Четыре части моего цикла, посвящённого истории колонизации Конго, ранее были опубликованы на Cat.Cat, вышедшие с тех и пор и новые теперь буду публиковать самостоятельно. Этот цикл постов посвящён истории возникновения Свободного государства Конго, его превращения в Бельгийское Конго и, в конечном итоге, возникновению Республики Конго (Леопольдвиль).
Ранее опубликованные части цикла:
Первая часть
Вторая часть
Третья часть
Четвёртая часть

В мае 1861 года принц Леопольд находился на бальнеологическом курорте Бад-Гастайн и не испытывал от этого большого удовольствия. В этот санаторий его привела в очередной раз обострившаяся подагра, что уже мало располагало к веселью. Отвратительная не по сезону погода, скучная компания не особо молодых и не особо здоровых людей, диетическая еда и вынужденное воздержание также не добавляли хорошего расположения духа. Принц читал книги, много думал и погружался в бездну депрессивного самокопания и размышлений о смысле жизни. Самое подходящее состояние для планирования колониальных захватов. Тем более что он не был совсем отрезан от внешнего мира и прочитал в газете «Таймс» занятную рецензию на книгу, которая его сразу же заинтересовала. Да и как могла не заинтересовать Леопольда книга с названием «Ява, или как управлять колонией»?

Прочитав рецензию, Леопольд впечатлился объёмами сахара, кофе, табака и индиго, которые голландцы получали с Явы, продавали и вкладывали эти деньги уже в свою страну. По сути, там описывалась воплощённая наяву мечта Леопольда. Принц незамедлительно потребовал доставить ему эту книгу для более подробного ознакомления. В своей работе Мани бурно восхищался моделью сельскохозяйственного производства, которая была введена в Голландской Ост-Индии в 1830 году новым генерал-губернатором Йоханнесом ван ден Босхом. Ван ден Босх прибыл из Суринама, в котором ещё существовала по сути рабовладельческая система, и решил применить многие из своих американских наработок на новой почве, убедив короля Виллема I дать на это разрешение в обмен на обещание значительно увеличить доходы с азиатских владений. Сами голландцы называли это культивационной системой (Cultuurstelsel), в отечественной историографии утвердилось весьма точное понятие «система принудительных культур».

Местное население должно было отводить часть полей, обычно занятых рисом, под культуры, пользующиеся спросом на европейском рынке. Обычно это были табак, сахарный тростник, индиго и кофе. Первоначально была установлена норма в ⅕ земель общины, но в дальнейшем она нередко нарушалась, и от крестьян требовали отводить четверть, а иногда даже треть всей земли. Предполагалось, что усилия по выращиванию принудительных культур не будут превышать таковые на выращивание риса, а земля под ними освобождалась от уплаты земельного налога. Выращенный продукт местные власти покупали по твёрдым ценам, при этом риски разделялись – убытки из-за внешних факторов власти брали на себя, а вот недостаточное старание работников ложилось на общину. Функция наблюдения при этом возлагалась на местных старост – с одной стороны голландцы не хотели слишком уж раздувать штат надзорных чиновников (хотя число их всё равно пришлось увеличить), а с другой стороны хитро переключали недовольство общин на традиционных лидеров, тем самым консервируя значительную часть возможных конфликтов внутри местных сообществ. При выращивании обязательных культур предполагалось использовать разделение труда, чтобы часть крестьян занимались выращиванием, часть – уборкой, часть – транспортировкой, тем самым обеспечивалась бы и их возможность выращивать рис для пропитания.

Таким образом Нидерланды, один из локомотивов промышленной революции и одно из самых либеральных государств Европы, в своей крупнейшей колонии вернулись к максимально архаичной системе феодальных отработок в пользу коллективного помещика. И выступали этим помещиком именно Нидерланды. Более того, будучи верховным сюзереном, королевство даже пошло на частичную реставрацию традиционных яванских отношений, частично вернув аристократам-прияи их феодальный статус, хотя само же долгое время пыталось создать из них прослойку колониальных чиновников. В новых условиях именно на прияи лежала обязанность отчуждать часть общинных земель, чаще всего делегируемая местным старостам-лурахам. Для мотивации и тем, и другим полагался с прибылей от продажи культур так называемый «культурный процент».

Мани настолько восторженно описывал эту систему, что Леопольда очаровала её эффективность. У Голландской Ост-Индии на протяжении десятилетий был положительный баланс, и эти весьма значительные доходы Нидерланды могли вкладывать в собственный бюджет. Именно колониальные доходы позволили удержать на плаву экономику метрополии после отделения Бельгии и долгого дорогостоящего противостояния с ней. В среднем Нидерланды получали порядка 18 миллионов гульденов в год, что составляло около трети всего бюджета. За четыре десятка лет своего существования «система принудительных культур» позволила своим создателям на 40% сократить государственный долг, построить третий торговый флот в мире, выстроить множество промышленных предприятий, а также густую сеть шоссейных и железных дорог. То, о чём герцог Брабантский мечтал последние годы, уже было воплощено в соседнем государстве.

Депрессивное настроение быстро оставило Леопольда, получившего недюжинный заряд энергии из прочитанной книги. Он немедленно начал переписку с Мани и встретился с ним при первой же возможности, как только покинул опостылевший уже альпийский курорт. Англичанин подробно описал ему, как работа колониальная экономика Голландской Ост-Индии – торговля велась в основном через компании, имевшие монополию на продажу тех или иных товаров, при этом связаны эти компании были не с голландским государством, а непосредственно с королём. Не государство, а именно король был главным частным акционером этих компаний. И снова оказалось, что Нидерланды уже давно воплотили идеи Леопольда.

Мани пояснил принцу, что эффективность системы во многом завязана на отчисление «культурного процента» и местным правителям, и контролирующим их чиновникам, что мотивирует их стремиться увеличивать объём производимой продукции. Леопольд поинтересовался, не приводит ли это к давлению на местное население. Мани ответил, что конечно же приводит, но без этого никак – если коренное население колонии не будет находиться под постоянным давлением, то никакого успеха добиться не получится. Туземное население должно иметь только одну форму свободы – свободу от своей врождённой лени, которая приводит его к бедности, распущенности, преступности и прочим несчастьям. Леопольд с большим энтузиазмом воспринял эту идею опытного колониального чиновника, много лет прожившего в Калькутте.

«Система принудительных культур» действительно предполагала разветвлённую систему наказаний, включающую множество градаций, от простого устного выговора до порки кнутом и заковывания в колодки. Максимально жёсткими наказания были в течение первого десятка лет, пока не было сломлено противодействие местных старост и они не стали прочной опорой системы, почувствовав свою выгоду от неё. При этом чем эффективнее система работала, тем больше внутри неё накапливалось злоупотреблений, самым распространённым из которых было превышение доли участков под экспортные культуры, которая в отдельных случаях доходила до половины всей земли общины. Само собой, отводились самые лучшие земли, потому что урожай сахарного тростника или индиго для прияи и лурахов был в приоритете.

Определённая доля иронии заключалась в том, что Леопольд был очарован «системой принудительных культур» в то время, когда она доживала свои последние годы в уже порядком изменившемся состоянии. Мани считал это безумием со стороны голландцев, но на то были вполне объективные причины. Первоначально принудительный труд охватывал все этапы производства, но продлилось это недолго. Сначала наёмный труд победил на заключительных фазах переработки и получения готового товара – владельцам тех же сахарных заводов было выгоднее нанять китайских рабочих-кули, чем привязывать своё производство к сельскохозяйственным циклам местных крестьян. Далее последовала транспортировка, а потом и на уборку урожая, вроде рубки тростника или сбора кофе, тоже оказалось выгоднее привлекать наёмных работников. Феодальный ренессанс оказался недолгим и очень быстро снова пал под давлением капиталистических форм организации труда. Уже на момент написания книги Мани чисто принудительные работы даже на самых трудоёмких этапах посадки и ухода за обязательными культурами были скорее исключением. Эти занятия требовали опредённых навыков и опыта, которые не могли появиться у отбывавших поочерёдную отработку общинников, так что производители быстро перешли к поначалу небольшому, но материальному стимулированию. В итоге принудительными остались только совсем уж простые и грубые работы, типа расчистки новых участков и их последующей распашки. К началу 1860-х годов и в Нидерландах, и в самой Голландской Ост-Индии активно шли разговоры, что «система принудительных культур» свою роль выполнила, и пора бы её уже отменять. Что и было сделано в 1870 году.

Леопольд же, всё ещё находясь под мощным впечатлением от голландской истории колониального успеха, принялся систематизировать свои мысли, по сути создав тем самым бельгийскую колониальную доктрину. Главной проблемой он видел то, что Бельгия имеет очень большую территорию, окружённую со всех сторон сильными европейскими государствами. Дополнительного пространства, столь необходимого ей для развития, поблизости просто нет. С одной стороны Бельгии при её возникновении был навязан нейтралитет, а с другой – соседи были такие, что пытаться их захватить было как минимум глупо, а по большому счёту самоубийственно. Следовательно, возможности для расширения и обогащения необходимо искать в других частях света. На тот момент Леопольд думал в основном про Азию, поскольку в Америку с её многочисленными независимыми государства лезть не имело смысла, а Африка была освоена очень плохо и представляла собой в основном набор белых пятен на карте.

Значит, нужно было заполучить владения в Азии, скорее всего на Дальнем Востоке, и использовать эти возможности для максимально эффективного обогащения. Причём, если та же Великобритания рассматривала колонии в первую очередь как рынки сбыта, то Леопольд делал акцент на получении дешёвой рабочей силы и стабильного источника сырья. Понятное дело, что речь уже не шла об использовании рабского труда – была очевидна его невысокая эффективность, да и элементарно общество уже не поняло бы, как-никак просвещённый XIX век на дворе. А вот принудительный труд и обязательные к выращиванию культуры выглядели вполне рациональным вариантом, тем более речь шла о народах, которые в силу их природной лени и распущенности сами к цивилизации никогда не придут, а значит, моральным долгом европейцев было им в этом помочь.

Дополнительным стимулом для Леопольда послужила гражданская война в США, в которой его симпатии всецело были на стороне конфедератов. Причина была максимально простая – именно из южных штатов Бельгия получала хлопок, столь необходимый её ткацкой промышленности. Морская блокада северян больно ударила в первую очередь по и без того небогатой Фландрии – закрывались фабрики, рабочие текстильной промышленности массово теряли работу, тысячи и так бедных семей скатывались в полную нищету. Наследник бельгийского престола окончательно убедился в мысли, что его стране нужны колонии – только так она сможет избежать тягостной зависимости от малейших колебаний внешнеполитической и внешнеторговой обстановки.

Заходите на телеграм-канал автора, там тоже много интересного.

Хозяин сдавил ее железной хваткой, подтащил к зеркалу. "Смотри! - закричал. - Смотри! Что ты видишь?". Она видела униженную женщину с широко раскрытыми от ужаса глазами.

"Что ты видишь?" - шипел хозяин, протягивая руку к хлысту.

Никто не знает ни точную дату рождения этой женщины, ни даже имя, которое ей дали родители при рождении. Саарти Баартман - так назвали ее белые хозяева, - родилась в семье одного из готтентотских племен в долине реки Гампус, что ныне является территорией ЮАР.

Белые бурские коммандос ворвались в селение готтентотов и перебили всех, включая родителей Саарти. Саму Саарти, в то время, молоденькую девушку, буры оставили в живых, так как их привлекла ее невероятная фигура.

Сара - такое имя захватчики поначалу дали девушке - стала наложницей бурского начальника. Именно начальник переиначил имя Сара на свой лад - Саарти. На языке африкаанс это означает как ласковое обращение к женщине, так и презрительное.

Саарти привезли в Кейптаун, где она была продана семье бурских фермеров по фамилии Цезарь. Вскоре брат хозяина фермы, Хендрик Цезарь, написал письмо хирургу Уильяму Данлопу, в котором рассказал о невероятном строении тела рабыни Саарти.

Данлоп прибыл на ферму Цезарей и провел подробный осмотр негритянки. Уильям был совершенно поражен, ведь он никогда еще не видел ничего подобного - бедра Саарти были невероятно широки, а ягод ицы были настолько огромными и так приподняты вверх, что на них можно было ставить ведро воды или сажать ребенка.

Доктор Данлоп понял, что эта женщина может принести ему огромные барыши. Уильям убедил Саарти, что той нужно ехать в Англию, где она станет богатой, как "белые госпожи".

Саарти согласилась следовать с доктором, и Уильям сначала выкупил ее у Цезарей, а затем получил у губернатора Капской колонии, лорда Каледона, согласие на отъезд Саарти из Африки. Данлоп убедил губернатора, что он везет женщину в Англию в качестве служанки.

В 1810 году корабль с Саарти на борту причалил в Лондоне. К тому моменту в газетах уже была опубликована реклама, что в городе скоро станет доступно небывалое зрелище - дама с выпирающими ягодицами!

Шоу Саарти Баартман - такую фамилию придумал своей подопечной Данлоп - проходило с невероятным успехом. Зрителей было невероятное количество, причем, посмотреть на африканку приходили не только мужчины, но и дамы.

Уильям только успевал прятать деньги в карманы. Единственное, что несло угрозу его предприятию - закон о запрете работорговли, принятый в Англии еще в 1807 году. Поначалу акт действовал плохо, и на выступления Саарти Баартман власти внимания не обращали.

Однако в сентябре 1810 года активисты аболиционистского общества "Африканская ассоциация" обратились в суд с требованием об освобождении негритянки, которую привезли в Англию "на потеху толпы".

В ноябре прокурор королевского суда заявил о праве Саарти "свободно говорить о том, выставлялась ли она на публику с ее собственного согласия".

Баартман появилась в суде в сопровождении своего "опекуна" доктора Данлопа и на хорошем голландском языке заявила, что выставлялась она на публику без принуждения и за деньги.

Казалось бы, дело решенное, однако, свидетели рассказывали ужасные вещи. Доктор и на корабле, и в Лондоне, обращался с Саарти как со своей собственностью. Показы Баартман публике проходили в клетке, а тюремщики, по свидетельству члена "Африканской ассоциации" Закари Маколея, вели себя с негритянкой так, будто бы она являлась их наложницей.

Суд так и не вынес решение о предоставлении Саарти свободы. Контракт негритянки с доктором Данлопом был признан действительным, и Уильям продолжил показывать женщину публике.

Через четыре года, когда Саарти стала лондонцам не так интересна, как раньше, Данлоп продал женщину французскому дрессировщику животных по фамилии Рео.

Рео был человеком жестоким и обращался он с рабыней значительно хуже, чем Данлоп. Во-первых, француз сделал Саарти своей наложницей. Во-вторых, он бил ее хлыстом по всякому поводу. Наконец, Рео любил играть с женщиной в жестокую игру: подносил к ней зеркало и заставлял говорить, будто она - обезьяна.

В Париже женщина жила в значительно худших условиях, чем в Лондоне. Хуже были и условия "работы" Саарти: в столице Франции бедняжка выступала перед самой грубой и невежественной публикой.

В 1815 году интерес к африканке упал и среди парижан: мало кто хотел платить за осмотр Саарти.

Женщина стала злоупотреблять алкоголем. Деньги на еду и на выпивку добывала продажей самой себя.

Вскоре Саарти Баартман заразилась сифилисом, и 29 декабря 1815 года скончалась.

Увы, но даже после смерти "потеха" над несчастной женщиной не закончилась. Тело Саарти было частями выставлено в Парижском Музее человека в заспиртованном виде. Скелет Баартман показывали в европейских университетах на лекциях по антропологии в качестве доказательства того, насколько чернокожие люди близки к обезьянам.

Лишь в 1974 году эти "экспонаты" были удалены из экспозиции в связи с их неэтичностью. Однако же, скелет Саарти демонстрировался публике еще на протяжении двух лет.

В 1994 году Нельсон Манделла отправил во Францию официальный запрос о возвращении останков Саарти Баартнам на родину. Французы долго тянули волынку, обсуждали вопрос в парламенте и т.д. Лишь в 2002 году Франция вернула ЮАР останки ее дочери, насильно вывезенной из страны.

9 августа 2002 года Саарти Баартман была в торжественной обстановке и при огромном стечении людей похоронена на холме у города Хэнки.

Через двести лет Саарти вернулась домой.

Дорогие читатели! В издательстве АСТ вышла моя вторая книга. Называется она "Узницы любви: "От гарема до монастыря. Женщина в Средние века на Западе и на Востоке".

Должен предупредить: это жесткая книга, в которой встречается насилие, инцест и другие извращения. Я отказался от присущей многим авторам романтизации Средних веков и постарался показать их такими, какими они были на самом деле: миром, где насилие было нормой жизни. Миру насилия противостоят вечные ценности - дружба, благородство и, конечно же, Любовь. В конечном итоге, это книга о Любви.

Тем временем, моя книга о русских женщинах в истории получила дополнительный тираж, что очень радует!

Прошу Вас подписаться на мой телеграм, там много интересных рассказов об истории, мои размышления о жизни, искусстве, книгах https://t.me/istoriazhen

Всегда ваш.

Василий Грусть.

ПС: Буду благодарен за донаты, работы у меня сейчас нет, а донат, чего греха таить, очень радует и мотивирует писать.

Уход Китая с корейской политической сцены немедленно усилил соперничество между Японией, стремившейся укрепить свое положение, и Россией, чьи устремления на Дальнем Востоке все более фокусировались на Корее. Российская империя, обеспокоенная перспективой прямого японского контроля над Корейским полуостровом, который она рассматривала как буфер, защищающий свои владения в Маньчжурии и Приморье, начала активно наращивать дипломатическое и экономическое присутствие.

Первый официальный договор между Российской Империей и Кореей, который стал основой дипломатических отношений двух стран, был подписан 7 июля 1884 года. В 1885 году в Сеуле была открыта первая русская дипломатическая миссия. Российские дипломаты, в частности К. И. Вебер и А. Н. Шпейер, умело использовали стремление короля Коджона и, особенно, королевы Мин найти противовес японскому давлению. Королева Мин, чей политический талант и влияние при дворе были огромны, все более откровенно ориентировалась на Россию, видя в ней единственную силу, способную сдержать Японию. Это привело к серии важных соглашений в 1896 году, включая предоставление России концессии на лесные разработки вдоль рек Туманган и Ялуцзян и тайные военные консультации, что вызвало резкое недовольство Токио. Против королевы созрел заговор, которым руководил японский посланник Миура Горо.

Апогеем японского вмешательства и одной из самых мрачных страниц корейской истории стало зверское убийство королевы Мин в ночь на 8 октября 1895 года. Отряд японских рокудзай ("храбрецов") и корейских солдат, обученных японцами, под руководством японского посланника Миуры Горо ворвался в королевскую резиденцию Кёнбоккун. Королева была убита, а ее тело осквернено и сожжено. Это событие, подробно описанное в донесениях иностранных очевидцев (включая русского советника А. И. Середина-Сабатина и американского генерала Дайя) и ставшее предметом международного скандала, шокировало мир и окончательно дискредитировало японский режим в Корее. Убийство королевы Мин не только ликвидировало главного политического оппонента Японии, но и превратило короля Коджона в заложника прояпонского кабинета и вызвало взрыв возмущения среди корейского населения и иностранных держав, особенно России.

Живя в постоянном страхе за свою жизнь после убийства супруги и находясь под фактическим домашним арестом со стороны прозападного, но контролируемого японцами правительства, Коджон искал пути спасения. Этим воспользовалась российская дипломатия. 11 февраля 1896 года (22 февраля по григорианскому календарю) король Коджон и наследный принц (будущий император Сунджон) совершили дерзкий побег из своего дворца и нашли убежище в здании российской дипломатической миссии в Сеуле. Это событие, известное как Агаван пхёчхви (Укрытие короля в российском посольстве), стало поворотным моментом. На протяжении примерно года Коджон управлял страной из российской миссии. Этот период ознаменовал пик российского политического влияния в Корее. Было сформировано новое правительство во главе с пророссийски настроенным Ким Хон Джипом, японские советники были изгнаны, многие прояпонские деятели казнены или бежали, а ключевые реформы Кабо были пересмотрены или отменены. Россия получила значительные экономические уступки, включая право на создание Русско-Корейского банка и концессии на разработку полезных ископаемых.

В мае 1896 года ван Коджон отправил корейскую дипломатическую миссию на коронацию Николая II. На переговорах было решено отправить в Корею русских военных инструкторов, советников и предоставить заём. Под руководством русских военных специалистов было обучено 800 солдат корейской армии.

Однако российское влияние, хотя и сильное, было нестабильным и наталкивалось как на растущее недовольство корейской элиты новой зависимостью, так и на активное противодействие других держав, прежде всего Великобритании и Японии, заключивших в 1896 году соглашение Кацура-Комура о взаимном признании сфер влияния (в Корее – преимущественно Японии).

Выход Коджона из российской миссии в феврале 1897 года и возвращение во вновь отстроенный дворец Токсугун не означали конца кризиса. Внутренняя борьба группировок (пророссийских, прояпонских, проамериканских, консервативных) продолжалась. Внешняя угроза, особенно со стороны Японии, никуда не исчезла. Осознавая шаткость своего положения и необходимость укрепления легитимности королевской власти как на международной арене, так и внутри страны, Коджон и его советники (особенно влиятельный Юн Ён Сон) предприняли беспрецедентный шаг. 12 октября 1897 года Коджон провозгласил себя Императором, а страну – Корейской Империей (Тэхан Чегук). Эта церемония, проведенная с невиданной пышностью, имела глубокий символический смысл. Провозглашение империи было тщательно продуманным актом. Оно преследовало несколько ключевых целей:
1) Поднять статус Кореи и ее монарха до уровня императоров Китая и Японии, устранив тем самым формальные основания для сюзеренитета или вмешательства;
2) Укрепить авторитет и сакральность особы монарха внутри страны, пошатнувшийся после убийства королевы и бегства в посольство;
3) Сплотить нацию перед лицом внешних угроз под знаменем возрожденного суверенитета;
4) Легитимизировать новую эру радикальных реформ, начатых уже под имперским флагом (реформы Кванму). Переименование страны в Тэхан (Великая Хан) апеллировало к древней истории Корейского полуострова, подчеркивая его единство и самобытность.

Провозглашение Империи стало смелой, хотя и в значительной степени символической попыткой короля Коджона утвердить абсолютный суверенитет Кореи перед лицом нарастающих внешних угроз и внутренних потрясений. Однако, как показали последующие события, эта попытка укрепить государственность не смогла преодолеть глубокие внутренние противоречия и остановить нарастающее давление великих держав.

Ссылка на мой телеграм-канал, если кому-то вдруг захочется присоединиться.
https://t.me/bald_man_stories
Пишу об истории, о работе, о себе.

Это такие образования, которые по разным причинам не смогли стать долговечными и успешными, однако всё-таки сохранили о себе память и представляют некоторый интерес, часто как "неудачные эксперименты" или обрубки прошлых эпох. Представлю некоторые из таковых.

Королевство Бриана Бору

Так звали человека, который в 1002-1014 годах был единственным реальным Верховным королём Ирландии. Хотя это звание существовало и до него, и после ( его некоторое время держали потомки Бриана), в действительности оно было призрачным и номинальным почти всегда, а остров управлялся множеством мелких кланов с запутанными отношениями.

Вероятно, какому-никакому сплочению гэльских племён со временем поспособствовали начавшие вторгаться к ним викинги, в большинстве своём - из Дании. Они создали ряд городов-государств, конфликтовавших с местными группировками. Скандинавы занимались, в частности, набегами на ирландцев для набора рабов, что порождало напряжение с коренным населением.

К концу X века на волне борьбы с датчанами правителю Мунстера (юго-запад острова) Бриану Бору удалось собрать значительные силы и разбить их в 999 году в сражении при Гленмаме . Победа привела к началу подчинения скандинавских городов и объединению острова, которое завершилось в 1002 году.

В течение двенадцати лет, пока король ещё был жив, это всё как-то держалось. Однако смерть лидера привела к фактическому распаду Ирландии и превращению её обратно в разрозненную территорию кланов.

Единственным весомым успехом этого короткого периода было усмирение датчан и подчинение основанных ими поселений (по сути, все современные крупные города Ирландии основали именно они) местным. Именно в финальной битве при Клонтарфе в 1014 году, приведшей к поражению скандинавов и прекращению их вооружённых попыток взять остров,, король и погиб. Его проект умер следом.

В общем и целом, авантюра Бриана Бору лишь показала, что никаких реальных предпосылок для появления единой Ирландии нет - периферийный остров со скудными ресурсами оказался нужен лишь викингам как перевалочный пункт и место ловли рабов, да и тех одолели.

К тому же, кельтские традиции наследования и землепользования вызывали постоянные междоусобицы. В дальнейшем все эти факторы приведут к полной беспомощности Ирландии перед английской колонизацией и векам проблем на данной почве.

Галицкое-волынское княжество (Русское королевство)

Этот осколок Руси прошёл довольно нетривиальный путь. После того, как монгольское вторжение добралось досюда в 1240-1241 годах, Галицко-волынский князь Даниил Романович пытался найти возможные пути для улучшения своего положения, и в конечном итоге решил, что типичная для его коллег стратегия вассалитета по отношению к Орде не подходит.

Вместо неё он постепенно сближался с западными соседями, видя в них союзников против татар. Вышел на контакт с самим Папой Римский, и тот обещал князю, что поможет в мобилизации сил для помощи. Условие простое - начать переходить в католицизм.

В конце концов, такая политика привела Даниила к коронации по западному примеру в 1253 году. Делая это, он рассчитывал на лояльность соседей и реальную помощь в борьбе с Ордой.

Несмотря на пафос союза с Римом и Польшей, по большому счёту это всё было огромной ошибкой - никакой поддержки Папа так и не оказал, да и дружба с новыми партнёрами вообще не задалась. Даниилу было сложно убедить большую часть бояр (вероятно, даже и себя самого) сменить веру, что подпитывалось стратегической невыгодой из-за отсутствия подлинного альянса.

Итогом столь смелого эксперимента стала ещё большая уязвимость Галицко-волынской земли и постепенный упадок новоиспечённого королевства. В 1349 году Польша устроила мощный военный поход на него и захватила Галич. Этим история Русского королевства по сути и кончилась. Затем последовала многолетняя война между Литвой и Польшей за её территорию, которая завершилась в 1392 году взятием Волыни первой и разделом взятого между соседями.

Бывшее княжество превратилось в Русское воеводство в составе Польши, а затем стало той территорией в составе Речи Посполитой, на которой активно насаждалась Униатская Церковь. В целом, это оказалась не самая успешная попытка извертеться в жестоком мире XIII столетия.

Севильская Тайфа

Тайфы - это относительно небольшие мусульманские королевства, возникшие после распада Кордовского халифата в начале XI века.

Севилья, как один из важнейших городов южной Иберии, стала центром отдельного образования, которое активно расширялось в дальнейшем и даже в какой-то момент заняло немалую часть полуострова. В период его существования были построены многие памятники архитектуры, украшающие город до сих пор.

Главная проблемы Севильской тайфы заключалась в угрозе со стороны христианских государств севера. Их давление заставило локальное руководство обратиться за помощью к североафриканской династии Альморавидов, которая заняла город и земли под его управлением в 1091 году.

Хотя исламская власть была изгнана из Севильи много позже - в 1248 году, серьёзным центром чьих-либо владений она больше никогда не была.

Государство Хорезмшахов

Его история действительно трагична - появившись около 1097 года как небольшое царство тюркской династии Ануштегинидов, оно в конце XII-начале XIII века стремительно расширилось, став доминирующей силой в Передней Азии.

И как раз в тот момент, когда хорезмшахи достигли неимоверного успеха, на них обрушились монголы, которые быстро и болезненно уничтожили всё, попутно разрушив ключевые города и убив множество подданных. К 1231 году оно бесповоротно прекратило своё существование, став основной частью монгольского улуса - Ильханата.

Тем не менее, в Средней Азии до сих пор стоят мавзолеи правителей-Ануштегинидов, которые напоминают об этой невезучей империи.

Неоинкское царство

Вот это - большая и серьёзная империя инков, по самоназванию - Тауантинсуйу ("четыре части вместе"). Она была покорена конкистадором Писарро и его командой в 1533 году.

А ниже - её инвалидная копия, основанная выжившей индейской элитой в 1537 году в регионе Вилькабамба.

Им удалось укрепиться там, потому что эта земля, расположенная ближе к Амазонии, была сложным местом, где соединялись горы, горная же тундра, леса и джунгли. Завоевателям было сложно туда проникнуть. Инки же, быстро адаптируясь, освоили огнестрельное оружие и стали вести партизанскую антииспанскую войну.

Воины инков перенимали также европейские боевые тактики, шлемы и броню. Хотя огромный дисбаланс в технологиях сохранялся, а эпидемии "подаренных" заокеанскими туристами болезней не ослабевали, этот остаток инкской державы сумел довольно долго продержаться. Лишь укрепившись ближе к побережью, испанцы смогли собрать армию и покончить с ними в 1572 году. Никакого будущего у оплота в Вилькабамбе, конечно же, не было, однако он всё равно показал неплохую устойчивость в ужасных для индейцев условиях конкисты.

Корейская империя

В данном случае перед нами - не более, чем слабая попытка короля Чосона Коджона через дерзкий ребрендинг спасти свою страну.

А всё дело в том, что Чосон (название Кореи с 1392 года), сотни лет бывший данником Поднебесной, после японо-китайской войны 1894-1895 годов почувствовал себя совсем неуютно. Япония ясно показывала свои права на стратегический для дальнейшей экспансии полуостров, что заставило Коджона, во-первых, обратиться за помощью к России, которая до 1904 года будет налаживать своё присутствие в Корее, а во-вторых, объявить Чосон империей (самоназвание - Тэхан чегук).

Видимо, монарх решил воспользоваться тактикой многих животных, раздувающих свои части тела и демонстрирующих яркие элементы внешности для отпугивания хищников.

Но вышло откровенно плохо - "империя" стала по сути своей просто объектом борьбы Японии и России, оставаясь нищей аграрной страной без перспектив.

После победы Японии над Россией в 1905 году Корейская империя де-факто стала владением островных соседей, а формально она была упразднена в 1910-ом, спустя три года после смерти Коджона. Вопреки помпезности и попыткам казаться сильной и независимой, Тэхан чегук являлась всего лишь агонией прогнившего в длительной изоляции и проигравшего геополитическую конкуренцию Чосона. Так что итог тринадцати лет её существования закономерен.