Вытесненные воспоминания: почему мы "не помним" травмирующее событие и в чём загвоздка
Есть существенная разница между травматическими воспоминаниями и обычными — и эта разница часто теряется за популярной идеей вытеснения.
В массовой культуре укоренилась мысль, что если человек не может вспомнить травмирующее событие, значит, психика спрятала его, чтобы защитить нас. Эта идея интуитивно понятна, но именно в этом и заключается её проблема. Она подменяет эмпирическое описание субъективной интуицией.
Если обратиться к данным, становится заметно, что травматический опыт крайне редко приводит к утрате автобиографической памяти о событии. Гораздо чаще наблюдается противоположное: травма делает память чрезмерно доступной. Люди, пережившие войны, катастрофы, насилие или серьёзные аварии, обычно помнят произошедшее не слишком плохо, а слишком хорошо. Эти воспоминания всплывают сами по себе, вторгаются в сознание, сопровождаются сильными эмоциями и телесными реакциями. Проблема заключается не в отсутствии следов памяти, а в нарушении контроля над их активацией.
В когнитивных терминах это означает, что страдает не сохранность информации, а регуляция доступа к ней.
С точки зрения нейробиологии это описано достаточно последовательно. Во время сильного стресса мозг работает в режиме угрозы, и кодирование опыта смещается. Усиливается фиксация эмоционально значимых и сенсорных деталей, тогда как контекстуальная интеграция, связность и временная организация пережитого формируются хуже. В результате воспоминание сохраняется, но оказывается фрагментарным и чрезмерно реактивным: оно легко активируется, но с трудом поддаётся произвольному воспроизведению.
Именно здесь возникает ключевая путаница. Человек может быть не в состоянии спокойно и намеренно вспомнить событие, но при этом оно внезапно всплывает в ответ на запахи, звуки, образы или внутренние состояния. Это различие между слабым произвольным доступом и высокой непроизвольной активацией лежит в основе флэшбеков и интрузий, характерных, например, для ПТСР.
На этом этапе часто появляется ощущение, что воспоминание вытеснено. Если я не могу вызвать его по своей воле, но оно накрывает меня без предупреждения, возникает впечатление, будто оно где-то "спрятано" и живёт отдельной жизнью. Однако для объяснения этого эффекта не требуется предполагать утрату или вытеснение эпизодической памяти. Речь идёт о субъективном опыте потери контроля, а не о фактическом исчезновении воспоминания.
Это ощущение усиливается избеганием. После травмы люди стараются не думать о неприятном и не возвращаться к нему сознательно. Такое поведение снижает осмысленное проговаривание и включение события в автобиографический нарратив, но почти не влияет на автоматические ассоциации. В результате человек реже намеренно вспоминает, но сильнее и острее реагирует. Именно этот разрыв между ослабленным произвольным доступом и сохранённой реактивностью часто принимают за утрату памяти.
Здесь важно не путать описываемые процессы с фрейдовским вытеснением. В классическом психоанализе вытесняются не воспоминания о событиях как таковые, а желания, импульсы и аффекты, вступающие в конфликт с моральными и социальными запретами. Это теория внутреннего конфликта и мотивации, а не теория функционирования памяти. Даже когда у Фрейда затрагивается недоступность воспоминаний, она рассматривается как вторичное следствие аффективного конфликта, а не как самостоятельный механизм забывания. Использовать эту модель для объяснения особенностей травматического запоминания означает смешивать разные уровни и языки описания.
Кроме того, фрейдовское вытеснение невозможно строго проверить экспериментально. Поэтому, говоря о памяти, современная психология опирается на более конкретные и операционализируемые феномены: избегание, подавление, мотивированное забывание, нарушение регуляции внимания и доступа. Эти механизмы объясняют, почему человек может не думать о чём-то намеренно, но при этом остро реагировать в соответствующем контексте.
Дополнительный аргумент против идеи вытесненных травматических воспоминаний дают исследования, показывающие, что так называемые "восстановленные" в терапии воспоминания нередко формируются под влиянием внушения. Эксперименты Элизабет Лофтус продемонстрировали, насколько легко можно создать субъективно убедительные и эмоционально насыщенные, но ложные воспоминания о событиях, которых в действительности не было. Речь здесь идёт не о невозможности появления новых воспоминаний, а о высокой уязвимости памяти к искажениям при копании прошлого.
Здесь сделаю важную оговорку: из данных о том, что существуют ложные воспоминания, не следует, что все травматические (или обычные) воспоминания — ложные.
Возникает закономерный вопрос: если объяснение может быть неверным, почему терапия всё же помогает? Потому что эффективность терапии не тождественна истинности используемой теории. Практический эффект может возникать за счёт переосмысления опыта, снижения избегания, восстановления чувства контроля и интеграции пережитого в жизненную историю, даже если концептуальная модель, на которую опирается терапия, далека от научной строгости.
Из ложных предпосылок может следовать что угодно — и истина, и заблуждение, и практическая польза. Это отдельная и обширная тема.
В итоге идея вытесненных воспоминаний оказывается удобной метафорой, но слабым объяснением. Травматический опыт не прячется и не исчезает. Он остаётся доступным — чрезмерно доступным — и именно поэтому создаёт проблемы.
И наконец, стоит помнить, почему идея вытеснения так легко приживается. Мы склонны отождествлять себя с сознательной, произвольной частью психики. Если что-то происходит без нашего намерения и контроля, возникает ощущение, что это "не совсем я" (Ид или Оно в терминологии Фрейда), что это что-то чуждое, скрытое внутри. Когда воспоминание возникает само по себе, без нашего участия, оно переживается как вытесненное. Добавьте к этому культурную популярность этой метафоры и эвристику доступности — и становится понятно, почему к ней так охотно прибегают.
