Очерки вышли в 1989 и в 1990 году. А потом в 1991 случился "распад", Крым стал "украинским", и история забылась.

Может кто-нибудь из родственников сотрудников "Известий", "Крымской правды", знакомых героев очерка, родственников упоминаемых чиновников и др. еще вспомнит подробности историй рассказанных в очерках и последующих за ними событиях? Может пополним "обратную связь"?

"Журавлев и др". в "Известиях" №301 от 27 октября 1989 года и ""Плачьте о себе" в "Известиях" №305 от 2 ноября 1990 года.

Журавлев

«Считать главной задачей садоводческих товариществ, каждого садовода-любителя создание коллективного сада с целью...».

Из постановления Крымской конференции садоводов-любителей

Цель ясна — коллективное счастье на коллективной земле.

Объединение так и называется — товарищество.

Их много нынче. Едешь от Симферополя в любую сторону, вдоль дороги, дикие абрикосы с горькой косточкой, фиолетовый шалфей, синяя лаванда на полях; и всюду — домики, домики, только что начатые и законченные, простенькие и побогаче. Хорошо. Земля при деле, плодоносит, и людям, должно быть,— рай.

Так ведь и было задумано когда-то, семьдесят один год назад: землю — народу и счастье — непременно коллективное.

Тут, за единым забором, своя державная власть — правление. Свои выборы, перевыборы. И желанная свобода — граждане все независимые, на пенсии. Конечно, своя конституция — устав. Изреченная конференцией мысль о цветущем коллективном саде, конечно, занесена в устав.

Садоводческая держава «Труд» задумывалась святее всех прочих в округе, ее предназначение — в самом названии: «Устав садоводческого товарищества инвалидов Отечественной войны, труда, пенсионеров, семей погибших воинов Отечественной войны». Учитывая нужду и одиночество этих людей, товарищество создавал горсобес. Горисполком выделил удобное место, в пяти километрах от Симферополя, городской транспорт едва не доходит.

Товарищество, можно сказать, было создано для Журавлева. Иван Михайлович рос в Севастопольском детдоме. Бежал. Работать начал с двенадцати лет, а воевать — с шестнадцати. Когда война началась, пошел в военно-морское училище. Учился мало, отправили в пулеметную роту.

— Дали саблю и пустую кобуру. На передовой мне какой-то матрос фланельку дал, уже было холодно. Отступали мы до Балаклавы, моряки бежали... Ну, какие это моряки — пацаны, месяц-два службу прошли. Они когда в строю-то шли — спотыкались. Кирзовые сапоги, винтовка на двоих.

Журавлева вначале контузило. Оглох, но воевал. Потом ранило и контузило, в бывшем родном училище, к которому отступили, сделали ему операцию. Потом было ранение в ноги, семнадцатилетнего инвалида отправили в глубокий тыл, в Бухару. Он снова сел в обратный поезд, сказал, что отстал от эшелона.

В августе 1944 года в Польше сержанта Журавлева ранило в последний раз. Он был помощником командира пехотного взвода. Брали немецкий штаб, рядом разорвалась мина. Осколки прошили ноги, руки, позвоночник, челюсть, легкие.

В конце сороковых инвалид Журавлев женился на сестре фронтового друга. Лия Мироновна тоже вскоре получила инвалидность, тоже II группы: несчастный случай на производстве.

Пенсия у Ивана Михайловича была маленькая. Садоводческое товарищество оказалось для них большим подспорьем. Вступили одними из первых. Год шел 1957-й, юбилейный, как всякий седьмой год любого десятилетия.

Зарождалось все подлинно, по уставу. Ежегодные взносы были невелики, власть (правление то есть) — с остальными малоимущими наравне, руководили на общественных началах. Сажали, окучивали, поливали, строились. «Тов. Журавлев И. М. награждается настоящей грамотой за примерное содержание закрепленного за ним земельного участка». Грамоту подписал А. Бензаревич — член партии с первых послереволюционных лет, именно он возглавлял в ту пору правление товарищества.

У здания, которое они возводили для прекрасного будущего, оказался, видимо, не тот фундамент. В товарищество стали вступать другие люди — высокооплачиваемые пенсионеры МВД, КГБ, Министерства обороны. К ним и перешла власть. Члены нового правления — председатель, казначей, а также «обслуга» стали получать зарплату. Понятно, что у членов товарищества увеличились ежегодные взносы. До 1980 года они еще равнялись 8 рублям, а с 1983-го уже — 20. А как же устав — основной закон садоводческого товарищества? А в него вносили поправки и дополнения. Их было столько, что самый первый устав давно забыли, его теперь нигде не отыскать. Росли разовые сборы: на электрификацию, на строительство дороги, на бурение скважин, на телефонизацию. И хотя суммы чаще всего устанавливались довольно произвольно, так как предварительно заключенных договоров не было, нанимали леваков, послушное большинство голосовало «за». Низкооплачиваемых инвалидов войны с годами становилось все меньше, состоятельных пенсионеров, из «бывших», все больше.

Низкооплачиваемые восстали. Не только в состоятельности дело. Журавлев, например, человек сверхкритичный, прямой, даже простоватый, он всякие комбинации, «левые» дела не переносит.

Образовались две непримиримые группировки. С одной стороны — И. Журавлев, В. Ярошов, Н. Лесик и прочие. С другой — бывший зам. начальника ГАИ Симферополя, подполковник МВД В. Пучков, бывший политработник, майор МВД В. Корешков, капитан МВД в отставке П. Белозерцев, майор вооруженных сил в отставке А. Пашуков, бывший следователь линейной прокуратуры И. Широков.

По мне, пусть и бывшие офицеры МВД или КГБ вступают в товарищество, но только не за счет фронтовиков. И еще важно помнить: если из двухсот с лишним членов товарищества хоть одному плохо — это уже не товарищество.

Новое правление умело создавало славу самим себе: в других хозяйствах, и ближних, и дальних, все дороже и живут там хуже, и только благодаря нам, нашему правлению... Власть держали также умело. Недавно избирали нового председателя. Складывал полномочия Пучков, предложили его сподвижника Широкова. Большинство проголосовало «за».

Выборы были альтернативные. Кто-то назвал еще кандидатуру генерала, после чего генерал поднялся и заявил самоотвод.

Кто такие Пучков или Широков, передавшие власть друг другу, и что такое рядом с ними Лесик или Журавлев, жалующиеся на беспорядки. Пучков держал в руках все ГАИ Симферополя. Широков — «важняк», его приглашали распутывать сложные дела в большие города.

А у Лесика — два класса образования, у Журавлева — шесть.

После жалоб и бесконечных комиссий «строго указали» председателю райисполкома, «обратили внимание» заместителя председателя горисполкома, председателю правления товарищества объявили строгий выговор «за нарушения финансовой дисциплины» и т. д., правлению предписали «принять меры».

«Меры» принимались — встречные, суровые. Лесика после жалоб исключают из товарищества. За него вступается Ярошов, исключают и его. Всего около десяти человек были исключены. Нет смысла касаться официальных мотивов исключения (конечно, не за жалобы), поскольку после вмешательства облисполкома людей восстановили. (В правлении народ тертый, в домик Лесика для надежности вселили инвалида I группы. Когда участок ему вернули, оказалось, что и домик, и деревья заметно пострадали...)

Над Журавлевым же меч опустился настолько, что заволновались даже в горисполкоме. Сохранилась записка на фирменном бланке заведующего отделом коммунального хозяйства горисполкома: «Убедительно прошу Вас, не трогайте Журавлева И. М. Никаких мер и притеснений не принимайте. Я Вас очень прошу». Кто же из руководителей так умоляет, вместо того чтобы призвать к порядку? Подпись начальственна и малоразборчива.

...Хризантемы, тюльпаны, астры.

Заговоры, угрозы, война.

И в первых рядах на брустверах — Широков и Журавлев. Два инвалида.

Впрочем, Журавлев никакой не предводитель, просто он жаловался больше других и был обречен.

Коли товарищество живет по образу и подобию государства — со своими институтами управления и подчинения, должен быть и аппарат подавления. На 29 сентября 1985 года назначено было отчетно-выборное собрание. А 19 сентября вечером в квартире Журавлевых раздался звонок. Ивана Михайловича просили явиться завтра с утра в Киевское РУВД. «По какому вопросу?» — «Завтра узнаете».

Рано утром, задолго до обозначенного часа, загодя шел он в милицию вместе с женой. Темно-синий костюм, старенький, поношенный — единственный. Орден Отечественной войны I степени на лацкане. Алюминиевая полая тросточка, без нее он ходить не может, в очках — видит плохо.

— Пришли. Я доложился дежурному, он говорит: ждите. Я вдруг увидел тогдашнего председателя нашего правления Пашукова, еще и девяти не было, он показал на меня милиционеру, участковому Ермилову, тот подошел ко мне: «Журавлев?» — «Я. Вызывали?». Участковый ушел. И Пашуков исчез. Мы с женой стоим у стенки, смотрим, как в конце коридора рабочие кладку ведут, что-то перестраивают, видно. Дежурный милиционер оружие пронес. И тут я увидел, как вошли двое — врачи... И милиционер Ермилов с ними. Я все понял и кинулся к заму, к Крутю, в кабинет. Жена за мной. Там народ был, видно, планерка. Они меня стали хватать, но осторожно, при Круте-то. Я — трость в сторону, руки крест-накрест, чтобы не схватили. Их трое — Ермилов, врач и фельдшер. Руки мне разомкнуть они не могут. Была борьба, очки упали на пол, кто-то бросил их на стол Крутю, он рассердился: «Убирайте его быстро!». Тут на меня кинулись. Я голову опустил, чтобы лицо закрыть. Били и по спине, и по голове, зубной протез сломался. Жена кричала — да, это я слышал. Руки мне вывернули назад и в стороны, как крылья, я согнулся. Одну руку выкручивал Ермилов, другую — фельдшер. Так и поволокли... Привезли меня на Розу Люксембург, в психбольницу. Врач посмотрела на документы, на меня, сказала, спасибо ей: «Мы его брать не будем».— «А куда его девать?» — «Куда хотите». И я сразу успокоился. Только температура поднялась. У меня осколки, если я даже похожу — температура!

...Врача смутил орден на груди Журавлева.

Но напрасно Иван Михайлович успокоился, его повезли в Строгановку, загородную психиатрическую больницу.

А. Ермилов — высокий плотный парень. В разговоре — обаятельный, интеллигентный. «Да, в психбольницу звонил я»,— честно говорит он. (Но ведь прежде долго, категорически отрицал, пока не приперли к стене.) «Я взял у Пашукова папку и передал врачам. Там были жалобы на Журавлева за последние месяцы» (но я-то знаю, что жалобы эти даже не зарегистрированы в милиции). «В больницу позвонить я был вынужден, потому что Журавлев в милиции разбушевался».

В. Круть: «Я ничего не видел. В это время меня вызвал начальник». (Ложь. Прибывший по вызову врач-психиатр А. Савенко показывает: Круть никуда не уходил...)

Слышал я немало обвинений в личной корысти членов правления. Не знаю, у меня доказательств нет. То, что все условия для махинаций они себе создали,— это факт. А был ли у них другой-то выход? Областной совет садоводов, существующий на членские взносы товариществ, превратился в чиновничий аппарат не для садоводов, а над садоводами.

И Советы — раздав землю, посчитали миссию выполненной.

А какой клочок земли можно обустроить без блата?

Тяжело? Да. Но у меня ощущение: постоянная борьба с трудностями правление вполне устраивает. Не было бы трудностей, не было бы и такой безграничной, бесконтрольной власти над коллективом, нет проблем — и все равны. Им Журавлев, Лесик и другие — о деле, а они в ответ — компромат.

«Председателю Киевского райсовета... А сейчас посмотрим, кто такой Журавлев? Участник войны в ее последний год. Инвалидом войны стал не в 1945 году, а в 1960-м после автодорожного происшествия... На участке работает, как ломовая лошадь, а в город идет с инвалидной палочкой... Создал группу и является ее руководителем...». Автор доноса П. Белозерцев, если помните,— капитан МВД в отставке. Иван Михайлович в оправдание хранит нынешние рентгеновские снимки: левая стопа — 8 осколков, правая — 4 осколка, позвоночник — один осколок.

Уже и Лесику приходится собирать справки и свидетельства, что в войну он с фашистами заодно не был, наоборот, работал на железной дороге, помогал подпольщикам.

Председатель комиссии партийного контроля при обкоме партии С. Чистов подготовил записку: «О беспринципном реагировании должностных лиц на факты злоупотреблений в садоводческом товариществе «Труд» и преследовании за критику члена КПСС, инвалида войны тов. Журавлева И. М.». В ответ и на Чистова «нашли» компромат: «Имеется факт, требующий проверки...». Чистов, сообщалось далее, приобрел в Киеве мебель и гонял за ней государственную машину — «КамАЗ». Кто же пишет? Все тот же капитан МВД в отставке. Прокуратура проверила — ложь. Белозерцева вызвали в прокуратуру, вынесли предостережение. А что ему, он ведь лишь сигнализирует, а дело других проверять, как того «требует факт».

Вернемся к Журавлеву, оставленному на полпути.

— В приемный покой вошли санитар и санитарка: «Раздевайтесь!». Я сдался, сзади же Ермилов... Двери там без ручек, открывают ключами, как в вагонах. Я пошел в котельную, взял там электрод на верстаке, тут же в тисках сделал себе отмычку. У многих такие были, когда захотел — пошел на улицу, сами себе хозяева. Там, на улице, я выбрасывал все таблетки, а давали мне штук по двадцать в день. От уколов, правда, не отвертелся. Отпустили меня в город, к стоматологу. Мне же протез сломали, я есть не мог. Снял мерку и сразу в райисполком к Подопригоре, председателю комитета народного контроля. Он уже знал обстановку. Позвонил в милицию. Куда он еще звонил — не знаю, но меня выпустили... Двадцать четыре дня я там пробыл...

При выписке из психиатрической больницы ВКК под председательством главврача Л. Чикуровой дала короткое, уникальное в мировой практике медицинское заключение: «Проведена беседа. Обещает не вмешиваться в действия управления садоводческого товарищества».

В лоб, без затей.

Председатель Симферопольского горисполкома В. Лавриненко оказался гибче. Когда история получила огласку, он отрапортовал областному руководству: «После проведенного лечения состояние больного улучшилось. По его настоянию выписан через ВКК, по заключению которой оснований для принудительного содержания больного в условиях стационара не было. При выписке были даны рекомендации».

Наконец, мнение главного психиатра области С. Дымшиц:

— Журавлев состоял в психдиспансере на учете и неоднократно лечился.— Светлана Михайловна держала в обеих руках выписки из его истории болезни и внимательно читала: «В 1970 году лежал у нас 99 дней, в 1971-м — 51 день, в 1972-м — более двух месяцев, в 1974-м — уже 163 дня, полгода. И так далее. Чуть не каждый год».

Журавлев эту информацию выслушал от меня как-то устало, покорно даже: «Не лежал я нигде, ни одного дня».

Я позвонил Дымшиц, сказал, чтобы запросили из архива амбулаторную карту на Журавлева, попросил подержать в собственных руках. Она ответила через паузу:

— Вы знаете, он действительно не лечился. Это был другой Журавлев, я перепутала.

Поскольку С. Дымшиц подтвердила, что Иван Михайлович психически здоровый человек, я во избежание дальнейших недоразумений взял у нее справку: «...показаний для неотложного направления Журавлева И. М. в психиатрическую больницу 20.09.85 года не было».

Прокуратуре пришлось отвечать на жалобы. Спустя месяц (в ноябре 1985 года) прокурор Симферополя Г. Пауков пишет: «Противоправных действий в отношении Журавлева И. М. со стороны медперсонала «скорой помощи» и работников милиции не установлено». Уже в этом году первый заместитель прокурора области Г. Скворцов отвечает: «Нарушений со стороны работников Киевского РОВД, врачей... не имелось».

А между этими ответами прокурор области З. Тесак пишет представление начальнику УВД облисполкома генерал-майору милиции Ф. Руснаку: «Объективных данных, свидетельствующих о том, что до появления бригады «скорой помощи» Журавлев вел себя вызывающе, агрессивно, не имеется... Прошу провести тщательное служебное расследование...».

Первые две прокурорские отписки — для всяких прочих со стороны. «Представление» — для внутреннего употребления.

Ермилову объявили выговор.

Газета «Крымская правда» 27 января прошлого года опубликовала статью о садоводческом товариществе «Труд» (автор О. Пронина). Чуть не треть статьи посвящена Журавлеву. Интересы критикуемых — и нынешних работников правоохранительных органов (по преимуществу милицейских), и бывших, тех, кто возглавил товарищество «Труд»,— сомкнулись.

Широков, Белозерцев, Корешков, Пашуков, Еркин обратились в суд с иском к газете о защите чести и достоинства.

Иск рассматривался в Центральном районном суде. Председательствовала молоденькая О. Перескокова, судейский стаж — полтора года. Муж — милиционер, ждут квартиру. Нехорошо намекать? Я и не намекаю, прямо говорю: сложное это и редкостное дело (подобной практики в Крыму, кажется, не было) по первой инстанции должно было бы слушаться в областном суде под председательством опытного судьи.

Судья позволяла Широкову встревать в чужие выступления, перебивать свидетелей, подсказывать, кому надо, давать указания суду и даже кричать. Возмутились в ответ газетчики, судья, наконец, отреагировала. В протоколе судебного заседания читаем: «Истцу Широкову сделано замечание за выкрики с места», «Истцам Широкову и Корешкову сделано замечание за нетактичное поведение в отношении ответчиков». Ответчики в ответ дважды покидали зал судебного заседания. Второй раз — когда в один из дней решено было проверить обстановку на месте, и истцы усадили суд в полном составе в свои личные машины (у них у всех — машины) и повезли к себе, в товарищество.

О. Перескокова со мной встречаться не хотела, убедил ее принять меня начальник управления юстиции облисполкома В. Хандога.

— В адрес милиции у меня не было оснований выносить частного определения.

— Но почему? — переспросил я.

— Потому что я его не вынесла...

Сама же и улыбнулась своей нелепице. Девочка. Она не виновата, нет. Она еще учится.

В выводах суда есть моменты бесспорные. Так, в записку комиссии партийного контроля, например, вкрались ошибки, которые повторила и газета. Есть моменты весьма спорные и совсем сомнительные. Суд выносит решение о непричастности Пашукова к помещению Журавлева в психбольницу (очевидно, председатель правления садоводческого товарищества совершенно случайно оказался в то утро в милиции и случайно передал папку с жалобами милиционеру). Но в принципе-то: законно или нет поместили Журавлева в психбольницу? Ведь именно законность этой акции обосновывал Широков и в исковом заявлении, и в выступлении на суде. Судью эта история не заинтересовала. Кто такой Журавлев? Кому он нужен, Журавлев?

Суд вынес решение: газете перед истцами извиниться.

Газета извинилась. Но одновременно она вернулась и к тем моментам, в которых считает себя правой. Журавлеву посвящена уже половина статьи, проблемы в садоводческом товариществе остались все те же.

Сдав окопы, газета оставила за собой рубежи.

«Крымская правда» все это время не только защищалась, но и атаковала по всему правоохранительному фронту. Она публикует в течение года серию разоблачительных статей под рубрикой «Перед лицом закона». Правоохранительные органы реагируют нервно.

Вся область следит за откровенной затяжной войной «Крымской правды» и правоохранительных органов.

А что же областной комитет партии? А там разные секретари — кто-то курирует газету, кто-то эти самые органы.

Молодой секретарь обкома партии Л. Грач собрал тех и других. Журналисты — его подопечные, он сказал: «Прекратите пикироваться! Виновата газета — накажем газету. Но прежде поставьте точку в истории с Журавлевым». И правда, какая может быть истина, если человека забыли.

Прошло немного времени, и уже другой секретарь обкома партии сказал редактору «Крымской правды» В. Бобашинскому: «Извиняйтесь перед истцами. Еще раз извиняйтесь».

Владимир Александрович работает уже при пятом «первом», достоинства не терял. Он ответил: «Нет». А что другое он мог ответить, если до сих пор никому даже в голову не пришло извиниться перед Журавлевым.

Ну, кто такой Журавлев. Кому он нужен, этот Журавлев. Он маленький заложник в этой большой войне. Да и правление «Труда» тоже стало заложником по ту, другую, сторону.

Чем они заняты! Там, на верхних этажах.

В Симферополе одна мафия мстила другой, подогнали машину к дому, когда выносили взрывное устройство, оно взорвалось. Машину — «Жигули», семерку — разорвало пополам, половинки разлетелись. Обшивки сиденья болтались вдали на верхушках акации; резиновые дверные уплотнители висели на ветках, как лианы,— никто их даже не снимал, уже при мне две недели висели. Останки преступников рассеяло, извините за натурализм, — уши валялись во дворе соседнего угольного склада, никто ничего не убирал.

Также во время моего пребывания в Крыму в Саках прорвало городскую канализацию, нечистоты хлынули в море, их понесло к Евпатории.

В воскресенье татарское население устроило огромный митинг.

Это все, повторяю, при мне. Крым, как слепок всей страны. И проблемы те же — правоохранительные, экологические, национальные. «Знаете, сколько у нас, в комиссии партийного контроля, скопилось реабилитационных дел, начиная с 1930 года?» — сказал С. Чистов. И назвал цифру — 15650. 15 процентов, из этого числа обвиненных были приговорены к высшей мере.

Сколько забот, сколько для всех дел — невпроворот.

И чем же они, на всех этажах, заняты...

Перед Журавлевым никто даже не извинился.

Жили, работали. Ушли на покой, обрели желанную свободу и землю. И как они всем этим распорядились... Они начали все сначала, как при прежней жизни, соорудив, воссоздав все прежние опоры и стальной каркас. Прав был поэт: «Не первый раз, мечтая о свободе, мы строим новую тюрьму».

Самое печальное, что это было неизбежно. Так они жили прежде, всегда, всю жизнь, и когда им сказали: живите иначе — они не смогли. Их связывала с прошлым вся старая система ценностей, где истинное и мнимое так часто было перевернуто. Они — и творцы, и жертвы прошлой несуразной жизни.

И те, в правлении,— тоже жертвы. Только они не понимают этого, потому что — у власти.

Инвалиду Журавлеву помочь нельзя — в этом его трагедия.

Кого опаснее всего критиковать? Принято думать — начальство, и чем крупнее, тем опаснее. Нет. Крупное начальство, если оно умное, критику поймет. Если обидится, у него других забот полно, чтобы долго мстить. Но главное — крупное начальство само живет не без опаски, потому что над ним есть другое начальство.

Опаснее всего критиковать пенсионеров, которые прежде испытали власть. Им на пенсии кулаком стучать — наслаждение. Возможности остались: бывшие связи, влияние. И сил, и энергии еще полно. Времени свободного — 24 часа в сутки. И никакого начальства над головой, никаких границ. Удовольствие: как бы продляешь бывшую свою кипучую жизнь.

Правы — не правы, ничем не рискуют.

Для Широкова писать опровержения, заявления, справки — словно физзарядка для поддержания формы, он чувствует упоение в бою. Извинение «Крымской правды» ему не нравится, он собственноручно составил текст извинения для газеты и отправил в редакцию с требованием опубликовать. Газета от услуг отказалась. Широков (естественно, с компанией) планирует новый суд.

Как я слышал, снова в который раз должен меняться устав товарищества. Все ограничения на вступление снимаются. Если так, участникам войны никаких преимуществ. Товарищество открыло свой счет.

И тактику, и стратегию Широков планирует четко: «Будем теперь ставить вопрос об отделении от собеса. Сами — хозяева!».

Добьется, я убежден, он всего добьется, если очень захочет. Я думаю, он и от Генерального секретаря КПСС добьется личного ответа на свои письма. А если нет, и на него, на Генерального, найдет куда пожаловаться. Танк.

Но почему? Почему так? Широков с группой открывает двери руководителей области, а Журавлеву до начальства, как до Бога. Иван Михайлович дал большую телеграмму на имя президиума Съезда народных депутатов, этот Съезд недавний очень его обнадежил, и он описал все свои мытарства. Телеграмма вернулась в Крымский облисполком, оттуда — в горисполком, оттуда — в райисполком. А потом?

В один из поздних вечеров я из гостиницы, как условились, позвонил Журавлеву.

— У меня сейчас комиссия из райисполкома — двое,— сказал он. Странной показалась мне комиссия в такой час. Попросил проверяющего к телефону. Представился. Отвечал молодой человек, фамилию назвал не сразу, со смущением.

— Бутейко. Мой телефон? Нет телефона... И кабинета нет... Да я вас сам найду. Кто второй со мной? Потом скажу...

Не нашел меня, не позвонил. И я его найти не смог. Но в центральном райисполкоме города выяснил. Оказывается, буквально накануне, вчера, в Симферополь приехал из Киева студент-практикант. Ему и поручили проверять жалобу Журавлева. Мальчику, только что одолевшему второй курс юридического факультета Киевского университета, поручили поставить точку в деле, которое не могли распутать обком партии и облисполком, областная прокуратура и областная милиция во главе с генерал-майором.

В одиннадцатом часу вечера мальчик и отправился к Журавлеву, для интереса прихватив с собой знакомую девочку.

За эти четыре года, минувшие со дня пребывания его в психиатрической больнице, многое изменилось. Крутя перевели в другой район города: был зам. начальника райуправления милиции, стал — начальником, к нему вскоре перешел и Ермилов. Обоих повысили в званиях.

Жена Журавлева в прошлом году умерла. Он один остался на всем свете.

Открытки поздравительные по праздникам ему никто теперь не посылает. И школьники перестали его навещать. А кто их к нему, к «психу», пустит?

...Мы стоим с Иваном Михайловичем на кладбище, у могилы Лии Мироновны. Последнее время она замкнулась, у нее начался склероз. Ирония судьбы: в городе достаточно бригад «скорой помощи», но за ней приехала как раз та, которая забирала когда-то Журавлева. И Журавлев, и врач друг друга узнали.

— Я вечером навестил, она в сознание пришла. Опять о Москве заговорила, все хотела съездить туда. Я говорю: «Ты выздоравливай. Я уже билеты взял». А утром пришел, мне говорят: «Она в морге». В квартиру гроб не входит, там простенок, и зав. моргом разрешил: «Пусть лежит, сколько хочешь». Я решил похоронить ее в военной части кладбища, место очень хорошее — все-таки она раньше на военном заводе работала, и брат ее, танкист, там же лежит. Военком города разрешил, похоронное бюро разрешило. А начальник кладбища тянул-тянул: «У нас некому могилы копать». Потом подумал: «Иди, подожди в коридоре». Жду. От начальника вышел ко мне мужчина: «Иди на ворота, договаривайся». А на воротах мужики, как я: «Зачем тебе это, тыщу заломят». Я опять к начальнику, он говорит: «Тогда хорони с панихидой». Это дорого, но это все же государственная цена, не леваки, и я согласился.

...Все-таки они победили Журавлева — те, кто в правлении его товарищества, они доказали ему, что — правы.

Старик заплатил за памятник жене и за ограду 196 рублей и стал ждать — неделю, другую, месяц, два, три... Он ходил в облкоммунхоз, в мастерские комбината. Старику отвечали: «Выполним». И он опять бесконечно ждал, и опять ходил со своей палочкой.

И не выдержал. Сдался. Левакам, которых всю жизнь презирал, заплатил унизительно 250 рублей за памятник. А на ограду денег не хватило.

— Я ограду уже и ставить не буду. Их все равно автогеном срезают, воруют.

...Что же это за общество мы построили, к чему пришли — ни пожить, ни отдохнуть в конце, ни в землю лечь как надо. Мы гибнем на собственных глазах, мы уже почти погибли... Долго ли еще все это и за что все это? Чем мы в мире хуже других — глупее, что ли, ленивее или Родину меньше других любим? За что?

Мы стоим у могилы жены. Справа огромное поле лаванды. Такая голубизна — душа замирает. Сразу за полем — садоводческое товарищество «Труд». Они оказались соседями: будущий коллективный цветущий сад и кладбище.

Иван Михайлович Журавлев из товарищества ушел, совсем недавно, буквально за две недели до моего приезда.

— Хотите посмотреть, как меня похоронят? — Журавлев показывает на могилу рядом. Я даже не понял, что это могила. Захоронение прошлогоднее, холм затоптан, зарос бурьяном, завален отбросами. Валяется дощечка с фамилией и пыльный граненый стакан. Ни имени, ни отчества.

Я думаю о том, что, наверное, то время, когда Журавлева с пустой кобурой бросали на минометы, то страшное, чудовищное время, когда его могли убить каждую минуту, когда пацаном он стал инвалидом, то время и было самым счастливым в его жизни: Родина нуждалась в нем, и он понимал, что он — нужен.

В самом деле, жизнь возможна, посильна, терпима, если ты нужен хоть кому-нибудь, хотя бы единственному человеку.

1989 г.

Плачьте о себе

Со дня публикации минул год.

Редакция ждала ответа на статью.

В середине декабря прошлого года состоялось бюро обкома партии, на которое я был приглашен. «Готовил вопрос» секретарь обкома Л. Грач, вел бюро первый секретарь Н. Багров. «Первый» только что вернулся в Крым после работы в ЦК, на исходе всех событий. Он вел бюро сурово, жестко. Все было названо своими именами. Действия милиции в отношении Журавлева были означены как произвол. Бюро приняло постановление «О фактах неправильного и несвоевременного реагирования отдельных коммунистов, руководителей на критические выступления в прессе». Вот выдержки:

«Бюро обкома партии строго указало коммунистам, прокурору области З. Д. Тесаку, начальнику УВД Ф. Г. Руснаку, начальнику управления юстиции облисполкома В. П. Хандоге, председателю облсуда М. С. Тютюннику… Бюро потребовало от них добиться своевременного и полного реагирования на критику.

Коллегии, политотделу и парткому УВД области рекомендовано рассмотреть вопрос об ответственности должностных лиц за допущенные нарушения закона, указанные в статье «Журавлев и др.» в газете «Известия». Наметить и осуществить дополнительные меры по повышению профессионального мастерства работников органов внутренних дел, воспитанию верности присяге и преданности служебному долгу, нетерпимости к нарушениям социалистической законности, посягательствам на права граждан».

После бюро ко мне подошел секретарь обкома Л. Грач:

— Завтра же я сам поеду к Журавлеву извиняться, возьму с собой генерала, начальника УВД.

Постановление бюро обком партии направил в свою местную газету. «Крымская правда» опубликовала его.

«Известиям» ничего не сообщили.

Не в том ли разгадка, что лишь два секретаря обкома партии взвалили на свои плечи всю ношу ответственности — Н. Багров и Л. Грач. Остальные на бюро упорно молчали. Отмолчался и второй секретарь обкома партии, ведающий правоохранительными органами, П. Федуличев (ремарки и реплики не в счет).

А из других членов бюро поддержал двух секретарей, по существу, лишь В. Желудковский, генеральный директор объединения «Крымстройматериалы».

То есть принципиальное постановление отстояли и приняли в неравных условиях.

Противостояние продолжалось.

В этой ситуации, видимо, решили «Известиям» ничего не направлять.

Правоохранительные органы области ситуацию уловили чутко. Теперь Широков и его друзья уже и с «Известиями» пытаются затеять то же, что с «Крымской правдой». Одно письмо с угрозой: требуем извиниться, иначе подадим в суд; другое письмо с угрозой. Зам. прокурора области В. Белогуров, выждав время, направляет «Известиям» письмо: «В статье Э. Поляновского искажен текст ответа на жалобу, подписанного 12.05.89 первым заместителем прокурора области Скворцовым Г. А. В этом ответе не содержится приведенного в статье текста — «нарушений со стороны работников Киевского РОВД, врачей не имелось». Напротив, в ответе указано буквально следующее: «Проверкой было установлено, что оснований для помещения Журавлева в психиатрическую больницу не имелось».

В. Белогуров, видимо, после долгих поисков решил, что хоть на чем-то поймал журналиста. На самом деле он поймал на совершенно противоположных ответах… своего начальника. Я-то имел в виду ответ первого заместителя прокурора области Г. Скворцова от 10.01.1989 года, исходящий номер 7—58/88, там он вступается и за милицию, и за врачей. Сообщив о втором письме, где Скворцов пишет прямо противоположное, В. Белогуров своего начальника просто «засветил».

Ну, а с Журавлевым-то как? Никак. Кому он нужен, маленький человек. Перед ним по-прежнему так никто и не извинился. Генерал отказался ехать с секретарем обкома, сослался на занятость, отправил извиняться милиционера. А Журавлев, наученный горьким опытом, дверь милиционеру не открыл.

Я с трудом дозвонился до Ивана Михайловича. «Здравствуйте». — «А кто это?» — «Здравствуйте еще раз». — «А кто это?». Голос был глухой, настороженный. «Я трубку не снимаю. Мне и днем, и ночью звонят с угрозами. Я устал, не могу. Боюсь…».

История взяла новый разбег.

Недавно, 19 сентября, «Крымская правда» опубликовала заметку Р. Лазаревой «Взрыв на улице Аральской».

«По 02 помощник дежурного УВД Симферополя старшина милиции А. В. Марков принял сообщение гражданки Шильской: «В доме № 55 на Аральской в квартире 28 произошел взрыв, начался пожар». Тревожное сообщение сразу было продублировано по 01, 03, в другие связанные с такими чрезвычайными ситуациями службы.

Когда произошел взрыв, мимо проезжал наряд Центрального РОВД в составе старшего сержанта милиции А. С. Цомпеля, сержанта А. Р. Зинатулина, милиционера-кинолога младшего сержанта Ю. А. Крамарева, милиционера-водителя сержанта милиции П. П. Беловола. Они включились в работу.

А через считанные минуты на место происшествия уже прибыли начальник городского управления милиции подполковник Б. В. Бабюк, караул пожарной части № 14 в составе двух отделений, руководил которым и. о. начальника караула старший сержант В. Н. Базь. На место происшествия прибыл начальник пожарной части № 14 майор внутренней службы В. И. Грузин.

Вот что он рассказал нашему корреспонденту:

— Квартира, где все произошло, находится на третьем этаже. Когда подъехали пожарные, с балконов третьего и четвертого этажей уже виднелось пламя. Огонь грозил распространиться на пятый этаж. Сразу проложили рукавную линию от машины, установили трехколенную лестницу и подали воду для тушения горящей квартиры и балкона четвертого этажа. На этом участке работал старший сержант П. Г. Сыч. А старший сержант В. Н. Базь и пожарный Н. С. Варфоломеев пошли в разведку, пытаясь проникнуть в горящую квартиру через входную дверь. Но она была заперта изнутри. С помощью соседей удалось взломать и войти в помещение. Через окно третьего этажа соседней квартиры сюда подали второй ствол, с помощью которого огонь ликвидировали.

— Сколько это заняло времени?

— 42 Минуты.

— Причина пожара установлена?

— Да. В 28-й квартире жил психически больной пожилой человек. Чтобы покончить жизнь самоубийством, он разлил в трех местах бензин, связал себе ноги и поджег горючую жидкость. Раздался взрыв, начался пожар».

Вот несколько имен упомянуто, а некоторые, как например, старший сержант В. Базь, даже дважды, это все — с подачи милиции.

Одного только имени нет — погибшего. Милиция о нем не упомянула, а газета не поинтересовалась. Сочли за пустяк.

Это был Журавлев.

Да, это был он, Журавлев мой, мой Иван Михайлович. Он лежал на кровати со связанными ногами, и боевые ордена его были прикручены к груди проволокой.

Так просто теперь, так легко лгать. «Известия» не без труда, но доказали, что Журавлев был психически здоров. Теперь вот снова мертвому во след лихой майор внутренней службы В. Грузин поставил прежний диагноз — «психически больной». И главное, до следствия, до судебно-медицинской экспертизы срочно объявил через газету: самоубийство…

Собственно, ни следствия как такового, ни судебно-медицинской и пожарно-технической экспертиз не было. И быть не могло, поскольку следователь прокуратуры Центрального района Симферополя В. Гайворонский вынес постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Версию об убийстве, как он сам признался, не разрабатывал. Самоубийство, на худой конец — несчастный случай. Поэтому в первую очередь следователь обратился в спасительный для таких историй психдиспансер, но там дали справку: Журавлев на учете не состоит. Плана осмотра места происшествия составлено не было, замки, запоры для экспертизы не изъяли, химический анализ горючего вещества не сделали. Следователь не взял ни единого объяснения у соседей, а на место происшествия прибыл спустя почти полторы недели.

Старший мастер ЖЭУ А. Милованова:

— Уже на второй или на третий день, еще пыль не осела, кто-то разворовал все вещи у Журавлева. У него оставались швейная машинка, холодильник, другие вещи — все подобрали. Ну, как опечатано? — бумажка была приклеена к косяку двери, ребенок сорвет.

Как рядовой обыватель я легко докажу, что Журавлев был убит. Согласно техническому заключению работника управления пожарной охраны Ю. Абросимова, «наиболее вероятно, что Журавлев разлил в квартире бензин. Взрыв паров мог произойти при срабатывании реле холодильника…». Далее: «место возникновения пожара — кухня». Значит, что же, Журавлев разлил бензин, потом сам себя связал — ноги, ордена к груди, лег в комнате на кровать и стал ждать, когда на кухне сработает реле холодильника? Разве не проще для самоубийцы, разлив бензин, бросить спичку?

Судмедэксперты показали: Журавлев погиб не от взрыва на кухне и не от ожогов (около 10%). Он скончался в результате отравления угарным газом. Смертельны 40% карбоксигемоглобина в крови, а у него обнаружено 92%. Чтобы наглотаться такого количества угарного газа, надо лежать очень и очень долго, а к нему милиция прибыла тотчас. Был ли в его организме яд или снотворное, это не исследовали.

Версия? Пожалуйста. Могли задушить газом в любом гараже, мертвого внести в дом. Запертые изнутри замки? Это семечки для специалистов. По нынешним временам убить человека проще, чем трамвайную остановку зайцем проехать.

А теперь с еще большей легкостью, в качестве того же обывателя, я докажу, что это было самоубийство. Он неважно себя чувствовал, в роковой день вызывал «скорую».

Анна Сергеевна Солнцева, соседка:

— Его дважды оперировали — предстательная железа. И собирались снова в больницу положить, но он сказал: «Нет. Оттуда я не вернусь». Вещи жены он накануне отправил на Урал, сестре жены. Он с ней не общался раньше, а тут сказал: «Пусть будет на память». Он, конечно, был человек резкий иногда, но очень честный. Я его жалела. Он выглядел подавленным в последние дни. Все говорил, что в Москве у него человек есть, который заступится, поможет. Так это были вы?..

А. Коткин, врач «скорой помощи», последний, кто в тот день разговаривал с Журавлевым:

— Я приехал по вызову. Ну что… Ему нужен был просто собеседник, а не врач. Поток слов — о неустроенности нашей, о несправедливостях, безнадежности. В аккуратной рамке под стеклом я увидел газетную вырезку: «Журавлев и др.»…

Минуло больше недели, когда приехали грузчики и стали вывозить мусор, все, что обвалилось. Набралось три больших самосвала. Грузчики и нашли случайно в самодельном сейфе, в стене, записку: меня, мою семью убила партийная и советская мафия. Правды на свете нет.

Его ли записка? Разберутся.

Если даже это и самоубийство, все равно — убийство.

Вспомните, кто занимался им, Журавлевым?

Когда Широков с группой обратился в суд с иском к «Крымской правде», председательствовала О. Перескокова — молоденькая судья, жена милиционера (а ведь речь-то шла о произволе милиции, и среди истцов — недавние работники МВД). Она не постеснялась сесть в машину истцов, и они кавалькадой, в машинах отправились на разбор в садоводческое товарищество.

Когда Журавлев, вконец измученный, дал большую телеграмму на имя президиума Съезда народных депутатов, где описал свои мытарства, включая психбольницу, поручили разбираться во всем студенту-практиканту.

Теперь, когда Журавлев скончался (погиб? убит?), когда после вмешательства «Известий» уголовное дело все-таки было возбуждено, кому же поручили расследовать все это? М. Белоусову — стажеру…

На живом практиковались, теперь — на мертвом.

Хочу спросить второго секретаря обкома партии товарища Федуличева, правоохранительные органы — его епархия: это что — вызов? Как же надо презирать своих сограждан…

Нет, нельзя было помочь Журавлеву. Ведь инвалид войны не квартиру просил, не телефон, не садовый участок. Его просто нужно было защитить от окружения, от общества, которое он сам защитил когда-то и в котором жил, а это невозможно.

М. Соколин, секретарь территориальной партийной организации:

— Я звонил следователю Гайворонскому. Спрашивал, цел ли партийный билет Журавлева. Я же должен отчитываться об утрате партбилета. Он говорит: «Цел. Паспорт сгорел, а партбилет цел». Хорошо, говорю, сами его и сдайте. Еще я спросил, надо ли нам на партийные деньги венок и одежду Журавлеву купить. Следователь говорит: «Не надо, за счет госбюджета». Видимо, имел в виду, что самоубийца.

Госбюджет — копейки. Значит, будет Иван Михайлович неодетый, фанерный гроб даже кумачом не покроют.

Бывало, правда, и иначе, но то были великие самоубийцы. А кто такой Журавлев?

Вспоминаю, как год назад, в холодноватый день мы стояли с ним на кладбище возле могилы жены.

— Хотите посмотреть, как меня похоронят? — мы оба разглядывали нищую заброшенную могилу рядом — ни имени, ни отчества.

Не знал, не ведал Иван Михайлович, что и это для него слишком большая честь — просто лечь в землю, как угодно.

Когда я приехал в Симферополь, с момента его смерти прошло более полутора месяцев. А он, Журавлев, так и не был похоронен. Сначала следователи попридержали, потом, уже несколько недель, предавали земле тех, у кого есть родственники и кого надо хоронить по ритуалу. Полтора месяца, теперь уже и больше, он лежит в морге, заваленный, как бревнами на складе, такими же, как он, безродными, на которых пока не хватает ни досок, ни кумача.

Как сказал Христос, шедший на распятие: «Не плачьте обо мне. Но плачьте о себе и о детях ваших».

Симферополь. Гостиница «Украина». Журавлев сидит рядом, в номере. «Я знаю, вы не возьмете, но все-таки…— он неловко лезет в старенький портфель и достает банку с вареньем. — Это еще жена готовила, осталось. Очень прошу». Я знаю, что его нельзя обижать, но и взять нельзя. Завтра придет могучая, мстительная стая, и эта банка будет мешать мне.

Глаза у Журавлева под очками большие и виноватые. Он еще более неловко засовывает банку обратно в портфель, быстро прощается и уходит.

Через секунду хлынул ливень. Хочу окликнуть Журавлева, чтобы задержался и переждал. Но через окно вижу, как он, уже весь мокрый, пересекает большой гостиничный двор, сутулясь, неуклюже опираясь на палочку, быстро скрывается за углом.

Я еще не знаю, что вижу его последний раз.

1990 г.