Море всегда казалось мне честным местом. Не романтичным. Просто честным. Вода не лжёт. Она не обещает спасения. Она не играет в идеологии. Она просто берёт, держит или отпускает.
Я стою по колено в прозрачной, абсолютно реальной воде. VR так хорош, что мозг мгновенно соглашается: да, это мир и кажется, что сейчас под ногами — не нейросим, а настоящее море. С запахом соли, тянущим горло ветром, тяжёлым, убаюкивающим шумом.
Я делаю шаг. Потом ещё один.
Вода принимает меня, как всегда — равнодушно. Я набираю воздуха и ныряю. Всё глубже, с каждым взмахом уходя от света на поверхности ко дну.
Мир исчезает. Я гребу ко дну и мир погружается в полумрак.
Только вода.
Гул в ушах.
Тишина.
И странный, такой родной покой.
Я открываю рот и пытаюсь вдхонуть.
Лёгкие послушно продолжают работать. Мозг не включает панику. Нет этого дикого, животного ужаса, который должен разорвать сознание. Вместо него — тупая, издевательски аккуратная стабильность.
Система заботится обо мне. Меня мягко поддерживает подъёмная сила — аккуратно, деликатно подталкивает наверх. Как будто мир сам кладёт ладони мне под рёбра и говорит: «Не надо».
Я зло смеюсь в пустоту. Ответа нет. Только ласковое, мерзкое ничто.
Я пытаюсь снова.
Дольше.
Жёстче.
Я задерживаю дыхание — и понимаю, что не задерживаю его. VR сеть просто не даёт.
Она фильтрует сигналы. Она заботится. Она спасает. Она отнимает право решать. Я выныриваю резко, будто меня вытолкнуло. Воздух не врывается в грудь спасением — он просто продолжается, как ровная линия на мониторе. Без скачков.
— Суки, — говорю я тихо. Не морю. Не миру. Не Блейку, который решил сменить имя и манеры. Даже не системе. В пустоту - во всё сразу.
Я ложусь на воду и смотрю в тёплое, обманчивое небо.
Если смерть — не мой выбор,
значит жизнь — тоже не мой выбор?
Я сжимаю кулаки. Вода мягко колышет запястья. Где-то далеко по поверхности идут ровные волны — такие идеальные, алгоритмичные, правильные.
— Тогда я выберу жить, — говорю в пустое небо.
Просто чтобы сделать хоть какой-то выбор.
Море ничего не отвечает. Оно не настоящее.
И это — честно.
Если оставаться на поверхности неподвижно слишком долго та же заботливая сила прибьёт меня к берегу. Не хочу, я разворачиваюсь на спину и плыву к берегу.
Долго. Упрямо.
Но я плыву сама. И это — пока достаточно.
Алекс прав. Спать в VR — плохая идея. Смена от виртуальной гравитации к невесомости слишком резкая. Каждый раз одно и то же.
Я просыпаюсь с ощущением падения — резкого, без предупреждения. Руки взлетают над постелью, пальцы судорожно ищут опору, хватаются за воздух и находят только пустоту. Тело реагирует быстрее сознания, и в этом есть что-то унизительное: будто я всё ещё верю, что мир обязан меня поддержать.
Несколько секунд уходит на то, чтобы подавить тошноту. Головокружение накатывает волной, мягкой, но настойчивой. Невесомость не прощает резких переходов — она просто ждёт, пока ты перестанешь сопротивляться.
Планшетка мигает будильником.
Приняв меня полноправным членом экипажа, корабль перешёл со мной на военное время. Никаких «шести утра» или «шести вечера» — только 0600 и 1800. Ноль-шестисотый сотый час. Ноль-восемнадцатый. Цифры без эмоций, без бытовых оговорок.
Так живут не люди. Так живут системы.
Я отметила это сразу. Не как потерю — как смену контекста. В гражданском времени есть утро и вечер, в нём можно проснуться «рано» или лечь «поздно». В военном — есть только циклы. На планшетке — длинный список незаконченных тренировок. Слишком длинный, чтобы читать его сразу.
Я отталкиваюсь от койки, позволяя телу медленно прийти в равновесие. Дыхание выравнивается. Мир возвращается в фокус.
Я одеваюсь машинально. Чищу зубы, глядя на своё отражение, которое выглядит слишком собранным для человека, пытавшегося часть ночи утонуть. Униформа сидит идеально — напечатанная под меня, без складок, без лишних сантиметров.
По пути к автодоку я прихватываю пакет кофе из столовой — горький, концентрированный, удобный. Алекс сегодня может позавтракать в одиночестве. Пока мы сказали друг другу всё что стоило, и у меня другой маршрут.
Автодок в криоотсеке встречает меня привычным равнодушием. Экран загорается, графики обновляются, цифры ползут вверх. Очередной день повышает мою суммарную поглощённую дозу. Я запиваю горькие таблетки не менее горьким кофе. Вкус во рту получается неприятно цельным.
Потом отталкиваюсь от поручня и лечу в арсенал. Новое помещение.
Ещё недавно закрытое для меня. Теперь замки узнают мой идентификатор без паузы. Панели загораются, системы подтверждают доступ, и корабль принимает это как должное — без комментариев, без сомнений.
Голографический сержант Миллер интерактивная запись под контролем корабельного AI материализуется передо мной ровно в тот момент, когда я пересекаю границу тира. Квадратная челюсть, идеально выверенная осанка, голос человека, который никогда не сомневался в праве отдавать приказы. Целый час он рассказывает мне, как обращаться с оружием.
Пистолеты. Карабины. Импульсные винтовки. Различия в отдаче, векторе увода, темпе огня. Как держать, как дышать, как не моргать в момент выстрела. Я надеваю наушники, фиксируюсь в ложе тира, выбираю режим — и начинаю стрелять.
Мишени вспыхивают, исчезают, появляются снова. Дистанция меняется. Скорость — тоже. Сначала я думаю о технике. Потом — только о ритме. Выстрел становится жестом, почти рефлексом. Руки перестают быть моими — они просто делают то, что должны.
— Коррекция хвата, — спокойно говорит Миллер.
— Принято, — отвечаю я и стреляю снова.
Я ловлю себя на странном вопросе: Интересно, можно ли задать принтеру для мишеней лицо капитана?
Разумеется, исключительно в целях повышения эффективности обучения. персонализированные мишени улучшают вовлечённость. Я стреляю ещё раз.
Центр мишени гаснет ровно там, где должна была быть грудная клетка.
— Прогресс удовлетворительный, — сообщает он.
Я не улыбаюсь.
После тира — сессия навигации в VR.
Это оказалось неожиданно интересно. Я всегда думала, что космические корабли просто летят по прямой: разгон — полёт — торможение. Иногда так действительно делают. Как правило, это быстро и крайне неэффективно.
Симуляция загрузила кабину «Стрижа» и вывела меня на совершенно пустую орбиту условной Земли. Без городов, без атмосферы, без шума — только идеальная сфера внизу и линии траекторий поверх неё. Здесь не было врагов и задач на время. Только движение.
Я училась новым словам.
Периапс - Точка максимального сближения.
Апопапс - Точка максимального удаления.
Если дать импульс по курсу в одной точке орбиты, корабль почти не ускоряется там, где ты его включил. Он меняет форму орбиты на противоположной стороне планеты. Внизу всё остаётся прежним, а где-то далеко, за горизонтом, траектория начинает медленно подниматься.
Это было странно и красиво.
Я крутила виртуальный корабль, добавляла тягу, убирала её, наблюдала, как орбита вытягивается, сжимается, поворачивается. Всё происходило не сразу — с задержкой, с инерцией, как будто пространство сначала сомневалось, стоит ли подчиняться.
Навигация оказалась не про скорость. Она была про терпение и расчёт.
Я поймала себя на том, что улыбаюсь — впервые за день.
Не потому, что получалось идеально: после начального курса начались гравитационные манёвры, и я откровенно плавала, а «Стриж» улетал в никуда.
А потому что мир внезапно оказался сложнее, чем я думала.
Перед обедом я возвращаюсь в каюту и иду в душ.
В невесомости он странный. Вода не течёт — она собирается в плотные, парящие капли, липнет к коже, к лицу, к волосам. Иногда кажется, что ты не моешься, а борешься с ней. Так что это не привычный душ это больше похоже на обтирание очень мокрым полотенцем.
Отжимать ничего не нужно. Всё отправляется в утилизатор — ткань, вода, пена, следы дня. Вытираться тоже не требуется: кабина включает обдув, тёплый воздух медленно снимает влагу с кожи, как будто стирает последние следы усилия.
С телом всё просто. С волосами — нет.
Причёска после душа в невесомости — отдельный проект. Пряди живут своей жизнью, упрямо игнорируя гравитацию и здравый смысл. Я ловлю себя на мысли, что, возможно, стоит поискать в базе принтеров какую-нибудь косметику. Я уже и не помню, когда в последний раз пользовалась ею вне VR.
Мысль приходит случайно — и именно поэтому тянет за собой следующую.
Вопрос повисает в воздухе, такой же бесполезный, как капли воды до утилизации. Я не отвечаю на него. Просто отмечаю и отпускаю. Мысль побриться налысо мелькает коротко — глупый, подростковый протест — и тут же исчезает.
Вода на корабле рециркулируется. Это общеизвестный факт. Значит, часть душа состоит из моей собственной очищенной мочи и пота. Из того, что тело вчера выбросило, а система вернула обратно, приведя в нормативное состояние.
Очень здравая мысль перед обедом.
Раньше она бы вызвала отвращение. Сейчас — только лёгкое раздражение, не более. Последнее время мне всё больше наплевать на такие мелочи. Тело — система. Корабль — система. Всё работает, пока соблюдаются параметры.
Я выхожу из душевой, ловлю себя на том, что чувствую себя… непривычно нормально.
Чистой.
Собранной.
Готовой к следующему пункту расписания.
В столовой было как всегда тихо. Алекс, как всегда, сидел на “стене” и ел стейк, с хлебцами, интересно ему не надоедает есть одно и то же каждый день.
Кулинарный процессор уже закончил печать, и на поверхности стола аккуратно выстроились порции. Я выбрала суши. Не из-за вкуса — из-за текстуры. Я раньше любила японскую кухню. Ну и для невесомости суши был оптимальным вариантом.
Рис был идеальным.
Рыба — почти тоже.
Только если приглядеться, можно было заметить едва заметные неровности на слоях «филе». Микроскопические ступеньки в печати. Я подцепила кусочек палочками, поднесла ко рту и медленно прожевала.
Алекс сидел напротив. Ел быстро, почти автоматически, — как человек, для которого еда стала функцией, а не процессом. Он говорил, что ему нравится есть. Что он «включил» себе вкус. Я смотрела, как он жуёт, и не могла понять, что именно он при этом чувствует.
— Ты расписание видела? — спросил он, поднимая глаза от подноса.
— Да, — ответила я. — Тренировки. Тир. VR. Всё очень… последовательно.
— Это базовая программа. Тебе не обязательно следовать ей буквально.
Алиса посмотрела на него.
Он наконец поднял голову.
— Корабль подбирает оптимальный режим. Пытается повысить соответствие выбранной роли. Пауза. — Но я не требую следовать ему полностью. Это не приказ. Если что-то не подходит или слишком тяжело… Он замолчал.
Почему-то это прозвучало обидно.
Я оставила палочки висеть в воздухе, и выдавила на суши капельку соевого соуса из пакета. Я снова посмотрела на суши. На неровность, которую замечала теперь уже без усилия. Это не нарезанные кусочки рыбы — это напечатанный протеин со вкусовыми добавками и красителями.
— А если я вообще не хочу жить по военному расписанию? — спросила она спокойно.
— Тогда не живи, — ответил он так же спокойно.
На секунду я представила, как протягиваю ему суши. Мысль показалась странной — почти неуместной. Я ничего не сделала. Мы доели в тишине.
Я поймала себя на том, что впервые за долгое время ем не потому, что «надо». Это было странное, почти забытое непривычное чувство. Я аккуратно сложила палочки и отправила поднос утилизатор.
На Земле мой жених, Роберт Ким, обожал компьютерные игры в VR. Я иногда присоединялась к его сессиям — скорее из любопытства, чем из интереса.
Там всё было увлекательно и удивительно безопасно.
Спецназ против террористов. Марсианские войны. Фэнтезийные миры, где я была чародейкой и сжигала абстрактных монстров струями огня. Это было весело.
Чёткие, стилизованные миры. Тело — сильное, выносливое, почти неуязвимое. Попадания ощущались как лёгкие тычки, отдача оружия — как вежливое напоминание, что ты держишь в руках что-то опасное. Смерть была мгновеньем темноты и тут же сменялась респавном или выходом из игры. Всегда можно было вызвать меню. Поставить паузу. Выйти — сходить в туалет, глотнуть пепси, вернуться.
Боевой VR на «Чёрной Птице» оказался совсем другим.
Он был нефильтрованным адом — максимально приближённым к реальности. Из него нельзя было выйти. Ни меню, ни паузы. Только смерть. Или завершение миссии.
Сценарии были однотипны: уничтожить противника. Заброшенные улицы, леса. Коридоры. Всё одинаково холодное и равнодушное.
Коллекция боевых миров пострадала гораздо меньше, чем публичная сеть корабля. Там уцелели лишь Гонолулу и Бар на Манхэттене.
Он глючил. NPC иногда подрагивали, изгибаясь под невозможными, нечеловеческими углами. Музыка внезапно превращалась в электронный вой. Однажды я просто провалилась сквозь пол — и под баром обнаружилась бесконечная пустота со скайбоксом города, зависшего где-то вдалеке, как декорация. После этого в виртуальный Манхэттен я больше не заходила. Может быть, если мы починим антенну, пакет VR-миров обновится.
Поэтому военный VR поначалу даже показался… свежим.
Ярким. Детализированным. Настоящим.
Военная форма.
Импульсная винтовка на плече.
Простая задача — уничтожить противника.
Почему-то я думала, что будет как в игре.
Я даже не сразу поняла, что произошло.
Я рассматривала виртуальный лес, когда из-за берёзы мелькнула тень. Выстрел. Половину лица будто срезало. Правый глаз залила густая, багровая муть, и я повалилась на землю, левым я ещё видела листья и небо.
Тело билось в судорогах. Я пыталась вдохнуть и чувствовала, как холодный воздух проходит сквозь разорванную щёку. Кричать не получалось — только хрипло захлёбываться. Компьютер ждал. Минуты тянулись слишком долго. Потом система решила, что болевой порог достигнут, и выбросила меня из VR.
У меня всегда были проблемы с испугом — при резких звуках, при сильных эмоциях. Ещё на Земле. Тогда, на Хэллоуин, когда Роберт решил меня разыграть и надел страшную маску, он потом долго извинялся. В целом он был хорошим парнем.
Эта мысль пришла внезапно и была неуместной. Как будто сознание хваталось за что угодно, лишь бы не возвращаться туда, где только что закончилось дыхание.
Боль не уходила. Она не усиливалась — просто оставалась. Фоном. Как шум, к которому нельзя привыкнуть.
— Хотите повторить тренировку? — спросил компьютер.
По протоколу после одного противника следовало два. Потом три. Потом — группа. Дальше — штурм укреплённого форпоста. Логичная, аккуратно выстроенная эскалация.
Если это стандартная программа подготовки военного персонала ОПЗ, я не понимала, как люди выбирают её добровольно.
В настройках значился многопользовательский режим. Группы. Координация. Совместные действия. Люди, которые снова и снова заходят в симуляцию, чтобы систематически убивать и умирать — по очереди, по ролям, по расписанию.
Нет! Спасибо, сюда я не вернусь никогда.
Я оттолкнулась от крепления и почти вслепую полетела по коридору. Двигаться было легче, чем оставаться на месте. Легче, чем думать. Легче, чем снова проверять, настоящая ли это боль или фантомный остаток симуляции.
Коридор тянулся слишком долго. Или я летела слишком медленно.
Мысли начали срываться с места, цепляться одна за другую — обрывками. Вспышки других моментов, где тоже было больно. Где тело переставало слушаться. Где воздух внезапно становился слишком густым.
Над ухом раздался тихий шёпот Блейка — ты не важна.
Я попыталась вдохнуть глубже — не получилось. Грудная клетка будто упёрлась во что-то изнутри. Сердце билось неровно, глухо, отдаваясь в висках, в шее, в зубах. Слишком громко для такого узкого пространства.
Я сосредоточилась на движении. На следующем поручне. Потом на следующем. На том, чтобы не останавливаться.
Если я остановлюсь — это накроет.
Я летела дальше.
Автодок оказался ближе, чем я ожидала.
Я влетела в отсек и сразу запросила обезболивание.
Назначение препаратов Списка II контролируемых веществ требует согласования с медицинским офицером EG-BLK-MED-44287319.
Я моргнула, перечитывая строку.
— Ага, — сказала я. — И где этот медицинский офицер?
Ответ появился мгновенно.
Статус: погиб при выполнении задания.
— Ну вот и заткнись, — сказала я и приложила ладонь к сканеру.
Я всегда относилась к наркотикам с неприязнью. Даже в университете, когда на вечеринках многие курили травку или глотали экстази. Я говорила Роберту, что это путь вниз. Что достаточно сделать шаг — и дальше всё пойдёт по наклонной.
И вот я здесь. Выпускница юридического факультета Гарвардского университета, международное право с отличием — встреваю по опиатам после «тренировочного» дня.
Наркотик подействовал быстро. Никакого яркого удовольствия. Никакой эйфории. Тело просто стало тише. Как будто из него наконец вынули давно и глубоко загнанный гвоздь. Дышать стало легче. Мысли стали медленнее. Я спокойно вернулась в каюту и разделась, разбрасывая одежду плавать по комнате. Не стала даже пристёгиваться к кровати, просто зависла в центре комнаты. Невесомость – лучшая постель.
На какое-то короткое время исчезло всё остальное. Блейк. Его странное перерождение в Алекса. Прошлое. Потерянные годы. Туманные очертания будущего.
Наркотик не дал удовольствия. Он просто на мгновение вернул мне ту версию меня, которая жила на Земле и ещё могла позволить себе мечтать о большой, яркой жизни.
Я заснула под ровный голос древнего подкаста о фридайверах и истории рекорда глубины — двести пятьдесят метров.
Следующий день разбивает рутину. Мы чиним антенну.
Связь мертва. Без неё корабль слеп и глух, просто ещё один кусок металла, медленно уходящий в пустоту пусть и в нём можно жить. Алекс объясняет это коротко. Без связи мы ничего не знаем о мире и мир ничего не знает о нас.
Мы готовимся к выходу. Сменные блоки антенны тяжёлые прямоугольные блоки
Алекс учит меня пользоваться скафандром. Не как инструктор — как человек, для которого это рутинная, отработанная последовательность действий. Он не смотрит на меня, когда говорит. Смотрит на контрольные панели, на список параметров, на тайминги. Его голос ровный, рабочий.
Скафандр не терпит компромиссов. В него нужно залезать обнажённым.
Поначалу я стесняюсь. Не из-за тела — из-за самой процедуры. Слишком интимной для задачи, которая должна быть просто технической. Потом махаю рукой. Алекс видел меня обнажённой более чем достаточно. Чего уж там — Блейк тем более. Эта мысль приходит сухо, без вкуса, и так же уходит.
Забавно наблюдать, как Алекс иногда бросает на меня короткие, неловкие взгляды — и тут же отводит глаза. Почти человеческая реакция. Я отмечаю это и не придаю значения.
Самый неприятный этап — катетер. Уретральный.
Мягкая, извивающаяся трубка медленно пробирается внутрь, раздувается и остаётся там, занимая место, которое хочется считать своим. Ощущения странные — дискомфорт, боль и неожиданное, непрошенное возбуждение. Я стараюсь не думать об этом.
Скафандр закрывается слоями. Тело фиксируется. Давление выравнивается. Системы начинают обмен данными. Поверх шлема вспыхивает сетка AR — схема внешнего контура, фермы, узел антенны, точки крепления. Всё лишнее отсекается. Я превращаюсь в набор параметров, пригодных для выхода за пределы корабля.
Алекс говорит ровно, по делу. Показывает, где фиксироваться, как держать центр масс, как не тратить топливо ориентации зря. Его голос — часть инструкции. Я слушаю внимательно.
Когда шлюз открывается, неловкость исчезает окончательно. Остаётся только плотная, собранная готовность.
Открытый космос — это красиво.
Не в земном, открыточном смысле. Не «вдохновляюще».
Бездна звёзд. Река Млечного Пути, которая с Земли выглядит аркой, а отсюда — замкнутым кольцом, обнимающим пустоту. Тусклое Солнце — всего лишь яркая звезда.
— Миллиарды километров свободы, — говорит Алекс. — Насколько хватает глаз.
Фраза знакомая. Слишком знакомая.
Блейк говорил почти так же. Тогда, в другой жизни. В другом тоне. Перед шлюзом. Когда «свобода» означала вакуум и отсутствие выбора.
Я машинально напрягаю пальцы на рукоятях управления. Звёзды чуть смещаются — совсем немного, но достаточно, чтобы Алекс это заметил.
— Алиса, — говорит он спокойно. — У тебя растёт расход кислорода. И пульс.
Я уже собираюсь огрызнуться — рефлекс, — но он продолжает тем же ровным, рабочим голосом:
— Дыши глубже. Медленнее.
Я подчиняюсь. Не сразу. На третьем вдохе. Воздух холодный, сухой, с характерным привкусом фильтров. ЧСС медленно ползёт вниз. Скафандр снова становится просто скафандром, а не тесной оболочкой.
Алекс этого не комментирует. Он смотрит не на меня и не на показатели. Он смотрит в пустоту.
И я вдруг понимаю: он действительно радуется. Просто как человек, впервые увидевший космос, не через иллюминатор корабля, а один на один с бездной.
— Вот так, — говорит Алекс. — Держи ритм.
Он не спрашивает, что со мной. Не требует отчёта. Не делает выводов. Просто фиксирует параметры и помогает их выровнять.
Я осторожно касаюсь ручек управления двигателями ориентации.
Первый импульс получается слишком резким. Меня начинает медленно закручивать. Пространство теряет привычную геометрию, звёзды смещаются, превращаясь во вращающийся узор.
— Спокойно, — говорит Алекс. — Гаси.
Я корректирую импульс. Гашу вращение. Скафандр послушно реагирует. Всё возвращается на свои места — без паники, без рывков. Просто ошибка. Просто поправка. Я и Алекс тащим за собой массивные блоки на замену, я понимаю почему это работа для двух людей.
Антенна впереди — тёмная, неподвижная, как мёртвый орган. Усилительный блок обгорел, корпус, потемневший от микрометеоритов. Я фиксируюсь на ферме, подключаюсь к узлу. Алекс работает с шуруповёртом, болты улетают в пустоту мы их не ловим в сумке на бедре скафандра у меня есть запасные.
Я на миг теряю равновесие. Алекс машинально хватает меня за руку и возвращает к ферме.
Движения становятся уверенными. Работа — понятная. Болты. Контакты. Новый блок встаёт на место с сухим, почти удовлетворённым щелчком. В AR появляется сообщение “Компоненты инициализируются”.
Мне неожиданно приятно чувствовать, что я здесь не случайно.
Что от меня что-то зависит.
Что я нужна — пусть даже для такой мелкой, технической задачи.
Антенна оживает не сразу.
Медленно сдвигается, перенастраиваясь, наводясь на неприметную точку неба — туда, где без телескопа и усилителей нельзя разглядеть ничего. Где Земля существует лишь как расчёт и задержка сигнала.
Сервисная панель отзывается сухо:
«Регистрация ноды DSN. Приём потока данных».
— У нас получилось, — смеётся Алекс.
И я неожиданно смеюсь вместе с ним. Коротко, выдыхая напряжение.
Мы больше не одни в бездне космоса.
И вместе с ней — всё, что мы пока не готовы услышать.
