Доказательная психология!

Хрестоматийный пример: использование мышечной релаксации при тревоге и стрессе. Со временем мы наблюдаем следующую картину: человек применяет технику — тревога снижается. Проходит время, тревога возврашается. Человек применяет технику — тревога снижается.

С одной стороны, техника работает. С другой стороны, она просто не предназначена для долгосрочных целей. Здесь и появляется путаница. Ослабление симптома начинают воспринимать как работу с причиной. А отсутстсвите устойчивого эффекта — как личную неудачу или (прости господи) сопротивление терапии.

Если разложить на составляющие, то оказывается, что мы имеем дело с разными уровнями.

Есть уровень текущего состояния — то, что человек чувствует здесь и сейчас. И есть уровень поддерживающих механизмов — тех факторов, из-за которых тревога в принципе возникает и закрепляется. Симптом-ориентированные техники работают на первом уровне и почти не затрагивают второй.

Отсюда и основной вывод, который обычно теряется в популярной подаче. Вопрос не в том, работают ли техники. Работают. Вопрос в том, для чего именно они применяются. Если использовать их как способ пережить острый момент — это один сценарий. Если ожидать, что они разберутся с тревогой вообще, — это уже подмена задачи.

Если вам интересна рабочая модель тревоги, которой пользуюсь я, то маякните. Сделаю продолжение.

Давайте почти в самом начале зафиксируем следующее:

В исследовании Брэда Бушмена (2002) вводится принципиально важное различие между тем, что кажется, и тем, что есть на самом деле.

Многие практики катарсиса (например, бить грушу и представлять лицо человека, который вас злит) по форме выглядят как разрядка, а на самом деле, по механизму действия, являются руминациями.

Руминация — это навязчивое повторение одних и тех же негативных мыслей, воспоминаний или беспокойства о проблемах. В народе называется мыслительной жвачкой.

В контексте агрессии руминация — это удержание внимания на источнике злости, прокручивание обиды, мысленное возвращение к провокации.

Представьте себе два варианта:

1. Человек бьёт грушу и думает о том, кто его разозлил. Представляет лицо обидчика, вспоминает слова, которые тот небрежно высказал, снова переживает конфликт.

2. Человек бьёт грушу, думает о физической форме, дыхании, движении, теле. Преследует цель оздоровиться, отработать навыки и т.д.

В первом случае внимание фиксируется на источнике злости, во втором — уходит от него. Второй вариант называется дистракцией. В экспериментах есть ещё и третий вариант: ничего не делать.

Результаты очевидны: хуже всего себя показывает первый вариант.

Руминативная разрядка, то есть ситуация, когда человек активно пытается совладать с гневом (разрядиться) и при этом удерживает внимание на источнике злости, делает людей ещё злее и агрессивнее. Такие люди чаще наказывают обидчиков.

Самым лучшим способом снизить агрессию оказался способ полного бездействия. Вторым — дистрация, активность без фокуса на объекте агрессии.

Бушмен опирается на когнитивную неоассоциативную теорию (предложенную, кстати, Берковицем — автором одной из базовых книг об агрессии). Смысл её в том, что агрессивные мысли связаны между собой в памяти и активация одной мысли активирует другую, а вместе с мыслями активируются эмоции и поведенческие импульсы.

Если человек соврешает агрессивное действие и думает об источнике злости, то он не разряжается, а тренирует агресиию. То есть усиливает доступность агрессивных ассоциаций, в целом настраивает базовую линию на более агрессивную в активном состоянии. Очевидно, что вероятноть следующего агрессивного шага растёт.

Кроме того, вымещение агрессии это не единое поведение. Это целый класс практик, которые нельзя оценивать только по внешней форме. Решающим оказывается то, куда направлено внимание.

Может показаться, что избить грушу, подушку, прокричаться в лесу или пнуть лающую собаку (реальный эффект смещённой агрессии, в англоязычной литературе называемый kicking the barking dog effect) — более безопасный способ выразить гнев.

В самом конце статьи Бушмен упоминает интересный эффект.

Из статьи о двухфакторной теории эмоций мы знаем, что существует явление, при котором текущее возбуждение люди могут аттрибутировать явлениям, с возбуждением не связанным. Тот самый эксперимент с подвесным мостом и серия аналогичных.

Бушмен вспоминает трёхфакторную теорию эмоций Зиллмана и пишет следующее:

Если интенсивная физическая активность используется как форма отвлечения, она не обязательно усиливает злость, даже если сама активность носит агрессивный характер (например, удары по боксёрской груше).
Однако физическая активность должна усиливать злость, если человек подвергается провокации после выполнения этой активности. Согласно теории передачи возбуждения, физиологическое возбуждение, вызванное физической активностью, будет ошибочно приписано провокации и, следовательно, «перенесётся» на неё (см., например, Zillmann, 1979). Такая ложная интерпретация возбуждения от физической нагрузки как гнева, в свою очередь, усилит агрессивные реакции (см., например, Zillmann, Katcher & Milavsky, 1972).

В принципе, спорт полезен для здоровья. Это отличный способ связать физическую активность и присущее ей возбуждение с тем, как реагировать при подобных состояниях. Если человек сталкивается физиологическим возбуждением и научается направлять своё внимание на достижение целей (учится держать голову в холоде), а не на вымещение этого возбуждения в социально неприемлемых формах, то пачиму нет?

В когнитивных терминах это означает, что страдает не сохранность информации, а регуляция доступа к ней.

С точки зрения нейробиологии это описано достаточно последовательно. Во время сильного стресса мозг работает в режиме угрозы, и кодирование опыта смещается. Усиливается фиксация эмоционально значимых и сенсорных деталей, тогда как контекстуальная интеграция, связность и временная организация пережитого формируются хуже. В результате воспоминание сохраняется, но оказывается фрагментарным и чрезмерно реактивным: оно легко активируется, но с трудом поддаётся произвольному воспроизведению.

Именно здесь возникает ключевая путаница. Человек может быть не в состоянии спокойно и намеренно вспомнить событие, но при этом оно внезапно всплывает в ответ на запахи, звуки, образы или внутренние состояния. Это различие между слабым произвольным доступом и высокой непроизвольной активацией лежит в основе флэшбеков и интрузий, характерных, например, для ПТСР.

На этом этапе часто появляется ощущение, что воспоминание вытеснено. Если я не могу вызвать его по своей воле, но оно накрывает меня без предупреждения, возникает впечатление, будто оно где-то "спрятано" и живёт отдельной жизнью. Однако для объяснения этого эффекта не требуется предполагать утрату или вытеснение эпизодической памяти. Речь идёт о субъективном опыте потери контроля, а не о фактическом исчезновении воспоминания.

Это ощущение усиливается избеганием. После травмы люди стараются не думать о неприятном и не возвращаться к нему сознательно. Такое поведение снижает осмысленное проговаривание и включение события в автобиографический нарратив, но почти не влияет на автоматические ассоциации. В результате человек реже намеренно вспоминает, но сильнее и острее реагирует. Именно этот разрыв между ослабленным произвольным доступом и сохранённой реактивностью часто принимают за утрату памяти.

Здесь важно не путать описываемые процессы с фрейдовским вытеснением. В классическом психоанализе вытесняются не воспоминания о событиях как таковые, а желания, импульсы и аффекты, вступающие в конфликт с моральными и социальными запретами. Это теория внутреннего конфликта и мотивации, а не теория функционирования памяти. Даже когда у Фрейда затрагивается недоступность воспоминаний, она рассматривается как вторичное следствие аффективного конфликта, а не как самостоятельный механизм забывания. Использовать эту модель для объяснения особенностей травматического запоминания означает смешивать разные уровни и языки описания.

Кроме того, фрейдовское вытеснение невозможно строго проверить экспериментально. Поэтому, говоря о памяти, современная психология опирается на более конкретные и операционализируемые феномены: избегание, подавление, мотивированное забывание, нарушение регуляции внимания и доступа. Эти механизмы объясняют, почему человек может не думать о чём-то намеренно, но при этом остро реагировать в соответствующем контексте.

Дополнительный аргумент против идеи вытесненных травматических воспоминаний дают исследования, показывающие, что так называемые "восстановленные" в терапии воспоминания нередко формируются под влиянием внушения. Эксперименты Элизабет Лофтус продемонстрировали, насколько легко можно создать субъективно убедительные и эмоционально насыщенные, но ложные воспоминания о событиях, которых в действительности не было. Речь здесь идёт не о невозможности появления новых воспоминаний, а о высокой уязвимости памяти к искажениям при копании прошлого.

Здесь сделаю важную оговорку: из данных о том, что существуют ложные воспоминания, не следует, что все травматические (или обычные) воспоминания — ложные.

Возникает закономерный вопрос: если объяснение может быть неверным, почему терапия всё же помогает? Потому что эффективность терапии не тождественна истинности используемой теории. Практический эффект может возникать за счёт переосмысления опыта, снижения избегания, восстановления чувства контроля и интеграции пережитого в жизненную историю, даже если концептуальная модель, на которую опирается терапия, далека от научной строгости.

Из ложных предпосылок может следовать что угодно — и истина, и заблуждение, и практическая польза. Это отдельная и обширная тема.

В итоге идея вытесненных воспоминаний оказывается удобной метафорой, но слабым объяснением. Травматический опыт не прячется и не исчезает. Он остаётся доступным — чрезмерно доступным — и именно поэтому создаёт проблемы.

И наконец, стоит помнить, почему идея вытеснения так легко приживается. Мы склонны отождествлять себя с сознательной, произвольной частью психики. Если что-то происходит без нашего намерения и контроля, возникает ощущение, что это "не совсем я" (Ид или Оно в терминологии Фрейда), что это что-то чуждое, скрытое внутри. Когда воспоминание возникает само по себе, без нашего участия, оно переживается как вытесненное. Добавьте к этому культурную популярность этой метафоры и эвристику доступности — и становится понятно, почему к ней так охотно прибегают.

Сегодня осветим вопрос того, какие функции выполняет дофамин в разных частях прилежащего ядра при активном обучении избеганию.

Для справки

Прилежащее ядро — это структура мозга, процессы которой объединяют мотивационные, аффективные и обучающие сигналы, особенно в контексте подкрепления и инструментального поведения. В прилежащее ядро сигналы поступают по:

1. дофаминергическим проекциям из вентральной области покрышки;

2. глутаматергическим путям из префронтальной коры, гиппокампа и миндалины.

Анатомически и функционально прилежащее ядро мы можем разделить на непосредственно ядро (core) и оболочку (shell). Первая связана с обучающими сигналами (ошибкой предсказания), а вторая в большей степени с реакцией (на новизну, с аффективной оценкой стимулов)

И есть вентромедиальная часть оболочки, которая выделяется в качестве функционального подрегиона, особенно чувствительного к аверсивным стимулам и некотролируемым событиям.

Наиболее важным аспектом подобного деления прилежащего ядра для нашего разговора является то, что один и тот же стимул может вызывать рост дофамина в оболочке и снижение в ядре.

Что такое активное обучение избеганию

Это форма инструментального обучения, при которой субъект получает предсказуемый аверсивный стимул (например, удар током) и может осуществить действие, которое поможет избежать стимула, а отсутствие такого действия приведёт к негативному исходу.

Важно здесь отметить, что речь идёт именно о необходимости совершить действие, а не просто подавить реакцию. В такой ситуации субъект чётко понимает, что между действием и безопасным исходом есть прямая связь.

Это очень важно: активное избегание формирует инструментальное поведение, а не просто страх. Контролируемость здесь — ключевой фактор. Если стимул становится неконтролируемым, то обучение разрушается, а в черепушке начинают работать иные мотивационные структуры.

Что обнаружили

Ранее было не вполне ясно, как именно дофамин реагирует на аверсивные стимулы. Реакции у испытуемых различались.

В данном исследовании был предупреждающий сигнал, возможность избежать удар током (совершив действие: перейти в другую камеру). После первого дня обучения обнаружили, что латентность (то есть время между началом предупреждающего сигнала и совершением действия) не менялась.

Это означает, что на этом этапе поведение уже не оптимизируется, а реализуется как устойчивое правило. Обучение прекращается.

На этом фоне исследователи анализировали дофаминовые сигналы в разных подрегионах прилежащего ядра.

Оказалось, что реакции различают принципиально.

В ядре прилежащего ядра на предупреждающий сигнал уровень дофамина снижался, причём по мере обучения это снижение становилось более выраженным. Важно, что данный сигнал был слабым на ранних этапах и усиливался именно тогда, когда правило избегания уже было хорошо освоено. Он не предсказывал успех отдельных попыток, а отражал степень консолидации инструментального правила в целом.

А в вентромедиальной части оболочки картина была иная. Здесь на ранних этапах обучения наблюдались положительные дофаминовые ответы как на сам аверсивный стимул, так и на предупреждающий сигнал. Однако по мере того, как поведние стабилизировалось, эти реакции постепенно угасали. Иначе говоря, вентральная оболочка активно реагировала, пока стимулы оставались новыми и поведенчески неопределёнными, но теряла вклад после формирования устойчивость стратегии.

Если обобщить, то один и тот же предупреждающий сигнал вызывал противоположные по знаку и функции дофаминовые ответы:

в оболочке — временный сигнал значимости и необходимости обновления модели ситуации;

в ядре — устойчивый обучающий сигнал, связанный с консолидацией правила и предсказуемым безопасным исходом при правильном действии.

Допольнительный контроль с некотролируемыми аверсивными стимулами показал, что при невозможности избежать удара током дофаминовые сигналы в ядре теряются, а реакции в оболочке снова усиливают.

То есть дофаминовый ответ зависит от подрегиона и стадии обучения.

Поэтому практики дофаминового детокса — в основной своей сути исходящие из ложной посылки о том, что нужно исключить из рациона и образа жизни вызывающие выброс дофамина вещи (как вредная пища или коротки видео) — это невероятное упрощение.

Вот что говорит Габриэла Лопец — одна из авторов исследования:

Мы считаем дофамин молекулой, участвующей в обучении и важной для нормального поведения в повседневной жизни. Поэтому полное исключение его из рациона может принести больше вреда, чем пользы.

Если до сих пор не понятно: тестостерон у людей не является прямым регулятором агрессии. Он может модулировать чувствительность к угрозам статусу — у определённых людей, в определённых ситуациях и определённой личности.

А вот с животными всё интереснее

Довольно универсальные и метафоричные высказывания вроде "дофамин — гормон удовольствия, серотонин — радости, окситоцин — привязанности, тестостерон — агрессии" создают ощущение причинности: чем больше, тем лучше (или хуже) — и вызывают подозрения. С другой стороны, исследования последних 70 лет действительно показывают, что искусственное повышение тестостерона (через импланты или инъекции) часто повышает агрессивное поведение.

Исследование и обзор E. George & K. Rosvall (2022) показывает, почему корреляция в полевых данных может вводить в заблуждение. Исследователи проверили работы за длительный период и провели исследование, в котором проверили 4 основных гипотезы (утверждения) о связи тестостерона и агрессии.

1. Особи с более высоким базовым уровнем тестостерона (Т) агрессивнее, чем с низким.

2. Сезонные изменения агрессии совпадают с сезонными изменениями Т.

3. Территориальные вызовы (в т.ч. симуляция вторжения) сразу повышает Т.

4. Кратковременное естественное повышение Т должно немедленно дать рост агрессии.

Почему мы не всегда видим связь между уровнем тестостерона и агрессией

Гипотеза о межиндивидуальной корреляции подсказывает, что в популяции особи с высоким тестостероном должны быть агрессивнее. На практике корреляция часто слабая или отсутствует.

Дело в том, что мы часто измеряем связь там, где нет триггера, который активирует агрессивное поведение, или ожидаем, что влияние будет линейным.

1. Большинство особей находятся в нормальном диапазоне тестостерона, который достаточен для агрессии. Если гормона достаточно, дальнейший рост не увеличивает вероятность, продолжительность или интенсивность поведения.

2. Агрессия проявляется, когда есть смысл: борьба за территорию, доступ к партнёру, конкуренция. Вне таких ситуаций высокий тестостерон не приводит к агрессии. То есть важен контекст.

3. Внутрииндивидуальная динамика (что происходит с одной особью в течение дня, недели и т.д.) почти не видна при сравнении разных особей друг с дружкой.

4. Рецепторы, ферменты и прочая хрень.

Это не означает, что Т не влияет на агрессию у животных. Влияет, но если звёзды сошлись.

Почему мы иногда видим корреляцию, но неправильно её интерпретируем

Даже если Т не влияет на агрессию в данный момент, агрессия может влиять на Т. Это ключевой момент.

Когда особь вступает в конфликт, защищает территорию и выигрывает схватку, уровень Т может подниматься в ответ на само событие. На забугорском это обозвано как winner effect.

Если особь часто побеждает, её уровень тестостерона через месяц будет стабильно выше, чем у проигрывающих. Это создаёт устойчивые межиндивидуальные различия, которые можно ошибочно принять за доказательство того, что высокий Т вызывает агрессиию.

Почему однократное измерение тестостерона мало что сообщает

Если исследователь измеряет уровень Т в середине сезона, то он лишь может предполагать:

• сколько конфликтов особь пережила,

• сколько раз победила, сколько проиграла,

• в каких условиях происходило поведение.

Всё это меняет уровень тестостерона задним числом, и сам уровень становится не причной, а отражением биографии агрессии.

Почему контекст является главным фильтром

Даже если у особи высокий Т, агрессия проявляется только в контексте, где она имеет смысл. А контекст определяется огромным количеством факторов: периодом размножения, наличием ресурса, социальной структурой популяции, плотностью соперников, мотивационным состоянием самой особи.

Поэтому связь между Т и агрессией может быть сильной в начале сезона (когда идут территориальные бои) и исчезать позже (когда конфликт утрачивает адаптивность)

Как правило, простое повышение тестостерона не делает ни человека, ни другое животное более агрессивным.

Именно сочетание порогов, обратной причинности и контекста превращает тестостерон в гормон агрессии. Кстати, агрессия возможна и без тестостерона. Можно даже так сказать: ни один гормон не является необходимым и достаточным условием агрессии.

Даже при очень низком Т агрессия может возникать через другие нейрохимические системы. У само большинства видов агрессия регулируется, например, эстрогенами, серотонинергической регуляцией, вазопрессином и кортикостероидами. А некоторые виды (особенно птиц) активируют функцию уничтожения всего сущего локальным синтезом эстрогенов в мозге.

Половина классических эффектов не подтверждается

С одной стороны, это довольно плохо говорит о состоянии исследований по данной теме. С другой стороны, это означает, что половина всё же воспроизводится.

Значительная доля прежных утверждений о различиях между социальными классами либо преувеличина, либо вовсе неверна. Нам не привыкать.

Что воспроизводится

Люди из более высоких классов действительно чаще ощущают контроль над своей жизнь и обладают более выраженной агентностью (что они могут). Это — стабильный результат. Также на разных выборках снова и снова проявлялись более высокая самооценка, настойчивость и нарциссизм.

Когнитивные различия тоже оказались устойчивыми: низшие классы склонны рассуждать контекстно, а высшие — аналитично, то есть разбивают сложное на части и ождают от мира большей предсказуемости.

И да, люди с более высоким статусом действительно чаще испытвывают предубеждение к низкообразованным. Чем выше статус, тем мощнее предубеждение.

Некоторые поведенческие эффекты сохранились тоже: представители высших классов чаще выбирают утилитарные решения в моральных дилеммах и меньше боятся риска.

Что не воспроизводится (оказалось мифом)

Самым громким провало стало представление о том, что низшие классы — это такие воплощённые терезы-мамки, эмпатичные и альтруистичные. Исследование не подвердило различий ни в сострадании, ни в эмоциональой чувствительности, ни даже в той самой ориентации на других, которой так гордились старые теории.

Более того, в ряде стран люди из высших классов оказались более чувствительными к эмоциональному контексту.

По поводу нарушения правил и неэтичности богатых... Увы (или к счастью), в сценариях о мошенничестве и нечестном поведении представители высших классов не демонстрировали большей готовности нарушать правила, а иногда даже наоборот — были честнее остальных.

Влияние культуры

Выяснилось, что разные страны дают разные результаты. Например, в Индии высокий статус связан с меньшим ощущением контроля. А в ряде стран статус вообще повышает эмоциональную чувствиетльность, а не снижается, как уверяли классические модели.

Субъективный статус

Исследователи проверили девять показателей социального класса и обнаружили, что лучше всего поведение объясняют не доход и образование, а субъективные показатели: как человек ощущает свой статус, какой у него опыт детства, насколько он чувствует влияние.

Проще говоря, мы острее реагируем на субъективное ощущение положения, чем на реальное положение дел.

В итоге: часть классических выводов работает, часть — результат ограниченных выборок, гнущихся выводов и отсутствия препринтов (прерпинты — сила). Модель о том, что классы различаются по фундаментально противоположным сторонами "ориентация на себя" и "ориентация на других", нуждается в скорой помощи и пересмотре.

Более надёжными оказываются эффекты, связанные не с моралью или ценностями, а с ощущением контроля, опытом нестабильности, когнитивным стилем и отношением к риску.