psy8jack

Второй — избегание страданий. В этом случае употребление объяснялось стремлением предотвратить мучительные симптомы абстиненции (синдром отмены, в бытовом языке — «ломку»).

Однако эти объяснения не отвечали на ряд принципиальных вопросов.

Во-первых, почему формируется зависимость от веществ, которые практически не вызывают выраженного удовольствия? Классический пример — никотин. Большинство курильщиков не описывают курение как источник эйфории, однако зависимость при этом оказывается крайне стойкой.

Во-вторых, почему срывы происходят спустя месяцы или даже годы после прекращения употребления? К этому моменту абстинентный синдром давно завершен, а физические страдания от отмены не могут служить непосредственным мотивом.

Для объяснения этих несоответствий в 1993 году нейробиологи Терри Робинсон и Кент Берридж предложили теорию стимульной сенсибилизации. В процессе ее разработки им пришлось отказаться от одного из самых устойчивых мифов нейронауки — представления о дофамине как «молекуле удовольствия».

Разделение wanting и liking

Начиная с 1950-х годов в нейронауке доминировала гипотеза о том, что дофамин напрямую кодирует удовольствие. Считалось, что именно этот нейромедиатор отвечает за гедонистические переживания, возникающие при еде, сексе или употреблении наркотиков.

Однако серия экспериментальных работ радикально изменила это представление. Робинсон и Берридж изучали вкусовые реакции у крыс, которые по своей структуре во многом напоминают реакции человеческих младенцев: сладкий вкус вызывает характерное облизывание (поведенческий маркер удовольствия), тогда как горький — выраженные реакции отвращения.

Исследователи фармакологически блокировали дофаминовую систему у животных. Согласно классической гипотезе, это должно было лишить крыс способности получать удовольствие от сладкого.

Результат оказался неожиданным. Крысы по-прежнему демонстрировали типичные мимические реакции удовольствия при введении сладкого раствора в рот. Однако при этом они практически полностью утрачива ли мотивацию самостоятельно искать пищу и воду. Им по‑прежнему «нравилось», но они переставали «хотеть».

Этот разрыв показал, что wanting (мотивация, желание) и liking (гедонистическое удовольствие) представляют собой два различных нейробиологических процесса. Процесс мотивационного «хотения» авторы обозначили термином incentive salience — стимульная значимость. Это нейронный механизм, благодаря которому стимул начинает выделяться, захватывать внимание и приобретать субъективную привлекательность и притягательность.

Как работает сенсибилизация

Этот вывод подводит к парадоксу, хорошо знакомому многим зависимым людям: тяга к объекту зависимости усиливается, тогда как субъективное удовольствие от его употребления со временем снижается.

Ключ к пониманию этого парадокса — два разнонаправленных процесса, протекающих в мозге при повторном употреблении психоактивных веществ.

Десенсибилизация (толерантность) — ослабление эффекта вещества при повторном употреблении. Для достижения прежнего субъективного эффекта требуется увеличение дозы.

Сенсибилизация — напротив, усиление реактивности системы. Принципиально важно, что сенсибилизация может сохраняться месяцами и даже годами после прекращения употребления.

Центральный тезис теории стимульной сенсибилизации можно сформулировать следующим образом: повторное употребление наркотиков у уязвимых людей вызывает долговременную сенсибилизацию мезолимбической дофаминовой системы. Этот процесс избирательно усиливает систему мотивационного «хотения», практически не затрагивая — а в ряде случаев даже ослабляя — систему удовольствия.

Важно подчеркнуть, что данный механизм развивается не у всех. IST предполагает наличие уязвимости, формируемой сочетанием генетических факторов, истории стресса, особенностей среды и индивидуального опыта. Это позволяет объяснить, почему, например, лишь у части людей, пробующих опиоиды, формируется компульсивная зависимость.

Иными словами, с каждой новой дозой наркотик не обязательно начинает нравиться сильнее, но его начинает хотеться патологически интенсивно.

Роль триггеров

Сенсибилизированная дофаминовая система не находится в состоянии постоянной гиперактивации. Скорее, она становится гиперреактивной — чрезмерно чувствительной к определенным стимулам.

Это критически важный момент. Именно поэтому человек в ремиссии может чувствовать себя нормально неделями или месяцами. Система остается в латентном состоянии, готовая к резкой активации при появлении подходящего триггера. Так объясняется внезапный, интенсивный и субъективно «необъяснимый» характер тяги.

К основным триггерам относятся:

Подсказки (cues): предметы, непосредственно связанные с употреблением (шприц, зажигалка, купюра).

Контекст: места, люди и ситуации, в которых ранее происходило употребление.

Образы: яркие воспоминания, фантазии или мысли, связанные с наркотиком.

Эти стимулы не просто вызывают желание. Они захватывают внимание, формируя так называемую систематическую ошибку внимания (attentional bias). Связанный с наркотиком объект становится мотивационным «магнитом», из‑за чего человеку чрезвычайно трудно сосредоточиться на альтернативных целях. Именно в этом и проявляется стимульная значимость.

Важно отметить, что триггеры не обязательно должны быть негативными. Любое состояние сильного эмоционального возбуждения — включая позитивные события, такие как праздники или начало новых отношений — способно активировать сенсибилизированную систему и спровоцировать выраженную тягу.

Проявления зависимости

На этом этапе становится очевидной объяснительная сила IST. Теория позволяет связать воедино поведенческие феномены зависимости, которые ранее казались разрозненными.

Компульсивное поведение

Сенсибилизированное мотивационное хотение может перерастать в то, что авторы описывают как компульсивное желание. Речь идет не о полной утрате свободы воли, а о глубоком искажении механизмов выбора. «Весы принятия решений» систематически смещаются в сторону наркотика, делая альтернативные варианты субъективно менее доступными даже тогда, когда человек осознает разрушительные последствия употребления.

Причины срывов

Долговечность сенсибилизации является ключевым фактором, объясняющим высокий риск рецидива. Нейронные изменения, лежащие в основе гиперреактивного хотения, сохраняются на протяжении длительного времени. Поэтому даже после завершения абстиненции и стабилизации состояния случайная встреча со старым знакомым или попадание в значимый контекст могут мгновенно запустить мощную тягу и привести к срыву.

Расхождение между «хочу» и «нравится»

Это центральный парадокс зависимости, который теория стимульной сенсибилизации объясняет наиболее последовательно. Со временем наблюдается расхождение двух процессов:

— мотивационное хотение (тяга) может нарастать до крайне высокой интенсивности; — субъективное удовольствие от употребления остается прежним или снижается вследствие толерантности.

В результате человек оказывается в ловушке: он отчаянно хочет того, что больше не приносит значимого удовольствия, а лишь временно снижает напряжение самой тяги.

Три ключевых вывода теории стимульной сенсибилизации

Если суммировать основные положения IST, можно выделить три принципиальных сдвига в понимании зависимости. Ниже — кратко и по существу.

1. Зависимость — это не столько погоня за удовольствием, сколько патология желания. Теория смещает фокус с гедонистических эффектов наркотиков на искаженные мотивационные процессы.

2. «Хотеть» и «нравится» — разные функции мозга. Дофамин преимущественно связан с мотивацией и стимульной значимостью, а не с непосредственным переживанием удовольствия.

3. Сенсибилизация долговременна и активируется триггерами. Стойкость нейронных изменений и гиперреакция на связанные с наркотиком стимулы объясняют хронический, рецидивирующий характер зависимости и высокий риск срывов даже после длительного воздержания.

Этот текст — слегка адаптированная версия материала, опубликованного на моём сайте. Изначально писал текст для Пикабу, но меня убивает отношение здешней аудитории к подобного рода труду.

Психически здоровая женщина сегодня — редкость.
Не потому что они “плохие”.
А потому что культура выращивает не личностей, а витрины.

Что здесь имеется ввиду?

Существует состояние, называемое "психически здоровая женщина". Мы предполагаем, что а) можем определить психическое здоровье в целом, б) оно применимо как категория к полу и в) имеет диагностические критерии.

Чтобы это утверждение было адекватным, мы должны чётко понимать, что именно считается психическим здоровьем. Есть ли в тексте фрагменты, которые проливают свет на природу этого явления? Ну, перечислены поведенческие симптомы. Хотя лучше бы их не было.

Утвердждение "Не потому что они плохие" — типичнейший маркер нейродегенеративного контента. Лично я это называю нормализацией. Когда нейросетке нужно дать характеристику некоему явлению, она сперва отыщет самое уязвимое мнение и попытается ему оппонировать.

И соберёт это в конструкцию: "Х — это не Y, а Z". Где Х — определяемое понятие, Y — самое очевидное заблуждение, а Z — то самое свойство Х, которое необходимо обознать.

В нашем случае Z — это победа "культура выращивает не личностей, а витрины".

Если обойтись без этого вымученного противопоставления, то получится утверждение: "Психически здоровые женщины редки потому что культура выращивает витрины". Очень сильный образ. Если вы дамочка без мозга, которая впервые столкнулась с метафорой. Для львиной доли читателей (сильно надеюсь) подобная драматизация смешна.

Кроме того, метафора не раскрывает механизмы. Метафора — в лучшем случае — сгодится на роль эвристики, то есть приёма, который облегчит вхождение информации в голову. Эвристика работает за счёт того, что она связи сложного явления дробит и объясняет на понятных примерах и аналогиях.

К сожалению, эвристики почти всегда ведут к ошибкам.

Итого: 19 слов потрачены на:

1. Ложное утверждение о том, что писхически здоровая женщина — редкость.

2. Борьбу с соломенным чучелом, о котором все забыли.

3. Эвристику, которая подменяет трудный разговор о механизмах и этиологии психических расстройств.

Разве это общедоступный язык? Понятно, что утверждение "общество провоцирует психические расстройства" звучит как-то тривиально, но стоит облечь эту мысль в метафору — сразу можно продавать.

Во-вторых, нейросеть придумывает термины. Или неправильно их переводит. Или собирает из двух один.

Была такая книжка "50 мифов популярной психологии" с отвратительным переводом. Она довольно старенькая, и я о ней уже начал забывать, но нейрослоп успешно спровоцировал флешбеки.

В этой книжке эвристика репрезентативности была переведена как эвристическая репрезентативность. Вроде ничего страшного, но для человека в теме сразу ясно, что переводчик (или автор) этот термин видит впервые.

Я попытался поискать термин "патологическая нарциссическая фиксация" и нашёл только ваш пост на Пикабу.

В ту же калитку "застрявшее психическое развитие", "застрявшее психическое развитие", "хроническая социальная деградация личности", "паразитарная модель привязанности", "компенсаторное расстройство идентичности", "эксгибиционистская зависимость от внимания", "синдром зеркальной диссоциации" и прочее.

Ясно, что всё это — выдумка нейросети, но не нейросеть сделала публикацию. Вы навалили огромную кучу говна. Зачем?

А теперь к фактам.

Распространённость нарциссического расстройства личности (НРЛ) составляет от менее чем одного до нескольких процентов взрослого населения. Диссоциативное расстройство идентичности (ДРИ) — отдельная, тяжёлая форма диссоциации, составлящая не более 2% взрослого населения.

НРЛ — это категория структуры личности. ДРИ — это вообще другая ось психопатологии, это распад целостности идентичности, сопровождающийся диссоциацией психических функций (памяти, восприятия, мышления).

1. Постоянно фотографируется

2. Не хочет работать

3. Хочет, чтобы её содержали

4. Бесконечно покупает вещи

5. Всем рассказывает про свою личную жизнь

6. Фото не соответствуют реальности

7. Частые истерики, агрессия, токсичность

8. “Я заслуживаю лучшего”, но ничего не делает

9. Постоянно меняет партнёров

10. Вечно ищет себя через марафоны и ретриты

Ни один из перечисленных десяти "симптомов" не является патологическим. Патологическим он становится, когда выходит за пределы адаптации и нарушает повседневное функционирование, когда приносит страдание.

У патологического симптома есть выраженность, длительность и функциональные последствия.

Полуфабрикат вы, а не психиатр.

Второе. И сейчас будет много.

Никогда не связывайся с мужчиной...
...мужчины уверены, что это не ценный труд, сами женщины не ценны.

Мужчины живут просто...

Мужчина никогда не будет учитывать твоё внутреннее состояние и твоё здоровье.

Отношения с мужчиной всегда должны строиться так, чтобы у него не было варианта выбросить тебя как выработанный ресурс.

...мужики миллионы платят за тела женщин и возможность их иметь, миллионы платят за доступ к порно, миллионы платят проституткам.

Быть мужиком проще во всех смыслах.

Но мужчинам плевать: им нужно всё и просто так, потому что «ты должна, а он не должен, потому что он мужчина».

Мужчины отвоевали её путём насилия, избиений и угроз - по‑иному заставить женщин подчиняться и слушаться у них не получилось.

Вы дегуманизации у Геббельса учились?

И я сейчас продемонстрирую эволюцию этого примера.

Открываем первый том собрания сочинений Выготского и на странице 192 читаем.

Здесь используется пример японского рикши и вагоновожатого для того, чтобы продемонстрировать, что развитие высших психических функций (через интериоризацию) — это переход от состояния "рикши" (непосредственной, натуральной психики) к состоянию "вагоновожатого", который управляет своими процессами при помощи психологический орудий, знаков.

Действительно, интериоризацию можно сравнить с вождением (как и с любым обучением): сперва инструктор объясняет правила, даёт команды и следит за твоими действиями (это стадия социального приказа), затем эти внешние инструкции вращиваются (термин Выготского) внутрь. Теперь вы начинаете сами давать себе эти команды. Сперва вслух или шёпотом (эта стадия называется экстрапсихологической), и, наконец, управление становится полностью внутренним процессом.

Понимаете, какая здесь засада? В приведённом предисловии к работе Торндайка вагоновожатый является аналогией, а не описанием конкретного механизма. Поэтому не вождение является примером интериоризации, а процесс интериоризации можно сравнить с вождением.

Расходы на начальное и среднее образование в России одни из самых низких по сравнению с другими странами относительно ВВП.

Кроме того, в России (из-за войн и святых девяностых) система образования сталкивается с серьёзнвми колебаниями численности учащихся, которые напрямую влияют на количество необходимых школ, детских садов и педагогов.

В школах 2000/01 учебном году в школах обучалось 20,55 млн. человек, затем произошёл резкий спад — и к 2010/11 численность упала до 13,64 млн. После этого начался рост, и к 2024/25 году количество школьников увеличилось до 17,98 млн.

В детских садах динамика обратная: 4,26 млн в нулевые, 7,44 млн к 2020-му году и снижение до 6,38 млн к 2024-му.

Кроме того, обратите внимание и на асимметрию в типах местности и районах. В одинх местах школы переполнены (где новостройки натыканы, в алгомерациях), а в других — малокомплектные классы (чаще в сельских школах), которые закрывают или укрупняют под лозунгом оптимизации.

Учился в сельской школе. И в какой-то момент к нам в класс перевели несколько человек, которые пришли из школы, которая закрылась из-за нехватки учеников. Они учились в классах по три человека.

Демографические волны меняют не только количество школ, но и нагрузку на учителей. В 2011/12 учебном году на одного ученика приходилось в среднем 13 учеников.

К 2024/25, из-за роста численности школьников при относительно стабильном количестве учителей (около 1,08 млн), нагрузка выросла до 20 учеников на учителя.

Но это всё ладно. Этим пусть умные дяди и тёти занимаются, которые, например, с антициклической политикой хорошо справляются.

Вам я ещё раз советую книгу Г. Ю. Любарского "Образование будущего". Лежит в свободном доступе и ждёт, когда же вы её почитаете. У вас глаза на лоб полезут от растущих нейронных связей во время прочтения. Хватит постить хуйню (не к конкретному человеку обращаюсь) займитесь самообразованием.

В интернет-дискуссиях, на кухне, в лаборатории, в клинике, в уютной тишине кабинета и приятной мягкости кресла, даже среди разных теорий агрессий — в разных контекста используется разный уровень анализа агрессии. Клинический, криминологический, социальный, поведенческий, бытовой — и смешивать их нельзя. А если смешали — не взбалтывать.

Попытки объединения есть, одна из них очень удачная (называется general aggression model, GAM), но и с ней есть проблемы.

Поэтому, когда мы говорим о 5%, нужно хотя бы примерно понимать, откуда есть пошла молва. Если коротко, то это — эвристика. Собранная из разрозненных источников, часть из которых носит анекдотический характер.

Во-первых, у нас есть клиническая статистика о распросранённости антисоциального расстройства личности и психопатии в узком смысле. Для АРЛ типичные оценки — 1–3%, для психопатических черт — 4–5%.

Во-вторых, у нас есть криминологические данные. В криминологии наблюдается устойчивая статистика (не эксперт, лучше перепроверить): небольшая доля людей совершает непропорционально много насильственных преступлений.

Однако речь идёт о а) зарегистрированном насилии б) в специфических социальных условиях и в) без учёт латентной агрессии (в т.ч. бытовой).

В-третьих, устойчивы псевдоэтологические упрощения, которые мы частично наблюдаем в посте ТСа, мол, в любой популяции есть небольшой процент агрессивных особей, а остальные — относительно мирные.

Это упрощение пошло из старенькой этологии (часто отсылается к волкам, львам и приматам) без учёта пересмотра этих моделей за последние 30-40 лет. Современная этология показывает, что агрессия у социальных видов распределена контекстно. На этому тему можно почитать у меня разбор интересного исследования о связи агрессии и тестостерона.

Если тезис о 5% интерпретировать мягче, а не выбрасывать на помойку, то можно сформулировать так:

В контексте современной этологии также нужно обратить внимание на концепцию альф и омег. По уже намеченной схеме.

Альфы, беты, омеги появились в ранней этологии середины 20 века в исследованиях Рудольфа Шенкеля (знатоки могут поправить). Он занимался изучением волков.

В неволе. Наблюдал за искусственно сформированными группами неродственных особей.

Ключевая деталь здесь такая: иерархия в этих исследованиях наблюдалась в условиях стресса, сильно ограниченных ресурсов и принудительного сосуществования.

Чем-то похоже на школу. Шутка.

Популярность термин "альфа" приобрёл благодаря Дэвиду Мичу. Это ведущий исследователь волков. Спустя время он публично от этого термина отказался. Потому что долгосрочные полевые исследования, проводившиеся около 30 лет показали, что в естественных условиях стая волков — это семья, где альфа-самец и альфа-самка — родители.

Там минимальная иерархия, а та самая агрессия внутри стаи редка и строго регулируема.

Это пример грубого биологического редукционизма. Попытка применить теорию альф (основанную, напомню, на поведении пленённых неродственных волков) к естественным стаям — это то же самое, что пытаться изучать динамику обычной человечской семьи на примере поведения группы людей в лагере беженцев или в другом месте принудительного скопления незнакомцев. В обоих случаях экстремальные условия заставляют существ вести себя неестественно жестоко.

И остался последний (возможно, главный) вопрос:

Становится ли популяция более агрессивной из-за агрессивного меньшинства?

И, к сожалению, ответ здесь почти полностью положительный: наличие агрессивного меньшиства может приводить к росту агрессивности всей популяции через неколько психических и социальных механизмов.

Это продемонстрировано в куче исследований, об этом рассказано в куче книг. Учебник Берковица, учебник Ричардсона и Бэрона, работы Бушмена, Андерсона, Бандуры.

Однако в исследовании подобных тем важно не только то, что общую и индвидуальную агрессию увеличивает, но то, что её снижает. Нормы, самосовершенствование, институты и монополия государства на насилие.