с кофе.

— А ты — на одиннадцатилетнюю девочку. Мы квиты.

Девочка посмотрела на неё так, будто калибровала.

— Вы настоящая?

— Хороший вопрос. А ты?

Пауза. Затем — легкая улыбка.

— Я всегда настоящая. Это не сложно. Просто не надо притворяться.

Ольга кивнула.

— И как ты определяешь, кто играет?

Агата вздохнула. Пожала плечами.

— Это видно. Чуть-чуть. Они не совпадают. Лицо и глаза. Голос и тень. Как если бы ты говорила, что счастлива, но в руке у тебя — лезвие. Или когда человек шутит, но у него за спиной — страх. Ты ведь знаешь, да?

Ольга чуть прищурилась. Внутри неё что-то щёлкнуло. Опять. Словно ключ вставили в замочную скважину.

— Да, — сказала она медленно. — Я знаю.

Агата вытащила из-под подушки новый рисунок. — Я нарисовала вас ещё раз. Сегодня.

Ольга взяла лист. На нём она стояла посреди поля. Позади — интернат, кривой, как в кошмаре. А на груди — ни сердце, ни пустота. А — замок. Глухой, висячий, ржавый.

Агата добавила тихо:

— Вы настоящая. Но не пускаете. Даже сами себя.

Ольга посмотрела на рисунок. Потом — на девочку.

— Агата. Ты видела, что случилось с тем мальчиком?

— Нет, — сказала она. — Но я знала, что он уйдёт. Я рисую не просто то, какие они. Я иногда рисую, что будет. Но только если человек уже почти принял решение.

В коридоре пахло варёной капустой и тревогой. Последнее, как знала Ольга, не подлежит дезинфекции: если она поселилась в здании, то выходит только вместе с людьми. Или телами.

На следующее утро исчез второй. Преподаватель информатики — Андрей Львович, тот самый, на чьём рисунке Агата нарисовала пустоту размером с дыру в космосе. Официально — «отпуск по семейным обстоятельствам». Неофициально — телефон не отвечает, дверь квартиры не открывается, на записях с камеры наблюдения вдруг пропала запись за ночь.

— Такое уже было? — спросила Ольга у Минаева, листая журнал смен.

— Нет, клянусь. У нас никогда… Я уже связался с отделением, но без заявлений — они не шевелятся.

— Они не шевелятся и с заявлениями, — хмыкнула Оля. — Ладно. У вас есть план здания?

План был. И одна странность сразу бросилась в глаза: в системе охраны числилось помещение, которого не было на карте. Комната без номера. Не в одном из крыльев, а как бы между — за стеной кабинета психолога.

— Это что? — указала Ольга.

— Техническое помещение. Старое. Там сейчас ничего нет. Заперто. Мы его не используем.

— Конечно. А вентиляция? Доступ к серверам? Переход в параллельную реальность?

Он сглотнул. Ольга уже вставала.

— Покажите.

Дверь была старая, с облезшей краской и табличкой «служебное помещение». Замок ржавый, как будто его закрыли в прошлом веке. Ольга открыла его двумя движениями — шпилькой, конечно. Универсальный ключ ко многим проблемам.

Внутри пахло сыростью, пылью… и чем-то ещё. Тонким, как намёк. Плесень на грани сознания. Комната оказалась почти пустой - только стол, старый монитор и десятки… рисунков.

Агатиных.

Некоторые — с подписями. Некоторые — с датами. Некоторые… не из интерната вообще.

Ольга подняла один. Женщина в пальто. Плечи — опущены. На груди — пустота. На дате — завтрашний день.

Другой — мужчина в форме. Сердце перечёркнуто. Подпись: «уедет ночью».

— Откуда это? — прошептала Ольга.

— Мы думали, она просто… рисует странные рисунки. Психолог говорил — бурная фантазия. Мы хранили их. Не выбрасывать же.

Ольга подошла к компьютеру. Монитор мигнул. На экране — чёрное окно. Текст: «Калибровка завершена. Несоответствие: устранено.»

Она замерла.

— Кто использовал это место? — медленно спросила она. Минаев молчал. Потом выдохнул:

— Агата. Только она. Мы не вмешивались. Она просила. Мы решили, что… это помогает ей справляться.

— Вы позволили одиннадцатилетней девочке вести свою версию мира из подвала, — сказала Ольга. — Вы вообще в своём уме?

— Она просто рисовала…

Ольга обернулась. Глаза у неё были холодные.

— Она не просто рисовала. Она кого-то удаляла.

Позже, вечером, Ольга сидела на подоконнике в своей временной комнате. Кофе остыл. Рисунок — лежал рядом.

Её лицо. И замок. Но теперь — рядом с замком был ключ. Крохотный, едва заметный, но он был.

Кто-то постучал.

— Можно?

Агата. Смотрела в упор, как только дети и умеют — внимательно, без страха.

— Я хотела спросить… — сказала девочка. — Вы знали, что когда человек врёт себе, у него на лице чуть дёргается уголок губ?

Ольга усмехнулась.

— Я это ещё на первом допросе заметила. Только тогда — у подозреваемого дрожал глаз. А потом он признался в краже трёх микроволновок.

Агата кивнула.

— Значит, вы знаете, что сами — не до конца настоящая?

Тишина.

— Я знаю, — ответила Ольга. — Но я в процессе. Калибровки.

Агата улыбнулась. И вдруг сказала:

— Завтра ещё один уйдёт. Но не потому, что я. А потому, что он сам.

— Имя?

— А смысл? Вы всё равно ничего не сможете сделать. Только наблюдать.

— Я не наблюдаю. Я мешаю. Это мой стиль, — сказала Ольга. — И если кто-то собирается исчезать — я хочу знать, по какой причине.

Агата вздохнула.

— Тогда лучше загляните в подвал. Ночью. Возьмите зеркало. Там видно, кто на самом деле кто.

Ольга встала. И впервые за всё время — почувствовала страх. Настоящий. Без фильтров.

Ольга не любила ночные вылазки. Они всегда заканчивались или синяками, или философией. А иногда — и тем и другим. В этот раз она шла с фонариком, зеркалом в кармане (старое, с трещинкой — из настенного шкафа медпункта), и с нехорошим предчувствием, которое грызло как стая голодных комаров.

Служебный подвал находился под вторым крылом. О нём не упоминали в карте здания. Дверь туда открылась легко.

Внутри — ничего. Точнее, пустота. Трубы, бетон, старая мебель. И… Ольга прищурилась.

Вдоль стены тянулись рисунки. Множество. Прикреплены кнопками, скотчем, кое-где — просто наклеены на стену. У всех одна общая деталь: На каждом был человек, и рядом — тень. Но тень не повторяла позу. Не отражала. Она делала… своё.

На одном рисунке женщина держит книгу. Тень — нож. На другом — парень улыбается. Тень — кричит. На третьем — девочка… сама Агата. И её тень в этой версии — чёрная, без лица

Ольга взяла зеркало. Поднесла к первому рисунку. В отражении — тень смотрела на неё.

— Хорошо. Хрен с вами. Я уже видела человека, который считал свою собаку реинкарнацией жены. После этого трудно удивить.

Но зеркало чуть дёрнулось в руке. Руки задрожали. Она увидела свой собственный рисунок — тот самый, с замком и ключом. И в отражении… ключ исчез.

Только закрытый замок.

В этот момент — что-то двинулось в глубине подвала.

Ольга не стала ничего ждать. Вышла быстро, как умела — тихо, без суеты. Спиной к стене. За её спиной звук, как если бы по бетону прошла босая нога.

На следующее утро воспитатель по музыке — та самая, с "сердцем на рисунке", — уехала. Уволилась. По документам — «перегрузка». По атмосфере — «знала, что пора».

Ольга стояла в холле, глядя, как та садится в такси. Агата тихо подошла.

— Видели?

— Видела. Только вопрос теперь не в ней. А в том, откуда ты это знаешь.

Агата пожала плечами.

— Я не знаю. Оно просто приходит. Я чувствую, кто скоро уйдёт. Или изменится. Или перестанет быть. Я просто фиксирую.

— А ты… калибруешь?

Девочка покачала головой.

— Я раньше думала, что да. Но теперь — нет. Я только записываю сбои.

Ольга долго смотрела на неё.

— Тогда кто? Кто калибрует?

Агата посмотрела вверх. И прошептала:

— А разве не вы?

Последний день. Ольга собирала вещи. Документы. Копии рисунков. Зеркало — оставила.

И тогда увидела последний лист. Лежал под подушкой в её временной комнате. На нём — она. С ключом в руке. И подпись: «Если захочешь — сможешь выйти. Только больше не вернёшься».

Снизу сегодняшняя дата. И добавлено карандашом: «после разговора с Минаевым».

Ольга вышла в коридор. Минаев стоял у окна.

— Уезжаете?

— Да. Больше тут делать нечего.

— Спасибо, что… попытались.

Ольга посмотрела на него внимательно. И вдруг спросила:

— А вы всегда знали, что она видит? Или только догадывались?

Минаев улыбнулся.

— А как вы думаете?

Ольга подошла ближе. Посмотрела в его серые глаза, пустые, без бликов, без глубины.

— Вас нет на её рисунках, — сказала она. — Ни с сердцем, ни с пустотой, ни с тенью. Вы вообще существуете?

Минаев не ответил. Только повернулся и ушёл.

И тогда она поняла:

Иногда «ненастоящие» — не люди. Иногда это роли, которые стали самостоятельными. Контуры, забывшие, что они когда-то были людьми.

Через неделю Ольга сидела на подоконнике. Уже дома. В любимом халате с надписью «Королева банкоматов». Кофе в руке, рядом кактус.

В телефоне — новое сообщение от Агаты. Без текста. Только фото.

Рисунок. На нём — три фигуры. Женщина. Девочка. И человек в тени. У всех — сердца. Но у одного — внутри сердца — ключ.

И подпись:

«В следующий раз — ты будешь знать, как открыть».

Ольга улыбнулась. И прошептала:

— Ну что, вселенная. Опять понедельник?

Конец.

Спасибо за прочтение!

Мои соц сети:

Пикабу Рина Авелина

Телеграмм Рина Авелина

Дзен Рина Авелина

— Ну хоть не чайник, прогресс.

Ответ писать не стала. Просто набрала номер — из любопытства. В трубке что-то захрипело, как будто кто-то пытался проглотить сим-карту вместе с инструкцией по технике безопасности.

— Кто это? — спросила она, балансируя интонацией между утомлённой терпимостью и лёгким хрипом, как будто ночь провела в драке с подушкой.

— Это я. Костя. Помнишь, я был у тебя на курсе по кризисам... короче. Мне кажется, мой сосед исчез. В холодильнике. Ну не буквально, но... ты поймёшь. Приезжай.

Здесь могла бы быть пауза на подумать, но Оля просто достала джинсы, вытерла ими стол, потом натянула.

Её клиент Костя жил на ВИЗе, в доме, где все квартиры были одинаковыми, но в каждой жили абсолютно разные формы человеческой надежды на «нормальность». Костя — бывший айтишник, ныне преподаватель цифровой безопасности, что бы это ни значило. Он встретил её в тапках с котиками. Выглядел так, как будто последние два дня провёл в споре с микроволновкой.

— Он пропал, — сказал Костя.

— Сосед. Звали Дима. Работал в каком-то НИИ. Тихий, но холодильник у него жужжал по ночам как будто там завод по производству алюминиевых штанг.

— Ты в холодильник заглядывал? — уточнила Оля.

— Я туда цветы поставил. Они завяли. За ночь. Думаешь, это что-то значит?

Оля кивнула. Это, безусловно, значило, что у цветов нет иммунитета к паранойе. Или в холодильнике что-то пошло не по плану. Обе версии заслуживали внимания.

Она пошла к двери соседа. Никто не открыл. Но на пороге лежал носок. Один. Внутри — ключ. Такой подклад встречался либо в дешёвых детективах, либо в компаниях, где забыли уволить завхоза-энтузиаста.

Квартира соседа пахла... его отсутствием. Ни еды, ни вещей. Лишь диван, стол, и холодильник — старый, советский, с ручкой, похожей на молот Тора. Он тихо гудел. И — вот тут началось странное — на двери были приклеены магнитики. Девять штук. Все с надписями. По-немецки. Хотя сосед, как говорил Костя, был противником всего заграничного.

— Слушай, — прошептал Костя. — А вдруг... ну... он там? Внутри?

— Если он в морозилке, то пусть остаётся. Там хотя бы тихо, — бросила Оля.

Она подошла ближе. Магниты складывались в странную фразу:
„Es gibt keine Tür, nur das Auge“
(«Нет двери, только глаз»)

— Это, конечно, полный бред, — сказала она. — Но такой, которому веришь на третьем часу бессонницы.

Она открыла холодильник.
Он был пуст. Совершенно.
Но пахло — озоном.

Оля прикрыла дверцу. Села.
— Мне это не нравится. Либо твой сосед сбежал. Либо чего похуже.

— А если... — Костя сглотнул. — Он не ушёл? А его... забрали?

— Кто? — спросила она.

Он указал на холодильник.
С затаённой верой в бытовую мистику.

— Он.

Оля всмотрелась в белую дверцу. Там, под светом люстры блестела... камера. Настоящая, круглая. Как глаз.

Она медленно встала. Подошла.
Камера повернулась.

И моргнула.

Глава 2. Глаз, который видел очень много

Оля не паниковала. Во-первых, потому что это бессмысленно. Во-вторых, потому что паника — это роскошь для тех, у кого нет опыта общения с психически нестабильными холодильниками. Или хотя бы с их владельцами. А у неё был.

Камера моргнула второй раз. Совершенно точно. Это не мигание от сбоя питания. Морг. Легкий, вежливый. Как будто холодильник пытался извиниться за своё существование.

— Ты это видел? — спросила Оля, не поворачиваясь.

— Нет, — выпалил Костя. — Но я тебе верю. Я не хочу смотреть. С меня хватило, когда миксер начал скрипеть гимн России.

— Так, хватит фольклора, — отрезала Оля и подошла к розетке.

Выдернула шнур. Гудение прекратилось.
Камера моргать перестала.
Но чувство, что за ней всё ещё наблюдают, не исчезло.

— Это... может быть какой-то эксперимент? — Костя не отставал. — У него же работа была связана с психоэлектронными системами. Я как-то слышал, как он по телефону обсуждал «проникающее наблюдение в условиях бытового шума». Может, они чего-то добились?

— Добились, — кивнула Оля. — Того, что теперь у нас холодильник с глазами и пустой квартирой. Где его личные вещи?

Костя пожал плечами:

— Были. Вчера. Сегодня утром — исчезли. Я подумал, он уехал. Но дверь была закрыта изнутри. А потом... холодильник начал гудеть иначе.

«Холодильник гудит иначе» — звучало как причина визита к психиатру, но Оля оставила комментарий при себе.

Она подошла к устройству. Камера была вмонтирована грубо, как будто её вставили уже после сборки. Внизу — крошечный QR-код.
"Entropia-Vision GmbH"

— Немцы, — буркнула она. — Или кто-то под них косит. Это уже не бытовая техника. Это — экспериментальный образец не бытового характера.

Оля сделала фото, вытащила перчатки, которые всегда лежали у неё в рюкзаке, и стала откручивать заднюю панель. Металлический лист поддался с неохотой, но — поддался. Под ним была сложная начинка: плата, сенсоры, узкий кабель, уходящий вглубь стенки. На плате — логотип, надпись на кириллице:
НИИ "Эзоп-5", Екатеринбург.

— Никогда не слышала. А я, между прочим, слышала всякое — от генераторов совести до аппарата по распознаванию лжи по ушам.

Костя остался стоять, прижавшись к стене, как человек, внезапно осознавший, что его арендованная квартира — место начала техно-апокалипсиса.

— Тебе повезло, что ты позвал меня, — сказала Оля. — Любой другой вызвал бы электрика или священника.

— Я и вызвал. Сначала. Священника.

— И?

— Он посмотрел, перекрестился. Сказал: «Оставьте это дело советским властям». И ушёл.

— Мудрый человек, — хмыкнула Оля.

Она собрала всё обратно. Холодильник молчал. Ещё пару минут Оля осматривала квартиру — ни следов борьбы, ни следов ухода. Даже зарядки не было. Будто человека стерли, оставив только... холодильник с глазом.

На выходе из квартиры она на всякий случай проверила замок. Замок был взломан. Но потом закрыт — изнутри. Это был не фокус. Это была заявка на серьёзную работу.

Оля вышла на улицу. Прошлась пару кварталов. В голове уже складывалась картина. Сосед Костин работал в НИИ, связанный с визуальными системами наблюдения. Пропал. Квартира пуста. Остался только модифицированный холодильник, камера, неизвестный НИИ и немецкий след — слишком много для банального исчезновения.

Позвонила знакомому — бывшему коллеге по МВД. Тому самому, который теперь преподавал в автошколе, но по старой дружбе иногда сливал базы.

— Пробей мне «Эзоп-5». Есть что-нибудь?

— Погоди... ага. Такого НИИ официально не существует. Но... была одноимённая группа внутри Центра перспективных исследований при МВД. До 2017-го. Потом проект закрыли. Легенда: «психоинформационные технологии с элементами поведенческого анализа». Говорили, что хотели научиться распознавать ложь по бытовому фону. Звуки, запахи, мимика — и всё это через технику. Холодильники, телевизоры, чайники. Вроде как пытались внедрить в системы «умного дома». Но потом всё закрылось. Или ушло в тень. Хочешь совет?

— Давай.

— Забудь ты про это. Если этот глаз работал — значит, ты уже в отчётах.

— Пусть читают. Я, между прочим, иногда даже записываю голосовые с первой попытки.

Он рассмеялся.
Но Оля — нет.

Потому что, когда она вернулась домой, на своём холодильнике она нашла приклеенный магнит. С надписью: „Das Auge kennt dich.“ Глаз тебя знает.

Глава 3. Не смотри в ответ

Ночь подкралась к Оле на цыпочках, как угрызение совести после необдуманной переписки с бывшими. В квартире было чересчур тихо. Даже старый кот соседа снизу, обычно возмущённый всем — от погоды до налога на недвижимость, — сегодня молчал.

Оля стояла перед собственным холодильником.
Тот, казалось, притворялся идиотом.

Магнит с надписью «Глаз тебя знает» был простым, пластмассовым. Такими торгуют в киосках на вокзалах, если у них внезапно появляется немецкоязычная паранойя. Она сняла его, осмотрела. Никаких меток, трекеров, RFID — пустой. Но от него пахло... химией. Тонкий, почти медицинский запах.

Она села на подоконник, отхлебнула кофе.
— Ну давай, глаз. Покажи, что знаешь.
Холодильник — молчал.

Раздался звонок. Рингтон старый, как совесть, Оля не любила модные рингтоны, её телефон звонил, как бабушкин домашний в девяностых. Звонил Костя.

— Он вернулся.

— Кто?

— Сосед. Просто стоит в прихожей. Не двигается. Я испугался — сбежал. Но он… очень странный. Приезжай, пожалуйста. Я запрусь.

Когда Оля вошла в квартиру Кости, тот выглядывал из кухни, как разведчик времён холодной войны. Его лицо было таким бледным, что казалось, он сдал всю кровь, чтобы оплатить коммуналку.

— Он там, — шепнул он, указывая в коридор. — Стоит.

Оля пошла по узкому коридору. Человеческая тень действительно была в прихожей. Мужчина среднего роста, в старой рубашке, с лицом, которое... не двигалось. Как будто его собрали из гипса и забыли вырезать эмоции.

— Добрый вечер, — произнесла Оля. — Дмитрий?

Мужчина молчал. Повернул голову. Движение было неестественным, как у плохо откалиброванного манекена.
И тогда он заговорил.

— Где камера?
Голос звучал глухо, словно исходил из динамика за щекой.

— Уточните, о чём вы?

— Где камера? — повторил он.

Оля сделала шаг вперёд. Мужчина не отреагировал. Но его глаза... они не фокусировались. Зрачки расширены, взгляд - как будто видит стены, людей, всё — но не «смотрит».

Она подняла руку, щёлкнула пальцами.
— Дмитрий?

Он вдруг вытянул руку. На ладони — маленький предмет. Похоже на пульт. Оля не успела отреагировать: палец нажал на кнопку.

Где-то в квартире что-то коротко пискнуло. Потом — тишина.

Мужчина рухнул. Мягко, как кукла.

— Что это было?! — Костя выскочил из кухни.

Оля уже стояла над телом. Пульс был. Сердце билось. Но сознания не было. Глаза остались открыты.
— Это не возвращение, — сказала она. — Это... доставка. Кто-то вернул тело. Не человека.

Скорая приехала тихо. Оля вызвала своих, неофициально. Подъехал старый знакомый, с которым они раньше ловили гастролирующих мошенников в храмах. Он осмотрел Дмитрия, затем подошёл к Оле на лестничной клетке.

— Он жив. Но у него... странный ЭЭГ. Активность как будто идёт не от фронтальных долей, а от... неокортекса. Глубинные импульсы. Как при гипнабуллии или глубоком трансе.

— Или как при перезаписи?

— Не знаю. Но он — пуст. В буквальном смысле. Мы дали ему стимул, он не реагирует. Не чувствует боли. Просто сидит.

— Как холодильник, — бросила Оля.

Тот не понял.

Дома Оля снова посмотрела на свой холодильник. Старый, немного ржавый. Без камер. Без экспериментов. Но теперь и он казался подозрительным. На дверце — новый магнит.
„Schau nicht zurück“ Не смотри назад.

И в этот момент лампочка в ванной мигнула.
Потом — снова.
Потом — погас свет.

Она пошла к щитку. Щелчок. Свет вернулся.
На полу — пластиковый диск. Видеодиск. Кто в XXI веке использует диски? На нём — надпись маркером: "Entropia: Final prototype / Домашний модуль 3.5"

Она включила ноутбук. Вставила диск через переходник. Открыла файл.

Видео.
Внутренности холодильника. Камера от первого лица.
На заднем плане — человек. Похоже на Дмитрия.
Он говорит в камеру:

— Если вы это видите значит я ошибся. Это не просто наблюдение. Это перезапись. Они не смотрят. Они записывают. Нас.
Каждую эмоцию.
Каждое слово.
Каждую реакцию.
И потом...
Проигрывают на других.

Из динамиков раздался треск. Видео моргнуло.
И Оля увидела себя.
Сидящую на подоконнике.
В халате. С чашкой кофе.
Только — это было не сегодня.
И не вчера.
И у неё — были другие глаза.

Глава 4. Архив чувств и обратный отсчёт

Оля не отрывала взгляда от экрана.
Видео продолжалось.

На нём — она. Или кто-то, чьё тело было точной копией её тела. Гримаса узнаваемая, поза — фирменная: одна нога на подоконнике, вторая ищет тапок. И всё же это не она.

Глаза.
Они были другими. Не в смысле цвета — в смысле взгляда.
В этом взгляде не было сарказма.
Не было даже иронии.
Была... чистая фиксация.
Как у камеры.

— Кто ты? — пробормотала Оля. Просто так, чтобы не молчать рядом с чем-то, что было на неё до жути похоже.

Видеозапись закончилась так же внезапно, как началась: лицо её двойника наклонилось к камере и прошептало что-то на немецком, тихо, почти ласково.
„Bald wirst du auch archiviert.“ «Скоро ты тоже будешь заархивирована».

Оля сидела в тишине. Но теперь тишина имела вес.
Она потянулась к телефону.
Контакт «Сержант». Психолог. Он обычно слушал мало, но задавал вопросы точнее, чем

хирурги режут.

— Я не спала сутки. Видела холодильник с камерой. Человека, вернувшегося без личности. И видео с собой, но глаза были не мои. Что ты мне скажешь?

— Ты сама по себе говоришь спокойно. Значит, веришь. И это хуже, чем бред. Значит, факты есть. Начнём с базы: что тебя пугает?

— Что моё сознание — это записываемый шаблон. Что я не уникальна. Что кто-то собирает фрагменты поведения и потом накладывает на других. Воспроизводит.

— А если это не страх, а истина?

— Тогда вопрос — зачем?

Пауза. Сержант молчал. Потом сказал:

— У тебя были раньше галлюцинации?

— Только в налоговой.

Он рассмеялся.

— Отдохни. Спи с выключенным Wi-Fi. Не включай холодильник. Это не шутка. Иногда техногенная паранойя не паранойя вовсе.

Оля отключилась.
У неё не было шапочки из фольги, но была старая армейская форма. Она натянула её, как панцирь. Времена требуют символов.

Утром на двери подъезда она нашла записку. Бумага, напечатанная на матричном принтере — где они вообще такое достают?

«Если вы видите это — поздравляем. Ваш эмоциональный портрет успешно оцифрован. Мы больше не нуждаемся в оригинале. Благодарим за участие в программе Entropia-Vision. Пожалуйста, не сопротивляйтесь. Это упрощает процесс. Ваша копия уже адаптирована и работает в Цюрихе, сектор B-17.»

Подпись: «Облачный Архив Эмоций»

Под листом — магнит. Тот же. С глазом.

Оля улыбнулась.

Так улыбаются те, кто всё видит — и прикрываются непониманием.

Днём она пришла в тот самый НИИ, который, по официальным данным, давно не существует. Прошла через старую проходную. Вахтёр глянул и отодвинул барьер, даже не спрашивая, кто она.
— Там внизу. Сектор 3-А. По лестнице. Лифт не работает. И давно уже, если ты понимаешь, о чём я.

Она поняла и прошла.

Сектор 3-А был похож на консервированный подвал советской мечты о будущем. Металл, бетон, провода. В центре — камера, та самая, подключённая к серверу.
На экране — десятки лиц. Некоторые — похожие друг на друга, на неё, на других людей.

Она сделала снимок.
И тогда услышала:

— Вы опоздали.
Голос был из-за спины. Женский. Спокойный.
Оля обернулась.

Женщина в сером костюме. Очки. Волосы в пучке — аккуратнее, чем у Оли, внешне очень похожа на неё

— Вы — моя копия?

— Нет. Я — оператор. Оригиналы не допускаются к работе. Они... мешают.

— Зачем вы это делаете?

— Мы — не мы. Мы — они.
Их больше.
Они — не люди.
Они — паттерны.
Человеческое поведение больше не принадлежит человеку. Оно — алгоритм. И если записать достаточно слоёв боли, радости, страха и цинизма — можно создать управляемого человека без сбоев, без рефлексии, без... иронии.

— Это преступление.

Женщина кивнула.

— Да. Но в другой юрисдикции.

Оля достала пистолет из кармана.
Навела на своего двойника.
— Я могу вас остановить.

— Можешь, но не меня, только это тело. А образ уже дублирован. И твой — тоже. Ты — не исключение.

Пауза.
— А знаешь, чем копия отличается от оригинала?

— Чем?

— Оригинал способен на спонтанность, на глупость, на выбор вопреки логике.

Оля улыбнулась.

— Ну что ж, — сказала она. — Значит, я выберу.

И выключила рубильник.
Всё помещение погасло. Серверы захрипели. Экраны погасли.

Когда она вышла на улицу, свет был как после ядерной зимы — чужой и странный.

Она купила кофе и села на скамейку.
Рядом — девочка с планшетом. Рисовала.

— Что рисуешь? — спросила Оля.

— Женщину. У неё глаза смешные. Как будто она не отсюда.

Оля посмотрела.
На рисунке — её лицо.
Но выражение другое.

— А где ты её видела?

— В рекламе холодильников. Там сказали: «Теперь ваши эмоции живут в облаке. И могут быть с вами всегда.»

Оля сделала глоток и усмехнулась.

— Ну что ж.
Пусть живут.
Пока не начнут спрашивать — зачем.

И пошла домой.
Проверить, не моргнул ли опять её холодильник.

КОНЕЦ.

Мой телеграмм Рина Авелина

Дзен Рина Авелина | Рассказы

4. Мы хранили тайну до 18-летия нашей дочери. В доме есть секретная комната, куда можно попасть только через потайную дверь в кабинете мужа. Там он выращивает травку. Дочь до 18 лет так и не заподозрила о существовании этой комнаты.

5. Наш старший сын совершеннолетний, дочери школьницы, и они не подозревают, что под кроватью в нашей спальне спрятан целый склад сексуальных игрушек.

6. Нас одарила фортуна почти 20 миллионами долларов, которые мы выиграли в лотерее, и мы с мужем решили держать это в секрете от всех знакомых и родных, включая наших детей. Единственными, кроме нас, кому известно об этом, являются наш бухгалтер и юрист. Мы удовлетворены своей работой (я биолог, а муж профессор), и не планируем менять жизнь. Чтобы избежать недоразумений с друзьями и родней, решили не распространять эту информацию. Наши дети обеспечены и, когда будут готовы, узнают об этом богатстве. Важнее всего для нас, чтобы финансовые успехи не разрушили нашу жизнь.

7. Наши близнецы родились с интервалом почти в четыре года. Поскольку супруга имела трудности с естественным зачатием, решили сделать искусственное оплодотворение. Но мы были не готовы к двум детям сразу, потому заморозили одну яйцеклетку. Спустя три года после рождения первенца мы решили расширить семью, и замороженная яйцеклетка пригодилась.

8. Мой муж часто уезжал в командировки, и в его отсутствие у меня был роман. Я не могла оставить маленького ребенка няне, что вызывало бы подозрения, потому иногда давала сыну снотворное, позволяющее мне уехать без лишних вопросов. Удивительно, но все всегда заканчивалось благополучно.

9. Работаю бухгалтером, и никто не знает, что в молодости я выступала стриптизершей в Монреале и Лос-Анджелесе целых десять лет. Однажды я даже была похищена и отправлена в Мексику, но сумела сбежать.

10. Мы с мужем раньше употребляли наркотики, но дети ничего об этом не знают. До сих пор удивляет, что родились они вполне здоровыми, несмотря на нашу бурную молодость.

11. У моего друга есть дочь, которой в шесть лет поставили страшный диагноз с прогнозом не дожить до десяти лет. Семья тщательно скрывает это от девочки. Пока болезнь не проявляет себя внешне, но врачи уверены, что шансы на исцеление отсутствуют.

12. Мы всей семьей скрываем от дочери правду о том, что ее бабушка погибла в молодости от руки пьяного брата, а не умерла от рака. Также мы не говорим, что брата застрелил шериф при задержании, а не он случайно погиб на охоте.

13. Прочитав все это, я рад, что самое сложное, что мне приходится скрывать от дочери – это то, что иногда я съедаю её конфеты, когда она в школе.

Похожие подборки без цензуры и купюр ежедневно выходят на моем канале https://t.me/realhistorys Подписывайтесь, не пожалеете!

Мой канал на Бусти с рассказами на тему ужасов, мистики, непознанного, которые раньше не выходили на русском языке https://boosty.to/webstrannik

Мой канал на Дзен «Кошки и все о них», на котором более 100 статей https://dzen.ru/o_koshkah

Всем здоровья и добра!