Артём писал как поэт.

Серьёзно. Я перечитывала его сообщения по два раза — не потому что не поняла, а потому что было жалко читать один раз. Он мог написать: «Сегодня видел закат и думал о тебе — как ты умеешь менять цвет любого дня». Или: «Ты — это когда хочется остаться дома». Я хранила эти сообщения в отдельной папке. Восемь месяцев переписки.

Потом он перестал отвечать.

Просто исчез. Телефон не заблокировал — нет, это было бы слишком грубо для такого человека. Он просто перестал. Последнее сообщение было про осень и что-то о горьком вкусе расставаний. Красиво. По-другому он не умел.

Я долго думала, что в этом была моя ошибка. Не в нём — в себе. Что я недостаточно интересная, недостаточно тонко чувствующая, раз он потерял интерес. Что надо было отвечать лучше, умнее, точнее.

Мне тогда было тридцать семь. Взрослая женщина с работой, квартирой и полной папкой чужих красивых слов.

Потом появился Дима.

Его первое сообщение было: «Привет. Завтра в семь?» Точка. Я три минуты смотрела на экран и не знала, смеяться или обижаться. Написала подруге: «Он что, не умеет нормально общаться?» Она ответила: «Зато пришёл. Артём умел, но не пришёл».

Я всё равно сомневалась. Долго.

Но это я поняла потом. А тогда просто нажала: «Хорошо».

Первое свидание с Димой было в кафе на Садовой — из тех, где деревянные столики и латте в стеклянных кружках. Я пришла на пять минут раньше, чтобы успеть почувствовать себя в порядке. Заняла место у окна. Смотрела, как снаружи люди торопятся куда-то по своим делам.

Он вошёл ровно в семь. Не на пять минут позже, не на три раньше — в семь. Сел напротив, положил телефон экраном вниз на стол и спросил:

— Как добралась?

Не «ты прекрасно выглядишь», не «я думал о тебе всю дорогу». Просто — как добралась. Я почему-то занервничала. Привыкла к другому ритму. К разговорам, которые начинаются красиво и тянутся долго.

Мы проговорили три часа.

Он рассказывал отрывисто, короткими фразами. Но я поймала себя на том, что не скучаю — наоборот, слушаю внимательнее, чем обычно. Потому что каждое слово было про дело. Никакой воздушной упаковки. Только содержимое.

Когда я уходила, он написал — прямо там, пока я ещё шла к метро: «Хорошо провёл время». Точка. Я остановилась на эскалаторе. Подумала: странный. И почему-то улыбнулась.

Мы встречались полгода, прежде чем я позволила себе думать о нём серьёзно.

Не потому что он давал поводы сомневаться. Просто я ждала подвоха. Красивых слов, за которыми ничего нет, — я к ним была готова. А к этому — нет.

Однажды я спросила его прямо:

— Ты вообще умеешь писать нормально? Ну, не «еду», «скоро», «ок». Что-то ещё?

Он посмотрел на меня серьёзно.

— Зачем?

— Ну, не знаю. Приятно иногда получить что-то… развёрнутое.

— Если есть что сказать — скажу. Если нечего — зачем писать.

Я тогда немного обиделась. Мне казалось, что это отговорка. Что он просто не хочет стараться, не считает нужным. Артём старался. Артём всегда находил слова.

Артём, который потом просто исчез.

Но я гнала эту мысль. Не хотела сравнивать. Это было нечестно — сравнивать живого человека рядом с призраком из телефонной папки.

Как-то раз я сидела на работе до восьми вечера. Сдавали квартальный отчёт, всё шло не так, принтер заклинило в самый нужный момент, начальник ходил мрачный. Я отправила Диме короткое: «Задерживаюсь. Не жди».

Он ответил через минуту: «Ем без тебя. Оставил».

Три слова. Точка. Я уставилась в телефон и почувствовала что-то — не сразу поняла что. Потом дошло: я почувствовала, что меня ждут. Не красивыми словами — борщом в кастрюле на плите.

Артём в такой ситуации написал бы что-нибудь вроде «работа — это не жизнь, а ты — это жизнь». Красиво. А дома был бы пустой холодильник и обиженное молчание.

Я убрала телефон и дочитала отчёт.

Через месяц после той истории с задержкой мы поехали к его родителям на дачу под Серпуховым. Дима за весь день не сказал мне ничего особенного. Помог отцу починить калитку, поговорил с матерью про огород, вечером сидел рядом у костра. Просто рядом. Не говорил.

Его мать налила мне чаю и тихо сказала:

— Он у нас молчун. Вы уж не обижайтесь.

— Я не обижаюсь, — сказала я. И поняла, что это правда.

Это случилось в обычный вторник.

Я стояла на кухне и резала лук. За окном темнело рано — уже конец октября, в пять вечера почти ночь. Радио бормотало что-то про пробки на Третьем кольце. Лук щипал глаза, я щурилась и думала ни о чём — просто резала.

Телефон лежал на столе. Экраном вверх.

Пришло сообщение от Димы. Я скосила глаза — не отрывая рук от доски.

«Люблю тебя. Еду домой».

Четыре слова. Точка.

Я остановилась.

Нож так и остался лежать на луке. Я стояла и смотрела на экран — в свете лампы под жёлтым абажуром, который мы купили вместе на «Авито» и который я всё собиралась поменять на что-то поновее. Радио всё ещё говорило про пробки. Лук продолжал щипать.

Я подумала про Артёма. Не специально — само. Восемь месяцев переписки, папка с сообщениями, осень и горький вкус расставаний. Ни разу за все эти восемь месяцев он не написал «люблю тебя». Писал про закаты, про то, как я меняю цвет дня, про вкус слов. Но не это.

А этот — четыре слова. Без украшений. Без упаковки.

И я поняла, что именно поэтому верю.

Не потому что он умеет говорить красиво. А потому что он не умеет — и всё равно говорит.

Руки у меня почему-то задрожали. Просто так, без причины — или с причиной, просто я не сразу её назвала. Я положила нож. Взяла телефон.

Написала в ответ: «Я здесь. Жду».

Три слова. Точка.

Он ответил через секунду — смайлик. Один. Без слов.

Я засмеялась. Громко, одна на кухне, над нарезанным луком. Первый раз за очень долгое время засмеялась просто так.

Дима вернулся через сорок минут.

Поставил сумку у двери, снял куртку, зашёл на кухню. Посмотрел на меня — я всё ещё стояла у плиты, уже мешала суп.

— Плакала? — спросил он.

— Лук, — сказала я.

Он кивнул. Налил себе воды. Встал рядом.

Мы не говорили. Просто стояли на кухне вдвоём. Радио давно замолчало, за окном совсем стемнело. Я помешивала суп, он пил воду и смотрел куда-то в стену.

Я думала: вот так это и выглядит. Не как в переписке — без закатов и горьких вкусов. Просто двое на кухне. Лук. Суп. Жёлтая лампа.

И ничего лишнего.

Потом я достала телефон и удалила ту папку. Восемь месяцев красивых слов — в корзину. Долго не думала. Просто нажала.

Дима не видел. Он уже открывал холодильник.

Может, кто-то скажет — глупо хранить так долго. Может. Но мне кажется, это было нужно: сравнить. Понять разницу. Услышать её.

Три слова и точка. Четыре слова и точка. Он приехал.

Этого оказалось достаточно.

А вы верите словам — или тому, кто за ними стоит? Можно ли судить о человеке по тому, как он пишет?

Ещё почитать:

Восемь лет я работала за двоих. На девятый молодая коллега назвала меня черновиком

— Угадай, кто подарил, — усмехнулась жена. Щедрым ухажёром оказался сосед по площадке

— Чаю, кофе? — спросила она так, что мне ничего из этого не захотелось. Думаю, сколько сахара ни добавь в сделанный ею чай — он все равно будет горчить.

— Спасибо, ничего не нужно, — улыбнулся я.

— Хорошо, — бросила она слишком резко. Думаю, ей пришелся не по вкусу мой новый облик.

Затем из ее уст донеслось что-то про ресторан, про то, что я даже могу принять душ. Я слушал лишь вполуха, а сам думал о другом: о жесткой постели, о жене, о том, что мне надо бы работать и зарабатывать деньги для семьи, а не тратить их на ерунду вроде ресторанов. Потом она снова бросила на меня уничижительный взгляд, но, кажется, в нем уже было меньше ненависти. Я подумал, что она поняла: я безобидный и даже, возможно, приятный. Мы могли бы провести эту ночь в согласии и даже расстаться друзьями.

Я решил пока к ней не приставать и уставился в окно. Думаю, нам обоим нужно было время привыкнуть и притереться друг к другу. Вскоре мне захотелось есть. Все уже было готово, оставалось лишь разогреть. Я подошел к ней и попросил воспользоваться микроволновкой.

— Не работает, — коротко ответила она.

— Ясно. А вилку можно?

— Есть только ложки.

— Можно ложку.

— Только чайные.

— Пусть так.

Я ел холодную картошку с отбивной, приготовленные чужими мне руками, пил воду, принесенную с собой, и читал Маркеса. Мне было почти хорошо. Доев, я улегся на кровать и прикрыл глаза. А когда открыл, передо мной стояла она…

— Осталось полчаса, — сказала она.

— Как полчаса? — вскочил я. — Уже?

— Да.

— А можно мне тогда кофе?

— Только растворимый. Кофемашина сломалась, — ответила она, и я понял: ласки в ней не прибавилось ни на йоту.

— Хорошо.

Она вернулась с кофе через пять минут и сказала, что я обязан снять постельное.

— Но оно было застелено, когда я пришел…

— Сдаем постельное, — с нажимом повторила она и протянула мне терминал для оплаты кофе.

Вскоре я уже был в Саратове, а она поехала дальше. В ее кроватях снова спали другие, другие пили растворимый кофе и, возможно, кто-то даже принял душ за сто пятьдесят рублей. А я поставил ей в приложении 4 балла и пошел своей дорогой.

Стюардесс я всё же люблю больше.

Александр Райн

Дорогие друзья, приглашаю вас на свои ближайшие концерты. Калуга, Брянск, Смоленск, Санкт-Петербург, Красноярск, Иркутск ,Улан-Удэ, Чита, Благовещенск, Владивосток

Подробности тут raynalexandr.ru/news

по промокоду RAIN20 скидка 20% на все билеты

Пакет из дьюти-фри лежал в кармане его пальто. Я нашла случайно. Искала перчатки — свои, серые, я всегда их теряла в этом кармане.

Рука наткнулась на что-то плотное. Глянцевый пакет с логотипом. Внутри — коробка. Духи.

Я знала эти духи.

Три года назад я показала их Роману в магазине. Он понюхал, пожал плечами:

— Дороговато. — И пошёл дальше.

Я купила себе другие. Попроще.

Флакон в коробке был тот самый. Только чек был сложен вдвое, и в графе «Комментарий к заказу» стояло имя. Не моё.

Я положила пакет обратно. Вышла в прихожую. Поставила чайник.

Делала всё это методично, как будто у меня был список: вернуть пакет, выйти из спальни, поставить чайник. Как будто если делать всё правильно по порядку — то ничего не случится.

Но я уже знала: случилось.

Роман вернулся из командировки вчера вечером. Усталый, небритый. Поцеловал меня в висок — быстро, по привычке. Достал из сумки коробку конфет для Светки, нашей дочери.

— Папа, ты привёз Raffaello! — она обрадовалась и умчалась к себе.

Он поужинал, посмотрел хоккей и лёг спать.

Пальто повесил в прихожей. Как всегда.

Я уснула рядом с ним. И только утром, когда он ушёл на работу, а Светка — в школу, я начала искать перчатки.

Я стояла на кухне. Чайник закипел. За окном февраль гнал снег вдоль панельных стен нашей девятиэтажки — косо, сердито.

Обычное утро. Обычная жизнь.

Только пакет лежал у меня на столе, и я никак не могла заставить себя убрать его обратно.

Оля позвонила три недели назад.

Мы не виделись с Нового года — она живёт в Питере, работает в туристическом агентстве, иногда пишет в общем чате нашего класса. Обычно — картинки с котиками или поздравления с праздниками.

В этот раз позвонила сама.

— Марин, слушай, — сказала она как-то вбок, будто говорила не мне, а в сторону. — Я тебя видела. Ну, не тебя — Романа. В Шереметьево. На прошлой неделе.

Я как раз помешивала борщ. Свёклу запекала отдельно — так Светка ест охотнее.

— Он был не один.

Я продолжала мешать. Ложка ходила по кругу. По кругу.

— Марин, ты слышишь?

— Слышу, — сказала я. — А ты точно — он?

— Ну, я же его знаю двадцать лет. Они стояли у стойки дьюти-фри. Он что-то выбирал. Она рядом. Молодая такая. — Оля помолчала. — Я не хотела звонить. Но потом думаю — лучше ты знай.

Я поблагодарила её. Попрощалась. Выключила огонь под борщом.

Свёкла была готова. Борщ — нет. Я это заметила и совершенно не знала, что с этим делать.

Семнадцать лет мы с Романом вместе. Из них пятнадцать — в этой квартире. Светка родилась здесь, в роддоме через квартал. Я до сих пор помню как он ждал в коридоре — бледный, с пакетом апельсинов.

Тогда я подумала: вот оно. Мой человек.

Он позвонил в полдень.

Я сидела на кухне. Пакет из дьюти-фри всё ещё лежал на столе — я так и не убрала его. Чай давно остыл. Я держала кружку двумя руками просто так, без смысла.

Звонок был не мне.

Я это поняла по звуку — телефон лежал в прихожей, на полочке для ключей, и я слышала, как Роман говорит. Не слова — интонацию.

Я встала. Тихо. Пошла к двери ванной — она была приоткрыта.

— Привезу, — говорил он. Тихо и как-то бережно. — Ты же знаешь. Я всегда помню.

Я стояла у стены и слушала.

Такого голоса я не слышала лет пять. Может, больше. Нет. Слышала. Давно. Когда мы только познакомились и он звонил мне каждый вечер и говорил именно так — будто я была что-то хрупкое, что надо держать осторожно.

Потом это прошло. Я думала — просто привычка. Притёрлись, устали, жизнь. Ипотека, Светкины кружки, его командировки.

Я думала — так у всех.

— Соскучился, — сказал он в телефон. И засмеялся. Тихо. Почти беззвучно.

Я вернулась на кухню.

Пакет лежал на столе. Коробка с духами — рядом. Чек — развёрнутый. Имя в строчке комментария я прочитала ещё раз.

Катя.

Одно слово. Семь букв. Не я.

Я сидела и думала — странно: мне не хотелось плакать. Не хотелось кричать. Хотелось просто сидеть и смотреть на этот чек, пока буквы не перестанут что-то значить.

Но они не переставали.

— Марин, ты где? — он вошёл на кухню, телефон уже убрал. Увидел пакет на столе. Что-то в его лице изменилось — едва заметно, на долю секунды. — Это... я в машине нашёл. Коллеге хотел передать.
— Какой коллеге? — спросила я.
— Ну, там, на работе. Просила привезти.
— Имя написано, — сказала я. — Катя.

Он помолчал.

— Марин...
— Не надо, — сказала я. — Не сейчас.

Он замолчал. Взял телефон, ушёл в спальню. Через минуту я услышала — включил телевизор.

Я сидела и смотрела в окно. Снег кончился. Февраль стал просто серым.

Я думала: может, я неправильно поняла. Люди привозят подарки коллегам — так бывает. Чек мог оказаться там случайно. Голос в ванной — я могла ослышаться. Могла.

Но я не ослышалась.

И самое страшное было не это. Самое страшное — что я поняла: я знала. Не сегодня — раньше. Может, полгода назад, когда он начал задерживаться по вечерам и перестал раздражаться на мои вопросы. Спокойный стал. Ровный.

Я видела — и выбирала не видеть. Мне так было удобнее.

Светка придёт из школы в три. Нужно разогреть борщ.

Светка пришла в половине четвёртого — задержалась на продлёнке.

Бросила рюкзак в прихожей, сунула нос в кастрюлю.

— Борщ! Мам, я умираю.
— Руки, — сказала я.
— Да-да. — Убежала мыть.

Я разливала борщ и слышала, как она плещет водой в ванной, как напевает что-то под нос — она всегда пела, с трёх лет. Роман говорил: в меня. Он в детстве тоже пел.

Я поставила тарелку на стол.

За окном темнело — в феврале темнеет рано, к пяти уже ночь.

Светка села, начала есть. Подняла глаза.

— Мам, ты чего не садишься?
— Не голодная, — сказала я.
— Ты бледная.
— Просто устала.

Она кивнула — поверила. Тринадцать лет, она ещё верит маме.

Я смотрела на неё и думала странную вещь. Про то, как в девяносто девятом, когда мы с Романом только встречались, он однажды привёз мне мандарины с рынка. Целый пакет. Сказал — просто так, ты любишь. Я тогда подумала: вот человек, который помнит.

Он помнил. Просто — не меня.

— Пап дома? — спросила Светка.
— На работе задержался.
— А-а. — Она снова уткнулась в борщ.

Я встала. Взяла телефон. Нашла в галерее фотографию — мы снимали на прошлый Новый год: я, Роман, Светка в бумажных колпаках. Роман смеётся. Я тоже.

Мы там оба — настоящие.

Я долго смотрела на эту фотографию.

Потом открыла переписку с Романом. Написала одно слово.

«Катя»

Отправила.

Подождала.

Три серые точки — он печатает. Потом перестал. Точки исчезли.

Ответа не было.

Я убрала телефон. Сполоснула Светкину тарелку. Спросила — как в школе, что задали, есть ли завтра физкультура.

Она рассказывала — про контрольную по математике, про Машу из параллельного, про то, что хочет на день рождения котёнка.

Я слушала. Кивала.

Её голос был живым и тёплым. Я держалась за этот голос как за что-то надёжное — единственное надёжное в этот вечер.

Светка легла в десять.

Роман пришёл в начале одиннадцатого. Тихо разулся в прихожей. Заглянул на кухню — я сидела за столом с кружкой.

— Спит? — спросил он про Светку.
— Да.

Он сел напротив. Долго молчал. Потом:

— Марин.
— Не надо, — сказала я.
— Выслушай.
— Не сегодня.

Он замолчал. Я смотрела на его руки — большие, знакомые, я знала эти руки двадцать лет. Как они держат чашку. Как потирают переносицу, когда устал. Как обнимали меня и Светку одновременно — она совсем маленькая была.

Эти руки привезли духи.

— Я не знаю, как это объяснить, — сказал он.
— Не надо объяснять.

Я встала. Взяла пакет из дьюти-фри — он всё ещё лежал на столе. Протянула Роману.

— Отдай ей, — сказала я. — Ты же везёшь.

Он взял. Смотрел на меня.

— Это не...
— Роман. — Я назвала его по имени, и что-то в моём голосе, наверное, было такое, что он замолчал. — Я слышала тебя. В ванной. Твой голос.

Он не ответил.

За стеной — Светкина комната. Она там спала, наверное. Или читала с фонариком под одеялом — она так делала с первого класса, думала я не знаю.

Я знала.

— Она не должна знать, — сказала я. — Пока не должна.
— Марина...
— Иди спать.

Я вышла на балкон. Февраль был уже ночным, тихим. Во дворе горел фонарь — один, остальные не работали. Наша девятиэтажка дремала окнами.

Я простояла там долго.

Думала — странно: я не плакала. Совсем. Как будто слёзы кончились раньше, чем я успела их заметить. Или — ещё не начались. Не знаю.

Я думала про ту фотографию с Нового года. Мы там оба улыбаемся. По-настоящему — я точно помню. Значит, тогда ещё было что-то. Или я просто хочу так думать.

Во дворе залаяла чья-то собака. Раз. Другой. Замолчала.

Светка в ту ночь вышла на балкон — я услышала её шаги.

— Мам, ты чего здесь?
— Воздух, — сказала я.
— Холодно же. — Она встала рядом. Тёплая, со сна, пахла её детским шампунем — с мандарином, она всегда брала такой.

Я притянула её к себе.

Она не спросила ничего. Просто стояла рядом.

Я держала её и думала: вот оно. Вот то, что останется.

Прости меня, девочка моя. Что ты это почувствуешь. Что я не смогла сберечь тебе — целую семью.

Прости.

— Жена из нее никакая, — заявила свекровь за воскресным ужином. Муж просто молча кивнул и продолжил есть

— Ты вечно сидишь с кислым лицом, — сказал муж на прощание. И ушел к той, которая умеет насаживать червя

— Ты же знала, что я женат, — сказал он. Я молча положила ключи на стол

Я умел всё делать правильно.

Не опаздывал. Не повышал голос. Платил ипотеку день в день, без напоминаний. Когда Маринины родители приезжали на праздники — накрывал стол, разливал, шутил про погоду. Когда тёща намекала на новый холодильник — покупал. Не сразу, но покупал.

На работе меня уважали. Коллеги говорили: надёжный. Жена говорила: мой. Именно так — «мой Саша», как говорят про машину или квартиру. Без злого умысла. Просто так получалось.

Десять лет я строил репутацию человека, на которого не жалуются.

Это оказалось проще, чем кажется. Нужно было только не требовать лишнего. Не злиться, когда злишься. Не говорить, когда хочется говорить. Я научился. Я был хорош в этом.

В марте я нашёл переписку случайно.

Не специально. Не потому что подозревал. Просто Маринин телефон лежал экраном вверх, она вышла за водой, и я увидел имя. Имя — и кусок фразы. Хватило.

Я перечитал три раза. Положил телефон на то же место. Взял свою кружку.

Чай был холодный. Я всё равно допил.

Потом сидел и думал: вот, значит, как. Не было ужаса. Не было слёз. Было что-то похожее на странное, очень тихое удивление — как будто давно ждал чего-то и наконец дождался. Сам не зная чего именно.

Марина вернулась. Поставила стакан. Спросила: будешь ещё чаю?

— Нет, — сказал я. — Спасибо.

Она не заметила ничего. Я был хорош в этом — в том, чтобы быть незаметным.

Но что-то уже изменилось. Что именно — я понял только через несколько дней.

Следующие три дня я жил как обычно.

Вставал в семь. Варил кофе. Уезжал до пробок. Возвращался около восьми. Ужинал, если Марина готовила. Говорил: вкусно. Смотрел что-то в телефоне. Засыпал.

На работе я проводил совещания и подписывал бумаги. На одном из совещаний Дмитрий — мой зам, мужик моего возраста — спросил: Александр Сергеевич, что-то не так? Я ответил: всё нормально. Он больше не спрашивал.

Домой в среду приехал раньше обычного.

Марина была в гостиной — разговаривала по телефону. Смеялась. Я снял куртку в прихожей. Повесил. Разулся. Она помахала мне рукой — привет, мол, сейчас — и продолжила говорить.

Я пошёл на кухню, налил воды, стал смотреть в окно. Напротив нашего дома — девятиэтажка. На третьем этаже кто-то поливал цветы на подоконнике. Медленно, аккуратно. Один горшок. Другой. Третий.

Я думал: вот человек, который знает что делает. У него есть горшки. Он их поливает. И всё.

Марина закончила разговор, вошла в кухню.

— Рано сегодня, — сказала она.

— Да.

— Голодный?

— Нет.

Она открыла холодильник, что-то переставила, закрыла. Потом открыла снова, вынула сыр, стала нарезать. Нож стучал по деревянной доске — ровно, привычно.

Я смотрел на её руки и думал: я не знаю этого человека. Может, никогда не знал. Может, десять лет жил с образом, который сам же и создал. Удобный образ. Беспроблемный.

Это была неприятная мысль. Но не злая. Просто — честная.

— Ты молчишь, — сказала Марина, не поворачиваясь.

— Думаю.

— О чём?

Я не ответил. Она не настаивала.

В пятницу вечером Марина предложила поехать в «Шоколадницу». Мы иногда так делали — раньше, когда дочь была маленькая и надо было куда-то выбраться вдвоём. Дочь давно выросла, уехала в Питер, но привычка осталась.

Я согласился.

Мы сели у окна. За стеклом шёл дождь — мелкий, апрельский, больше похожий на туман. Марина заказала капучино и тирамису. Я — американо.

— Ты какой-то странный эти дни, — сказала она.

— Нормальный.

— Нет. — Она обхватила кружку двумя руками. — Ты не смотришь на меня.

Я посмотрел на неё.

Марина была красивая. Сорок четыре года, но красивая — это я всегда признавал. Она умела одеваться, держалась прямо, улыбалась когда надо. Я когда-то очень гордился тем, что она — моя жена. Нравилось, как это звучит.

— Я смотрю, — сказал я.

— Саша. Что происходит?

Я молчал. Смотрел на её руки, на кружку, на каплю дождя, которая медленно ползла по стеклу снаружи.

Мне надо было сказать. Это было понятно. Но я не торопился. Я вдруг понял, что впервые за много лет мне не нужно было торопиться. Никуда.

— Я видел переписку, — сказал я наконец. — Три дня назад. Твой телефон был на столе.

Марина не ответила сразу. Опустила взгляд. Подняла.

— Ты давно знаешь?

— Три дня.

— И молчал.

— И молчал.

Она сжала кружку крепче. Потом отпустила.

— Это… это ничего не значит, — сказала она. — Это уже закончилось.

— Хорошо, — ответил я.

— Что — хорошо?

— Что закончилось.

Марина смотрела на меня растерянно. Наверное, ждала другого. Крика. Слёз. Ультиматума. Я бы и сам ждал этого — от себя. Раньше.

— Ты не злишься? — спросила она.

Я подумал.

— Нет.

— Почему?

Я не знал как объяснить. Что злость — это когда больно неожиданно. А когда тихо ждёшь чего-то непонятного три дня и находишь ему имя — это уже не злость. Это что-то другое.

— Ты же не уйдёшь, — сказала Марина. Голос стал ровнее — она нашла опору в этой мысли, я слышал. — Ты не умеешь. Мы же всё построили. Ипотека, квартира, жизнь. Ты не из тех, кто бросает.

Я посмотрел на неё.

Она была права — про старого меня. Тот Александр действительно не умел. Тот был хорош в том, чтобы оставаться. Терпеть. Быть надёжным.

— Оказывается, умею, — сказал я.

И потянулся за курткой.

Марина молчала. Смотрела как я встаю, надеваю куртку, достаю кошелёк. Кладу деньги на стол — с запасом, чтобы хватило на её капучино и тирамису. Привычка. Последняя, наверное.

— Саша.

— Допей кофе, — сказал я. — Остынет.

И вышел.

Думал, что будет страшно — на улице, в апрельском дожде, без понимания куда идти. Не было страшно. Было тихо.

Сел в машину. Не завёл сразу. Сидел и смотрел как дворники размазывают дождь по стеклу.

Позвонил Дмитрию. Спросил: есть у тебя где переночевать пару ночей? Тот помолчал секунду. Сказал: есть. Не спросил ничего лишнего. Хороший человек.

Я подумал: надо было раньше с ним разговаривать. По-настоящему.

Через неделю я снял квартиру.

Однушка на Варшавском шоссе. Пятый этаж, без лифта — ну и ладно. Пустая совершенно: диван, которым торговали на Авито, стол, два стула. Из кухонного — чайник и одна сковорода. В первый вечер я сварил гречку и поставил тарелку на подоконник, потому что стол ещё не привезли.

Стоял и ел. Смотрел в окно.

Из соседнего двора долетал запах чьей-то жарёной картошки — с луком, крепкий, домашний. Кто-то готовил ужин. Обычная пятница. Обычный вечер.

Где-то в доме напротив работал телевизор — мерцало окно, синеватым.

Я подумал: странно. Мир абсолютно не изменился. Всё те же дома, те же окна, тот же запах картошки. А я — другой. Или нет, не другой. Просто — настоящий. Впервые за долгое время.

Гречка была пересолена.

Я доел всё равно.

Позвонила дочь — Катя, она всегда чувствовала когда что-то не так.

— Пап, вы с мамой поссорились?

— Нет.

— Почему нет?

— Мы расстались, Кать.

Она молчала долго. Потом спросила:

— Ты как?

— Нормально.

— Пап.

— Честно нормально. Странно нормально. Но нормально.

Она ещё помолчала.

— Ты позвонишь, если что?

— Позвоню.

Я повесил трубку. Поставил тарелку в раковину. Включил воду.

На подоконнике лежали ключи от новой квартиры — простые, на кольце, без брелока. Я взял их в руку. Подержал.

Десять лет у меня были ключи от нашей с Мариной квартиры — на брелоке в виде маленького штурвала, Катя подарила в какой-то день рождения. Смешной брелок. Я никогда его не менял.

Эти ключи были просто ключи.

Но они были мои. Только мои.

Я лёг на диван поверх покрывала — простыней ещё не было. Смотрел в потолок. Потолок был кривоватый, с трещиной у окна. В нашей квартире потолки были ровные — я сам нанимал отделочников.

Тут — кривой.

Ничего. Жить можно.

Марина написала через три дня.

Длинное сообщение. Про то, что это была ошибка. Что у нас есть совместно нажитое. Что надо поговорить — по-взрослому, без адвокатов. Что она не понимает, зачем я так резко.

Я прочитал. Написал: давай через неделю. Спокойно.

Она ответила: хорошо.

Адвоката я всё равно нашёл. На всякий случай. Не из злости — просто мужик должен понимать что к чему. Первый раз в жизни я разговаривал с адвокатом по своему делу, а не по рабочему. Оказалось — не страшно.

Квартиру мы делили потом ещё два месяца. Без крика, но и без тепла. По-деловому.

Катя приехала в мае. Мы ходили гулять по набережной, ели мороженое, как когда она была маленькой. Она смотрела на меня внимательно — всё ждала, что я сломаюсь, попрошу пожалеть.

Я не сломался.

— Ты правда в порядке? — спросила она у метро, перед отъездом.

— Правда.

— Ты другой.

— Какой?

Она подумала.

— Живой, — сказала Катя.

Я засмеялся. Первый раз за два месяца — по-настоящему.

Домой возвращался пешком. Варшавское шоссе, пятый этаж, кривой потолок с трещиной. Поставил чайник. Сел у окна.

Правильно ли я сделал? Наверное. Хотя иногда думаю — не слишком ли легко всё отпустил. Десять лет — это десять лет. Ипотека, привычки, общие знакомые. Это не ничто.

Но тот человек, которым я был — тот правильный, надёжный, незаметный — он устал. Я это чувствовал давно. Просто не давал себе этого знать.

Марина невольно сделала мне услугу. Я бы сам так не смог.

Чайник закипел.

Я встал, налил кофе. Выглянул в окно — апрель закончился, пришёл май. Деревья во дворе уже зелёные. Кто-то из жильцов поставил у подъезда ящик с рассадой — помидоры, наверное.

Впервые за годы я посмотрел на себя без стыда.

Не идеальный. Не правильный. Просто — я.

Как вам история — он отпустил слишком легко или наконец поступил как надо?

Это вам понравится:

— Хочу выпить за себя, — сказала дочь на мамином юбилее при гостях. Двадцать лет жертв ушли впустую

— Мне скрывать нечего, — бросила жена и протянула телефон. Двадцать два года брака закончились на этом экране

Гараж в кооперативе «Вымпел» пах сыростью, машинным маслом и безнадежностью. Марина стояла посреди этого бетонного склепа в своем дорогом бежевом пальто и брезгливо морщилась. Ей было сорок пять, и она давно вычеркнула из своей жизни и этот запах, и этот район, и человека, который сейчас гремел ключами у ворот.

Павел, ее бывший муж, суетился, перетаскивая к выходу лысые покрышки. За двенадцать лет, что они были в разводе, он постарел, обрюзг и как-то выцвел.

— Марин, ты не стой, там пыльно, — бросил он, вытирая руки о засаленную тряпку. — Я сейчас сам все соберу. Покупатель через час приедет, надо яму освободить от хлама.

Марина молча кивнула. Она приехала сюда не из сентиментальности. Через месяц их общей дочери Алисе исполнялось двадцать два года, и она выходила замуж. Свадьба требовала колоссальных расходов. Марина, как обычно, вывернулась наизнанку: взяла кредит, сняла накопления, оплатила лучший ресторан в городе. И тут внезапно на горизонте нарисовался Павел.

«Я продаю гараж. Деньги отдам Алиске на банкет. Я же отец», — заявил он на прошлой неделе. Алиса, услышав это, расплакалась от умиления.

Марина тогда лишь стиснула зубы. Двенадцать лет он платил алименты по три тысячи рублей, работал неофициально в шиномонтажке, забывал про дни рождения. А теперь, продав ржавую коробку, которая досталась ему еще от деда, решил купить себе билет в первый ряд на свадьбе и статус «любящего папочки».

В кармане пальто коротко завибрировал телефон.

«Мамуль, мы с Денисом выбрали торт! Три яруса, с фисташковым кремом. Папе скинула фотку, он сказал, что оплатит сам! Представляешь?»

Марина закусила губу. Оплатит он. Из тех денег, что сейчас получит за эту бетонную коробку.

— Паш, давай быстрее, — сухо сказала она. — Мне еще в МФЦ ехать, документы по квартире забирать. Что там в яме?

— Да так, банки пустые, доски старые, — Павел махнул рукой. — Я сейчас спущусь, подам тебе, а ты в мусорный бак кидай. Он тут за углом.

Павел тяжело спустился по деревянной лестнице в смотровую яму. Марина подошла к краю. Снизу запахло плесенью. Бывший муж начал подавать ей старые канистры из-под тосола, какие-то ржавые железки, мотки проводов. Марина брезгливо относила это к воротам.

— Слушай, Паш, — сказала она, принимая очередную грязную коробку. — Алиса сказала, ты собираешься на свадьбе тост говорить. Давай без твоих этих шуточек про тещу и семейную лодку. Там приличные люди будут. Семья Дениса — врачи.

Павел замер в яме. Снизу на Марину посмотрели уставшие, красные глаза.

— Я знаю, как себя вести, Марин. Я для единственной дочери… сюрприз приготовил. Такой, что она обрыдается. Врачи ваши отдохнут.

— Только не вздумай петь под гитару, — отрезала Марина.

— Подай-ка вон ту монтировку, — буркнул Павел, игнорируя ее слова. — Там в нише ящик застрял, руками не вытащить.

Марина подала инструмент. Павел долго ковырялся в темноте, кряхтел, ругался сквозь зубы. Наконец он вынырнул из ямы и поставил на бетонный пол тяжелый металлический ящик для инструментов. Он был обмотан толстым слоем строительной пленки, поверх которой лежал слой вековой пыли.

— Тяжелый, зараза, — выдохнул Павел. — Я отойду к сторожу, спрошу, где новый контейнер поставили. А то старый забили под завязку. Посторожи пока.

Он вышел из гаража, закуривая на ходу. Марина осталась одна.

───⊰✫⊱───

Она посмотрела на ящик. Пленка на нем местами лопнула. Наверное, там старые советские ключи или какие-нибудь медные детали. Марина подумала, что если это медь, то Павел наверняка попытается ее сдать и пропить часть денег до свадьбы.

Поддавшись внезапному импульсу, она взяла с верстака канцелярский нож и полоснула по пленке. Та с сухим треском разошлась. Ящик оказался не заперт, просто защелкнут на тугую клипсу. Марина подцепила ее ногтем, рискуя сломать маникюр, и откинула крышку.

Внутри не было никаких ключей.

Ящик был доверху забит бумагами. Марина нахмурилась и достала верхний листок. Это был альбомный лист, края которого пожелтели от времени. На нем неумелой детской рукой, синим фломастером был нарисован кривой дом. Рядом стояли три фигуры: одна большая в штанах, вторая в платье с красными волосами, а между ними — маленький человечек. Внизу печатными, прыгающими буквами было выведено: «МАМА ПАПА И АЛИСА ИДЕМ В ЗООПАРК».

У Марины перехватило дыхание. Она опустилась на корточки прямо в своем дорогом пальто.

Ее руки задрожали, когда она начала перебирать содержимое тайника.
Поделка из соленого теста — кособокий кот, раскрашенный гуашью. Алиса лепила его в садике на Восьмое марта.
Аппликация из сухих кленовых листьев.
Тетрадка в косую линейку с первыми прописями.
Самодельная открытка: криво вырезанное сердечко из цветной бумаги с надписью «Папачька с днем раждения».
Макаронные бусы, покрашенные золотой краской из баллончика.

Марина помнила все эти вещи. Но она точно знала, что их не существует. Они исчезли, растворились в небытии двенадцать лет назад.

Память безжалостно швырнула ее в 2012 год.
Их коммуналка на улице Строителей. Четырнадцать квадратных метров. На потолке желтые разводы от соседей сверху. Марина работает по шестнадцать часов в «Пятерочке», отбивая товары на кассе до рези в глазах, чтобы оплатить Алисе репетитора по английскому и купить зимние сапоги.
Павел пьет третью неделю после очередного увольнения. В комнате не протолкнуться. Везде валяются вещи, пустые бутылки, грязная посуда. И бесконечные стопки детских рисунков, обрезков бумаги, пластилина на ковре.

В тот вечер у Марины случился срыв. Она кричала так, что сорвала голос. Она схватила огромный черный мусорный пакет и начала сметать в него всё подряд со стола, с подоконника, с полок.
«Это хлам! Мы живем в помойке! Я больше так не могу!» — истерично рыдала она, запихивая рисунки в пакет. Алиса плакала в углу. Павел тогда молча курил у открытой форточки.
Марина выставила тот пакет за дверь, а утром дворник унес его на помойку. Через два года они развелись.

И вот теперь, спустя столько лет, эти рисунки лежали перед ней в металлическом ящике. Чистые, аккуратно сложенные, спасенные.

───⊰✫⊱───

— Нашел контейнер, тут недалеко… — голос Павла оборвался.

Он стоял в дверях гаража. Увидев Марину, сидящую на корточках перед открытым ящиком с макаронными бусами в руках, он побледнел. Сигарета выпала из его пальцев на бетон.

Марина медленно поднялась. В ее груди закипал темный, тяжелый ком.

— Откуда это здесь? — ее голос был тихим, но от этого звенел еще страшнее. — Я сама выкинула всё это. Своими руками.

Павел сглотнул, шагнул внутрь и прикрыл за собой ворота.

— Ты выкинула, — глухо сказал он. — В тот вечер. Ты орала как ненормальная. А ночью, когда вы уснули, я спустился к бакам. Разорвал пакет и всё достал. Стряхнул картофельные очистки и принес сюда, в гараж. Сложил в ящик.

Марина смотрела на него так, словно видела впервые.

— Зачем? — выплюнула она.

— Потому что это моя дочь! — вдруг сорвался Павел, его голос эхом ударился о стены гаража. — Потому что ты в своей ненависти к нищете, к коммуналке, ко мне — была готова уничтожить ее детство! Для тебя это был мусор, Марин. А для меня… это было всё, что у меня оставалось, когда ты вышвырнула меня из дома!

Он тяжело дышал, глядя на нее в упор.

— Я хотел подарить это Алисе на свадьбе, — уже тише продолжил он. — Я хотел вынести этот ящик. Показать ей этот рисунок с зоопарком. Сказать: «Дочка, мы не были идеальными, но я сохранил твое детство». Это и есть мой сюрприз.

Марина зажмурилась. Слова бывшего мужа били наотмашь. В голове мгновенно нарисовалась картина: красивый банкетный зал, гости в смокингах, Алиса в белоснежном платье. И выходит Павел. Достает этот пожелтевший листок. Алиса рыдает на его плече. Гости умиляются. Ах, какой отец! Какая трогательная история! Мать выбросила, а отец спас! Святой человек в промасленной куртке!

Гнев, горячий и слепящий, затопил Марину с головой.

— Ты хочешь подарить ей это? — зашипела она, делая шаг к Павлу. — Ты серьезно, Паша?!

— Да, хочу. Это мое право.

— Твое право?! — Марина сорвалась на крик. — А где было твое право, когда у Алисы в семь лет гнойная ангина была, и я ночами сидела, сбивая температуру, пока ты в гаражах бухал?! Где было твое право, когда я полы мыла в подъездах по выходным, чтобы ей на выпускное платье в школе заработать?!

Она схватила с верстака кособокого пластилинового кота и потрясла им перед лицом Павла.

— Я горбатилась ради нее! Я дала ей образование, купила квартиру, оплатила эту чертову свадьбу! А ты решил купить ее любовь вот этим мусором?! Хочешь стать героем за счет макаронных бус?!

— Марина, успокойся… — Павел попытался перехватить ее руку, но она отдернула ее.

— Ты хочешь, чтобы она думала, что я монстр? Что я выкинула ее рисунки, потому что я злая мачеха? — по щекам Марины текли злые слезы, размазывая тушь. — Я выкинула их, потому что я сходила с ума от усталости! Потому что мне жрать было нечего, а ты лежал на диване! Я выживала, Паша! Ради нее выживала!

— Я не собирался говорить про тебя плохо, — угрюмо ответил Павел. — Я просто хотел показать, что я ее люблю.

— Любовь — это когда ты платишь за репетиторов, а не когда ты ковыряешься в помойке! — отрезала Марина.

В гараже повисла тяжелая тишина. Было слышно только прерывистое дыхание Марины. Павел отвернулся.

— Покупатель звонит, — глухо сказал он, глядя на экран старенького смартфона. — Я выйду к шлагбауму, встречу его. Успокойся пока.

Он вышел, тяжело хлопнув железной дверью калитки.

───⊰✫⊱───

Марина осталась одна перед открытым ящиком.
Она смотрела на кривые буквы: «ПАПАЧЬКА». На нарисованный зоопарк, в котором они так ни разу и не были все вместе.

Она знала Алису. Ее девочка была сентиментальной, тонкой натурой. Если она увидит этот ящик, если узнает историю его спасения — она простит отцу всё. Она простит ему годы отсутствия, копеечные алименты, пьянство. В ее глазах он станет непонятым романтиком.
А Марина? Марина навсегда останется в ее памяти прагматичной, жесткой бабой, которая в порыве гнева швырнула ее детство в мусорный бак. И никакие оплаченные институты и рестораны этого не перекроют.
Отец подарит ей сказку. А мать останется обслуживающим персоналом.

Марина подошла к углу гаража. Там, у самой стены, стояла старая, ржавая двухсотлитровая бочка, до половины заполненная отработанным машинным маслом и каким-то вязким мазутом. Павел сливал туда отходы годами.

Марина действовала быстро, механически. Она схватила ящик, поднесла его к бочке и просто перевернула.

Бумаги, картон, тетрадки, бусы полетели вниз. Они с тихим хлюпаньем плюхнулись в черную, маслянистую жижу. Марина схватила обрезок ржавой трубы, валявшийся на полу, и с силой начала топить бумаги, вдавливая их в самое дно бочки. Белые листы мгновенно пропитывались черной отработкой, исчезая навсегда. Глина размокала. Краски растворялись в солидоле.

Она давила трубой до тех пор, пока на поверхности не осталось ничего, кроме черной, маслянистой пленки.

Затем она бросила трубу, отряхнула руки и бросила пустой ящик обратно в смотровую яму.

Калитка скрипнула. В гараж вошел Павел, а за ним незнакомый мужик в спецовке.

— Ну вот, собственно, яма сухая, крыша не течет, — бодро начал Павел, но вдруг осекся, увидев пустой верстак.

Его взгляд метнулся к смотровой яме, где валялся пустой металлический ящик. Лицо Павла посерело. Он посмотрел на Марину. На ее бежевом пальто виднелось грязное масляное пятно, но она стояла прямо, вздернув подбородок.

— Марина… — одними губами прошептал он. — Где…

— Всё, Паш. Я помогла тебе прибраться, — громко и четко сказала Марина, глядя ему прямо в глаза. Ее голос был абсолютно спокойным. — Мусора в этом гараже больше нет.

Она повернулась к покупателю, вежливо улыбнулась:
— Извините, мне пора. Дела.

Марина вышла из гаража на свежий воздух. Солнце слепило глаза. В кармане снова пискнул телефон — Алиса скидывала варианты рассадки гостей. Марина шла к своей машине, чувствуя, как дрожат колени.
Она знала, что поступила жестоко. Знала, что уничтожила то, что не имела права трогать. Но она также знала, что только что спасла свой авторитет матери, который зарабатывала кровью и потом.

И если для этого нужно было стать чудовищем в глазах бывшего мужа — она была готова нести этот крест.

— Мам, тебе на даче лучше будет, а нам детскую пора делать, — как я стала гостьей в своей квартире и чем это закончилось

— Серёж, ты куда пропал, — привычно спросила она в трубку. Тридцать лет бегал по первому зову, а теперь прозрел

Пять лет оплачивала маме лечение. А на курорт она повезла детей моей сестры

Завершив своё долгое восхождение по наружной лестнице замка, отряд предстал перед матёрого вида, рыцарем в изрубленной, но некогда богатой кирасе.

- Лорд-генерал, бродяга напугавший крестьянок, по Вашему приказу доставлен! - молниеносно отчитался командир.

- Ценю Вашу службу, сержант Гно, я уж про него и забыл, тут барон Герцога неожиданно нагрянул... - усы ветерана были испачканы следами молока.

- Мы видели, сир!

Ржо оглядел оглядел пожилого рыцаря - старый ветеран с невероятно изуродованным лицом, такой снесёт башку и недорого возьмёт. Тот, не теряя секунд принялся за допрос:

- Кто такой?

- Меня зовут Ржо, я странствующий философ.

- Философ? Что это?

-  Я... Не знаю, как Вам правильно объяснить... Ну, вообщем, что-то вроде жреца, даже, скорее друида, только...

- Жрец, это любитель жрать? - воины сопровождения гомерически расхохотались, - Хитрожопые бездельники снующие от замка к замку! Любите всё на халяву когда вам, а работать не любите!

Иного и не ожидалось.

- Я многое видел в своих странствиях. Моя информация может быть весьма полезной.

- Ну, хотя бы изъясняешься не как варвар. Отведите его в триклиний и накормите! После решим, что с ним делать!

- Бзо, выполняй! - Делегировал Гно, - Только смотри, не напейтесь мне там!

Ржо толкнули в спину и погнали ко входу в мрачные коридоры замка Тарутамов. Позади раздался шум и лязг оружия. Оглянувшись на звук, Ржо подметил, что лорд-генерал сражается с ангелом-рыцарем, появившимся из противоположного входа в замок. "Не очень-то они тут друг друга жалуют" - подумал путник.

Его завели в харчевню, выстроенную внутри одного из залов дома Тарутамов. Здесь отводили душу все - и плотная крестьянка, и воин, чей дозор едва закончившись, вскоре снова норовил начаться, и сонный скотопасец, и могучий лесоруб.

- Ты что ль тот варвар, которого накормить приказано!? - корчмарь презрительно швырнул кусок лепёшки, - На, вот, ешь!

Ржо, поймав свой дар, удалился в самый тёмный уголок заведения и принялся мрачно утолять собственный голод.

- За мой счёт! - перед путником, неожиданно возникли сочный окорок змия и добрая порция популярного в здешних местах бражного напитка, наподобие кумыса, только изготовляемого из молока местных коров, который звался в этих местах коровьей вытяжкой, - По пути было неудобно, расскажи теперь! - Бзо, с любопытством устроился напротив собеседника.

- Чего тебе рассказать? Не поскупясь на мясо и выпивку, ты верно ждёшь сказочной баллады!?

- Жду! - признался Бзо.

- А её не будет. - мрачно констатировал Ржо, вкусаясь в окорок.

- Да как же так! Ты же мне в пути шепнул оставить распрос напотом! Вот он - потом! Рассказывай!

Ржо протолкнул кусок окорока глотком вытяжки, заел лепёшкой и выпил ещё. Толи он давно не пил, толи напиток был через чур крепок - в голове приятно поползло.

- Ты говорил, что твой родной замок на юге, где страна исполинов? - едко подметил Бзо, - Там находится дом Туртоланов...

- И фто? - изображать безразличие с набитым ртом не лучшая затея, но Ржо попытался.

- Ты из их подданных?

- Я не из чьих подданных! - проглотив еду, с помощью смачного глотка вытяжки, ответил Ржо. - Я сам по себе!

- Видно Туртоланы и их эльфийские покровители не жалуют друидов...

- Нас ни кто не жалует. И это, к счастью, взаимно.

- У нас тут как-то до тебя было уже пару друидов. Первый друидом дождя назвался. Как раз засуха была, он потанцевал чего-то там, побубнил себе под ус и действительно дождь начался, да такой сильный, что чуть весь замок не затопило. Ели вычерпали. Герцог-консорт приказал оторвать ему голову.

- В смысле, отрубить? - Запив очередную порцию еды, Ржо проявил неожиданный интерес к беседе.

- Нет, оторвать. Герцог наш головы только врагам в бою рубит, а если кто из крестьян в замке провинится, так он одним того приказывает за жопу схватить и держать, а другим за голову и тянуть...

Невозмутимый до этого Ржо сморщился с брезгливым ужасом:

- Давай без подробностей!

- А чего тут подробничать? У нас дисциплина! Коли провинился - умри так, чтоб ни кому больше вины на душу брать не хотелось! Ещё один потом был, друид плодородия, вроде как. Герцог ему наказал наделить плодородием жену свою, чтоб наследников скорее родила. Ну, королеву нашу Мать Наро...

- Да я понял.

- Так вот, он ответил, что только из земли плодородие добыть может, а женщину чтоб родовитостью одарить, это другой друид нужен. И тоже башку ему оторвали. Я как раз тянул тогда, крепко, зараза сидела... А ты, кстати, друидом какой стихии будешь?

- Я же говорил, я философ...

- Ты давай не увиливай! Лорду-генералу нашему во всеуслышанье признался...

- Да он просто не понял, что значит "философ"!

- И ты жопу с усами сравнил, чтоб ему понятнее стало! Колись давай, друид!

Ржо сделал заключительный холостой вытяжки, на этот раз в холостую - еда была уже давно проглочена:

- Поспать бы мне с дороги...

- А выпить ещё не охота? - глаза путника зажглись от предложения солдата, - КОРЧМАРЬ! БУДЬ ГОТОВ ПРИНЕСТИ МНЕ И ДРУИДУ ЕЩЁ КОРОВЕЙ ВЫТЯЖКИ, КАК ТОЛЬКО ЭТОТ ШЕЛЬМЕЦ РАСЩЕДРИТСЯ НА БАЙКУ!

- Ты прекращай давай на весь замок орать, что я друид!

- Поздно! Ты лорду-генералу при всех сознался. У нас тут новости, как осенний ветерок, знаешь ли. И не надо на меня смотреть, как на предателя - сам сообщил!

Ржо действительно оплошался. Тот факт, что его не убили при встрече, не убили на марше за хромоту, за историю про горгулий... Истосковавшийся по природной потребности в живом общении, слишком рано решил он довериться дому Тарутамов.

В юности Ржо не слыл интровертом. Чудом, однажды, вернувшись в замок Туртоланов, охромевший, после полёта на волшебном полотне он поведал о всех своих злоключениях - о том, что оставшись наедине с дикой матерью-природой, без зазрения скармливающей друг другу собственных чад, он смог найти общий язык с жутчайшими чудовищами от одного упоминания которых кровь в жилах самого бывалого рыцаря, превращается в густейший кисель. Покалеченный магическим ковром, обездвиженный, последними усилиями сколотив себе шалаш из чего попало, он быстро пожалел о своём поспешном решении покинуть замок. Наблюдал как звери - жуткие чудовища из суеверных страшилок - ведут свою обычную звериную жизнь: охотятся, спариваются, просто спят, нежась под солнечными лучами... А потом схватил одного - того, что допустил оплошность обнюхать чужака - инстинкт чудища не выдал подвоха - перед ним был лишь труп доходяги. Инстинкт Ржо не подвёл: внезапно ухватив монстра за холку, он преодолел на том не меньше мили, за счёт животной паники свободолюбивого зверя, не знававшего доселе наездника. Потом был ещё один монстр... И ещё... Кого-то приходилось подкормить, кого-то невинно подранить, для прыти - главное дождаться когда ветер подует от замка и подобраться с противоположной стороны, иначе перепуганное чудище утащит тебя дальше от цели... На деле, все эти злобные и могущественные персонажи бабушкиных сказок оказывались лишь перепуганными жертвами самого страшного охотника - его  самого!

Донёсшись на их ужасающих спинах до стен родного замка, Ржо с юношеским энтузиазмом поведал Туртоланам, о возможности приручать диких зверей - чудовищ в понимании общества. Вместо признания и восхищения, его ждало лишь наказание за порчу магического полотна и всеобщее объявление лжецом и мошенником. И работа.

А потом у стен замка появились они - те, кому все так обрадовались, добрые сказочные существа, в чьё существование так хотелось верить, но до конца не верилось... И они поселились в замке, что казалось поначалу волшебной благодатью. И они дарили свою добрую магию. А потом стали властью. И Ржо понял, что любая власть, пусть даже волшебная и сказочная, всегда будет требовать от него лишь одного - чтобы он работал. И Ржо снова ушёл, на этот раз окончательно - перезимовав в гнезде горгулий, он пришёл в страну варваров - дикарей, копающих глубокие пещеры по среди степей и в них живущих. Они были просты во всём, в быту, в делах, в общении. "Ешь!" - сказали ему, протянув хлеб, и он наелся. "Пей!" - сказали ему, протянув воду, и он напился. "Работай!" - сказали ему, но протянуть ничего не успели - он ушёл.

- Ну так что, как на счёт выпивки и интересной байки от странствующего фалло... Как ты там назвался?

- Наливай! - "Расстаться с головою вусмерть пьяным, куда как предпочтительнее, чем просто так расстаться с головой." - так ему подумалось в этот момент.

Корчмарь принёс выпивку и Бзо тут же начал расспросы:

- Правду говорят, что дом Туртоланов благословили сами эльфы, и что вы с ними породнились!?

- Я бы это так не назвал...

- А ты видел живого эльфа?

- Конечно видел.

- И как они выглядят!? Правда, что они как будто из янтаря отлиты и прям светятся?

- Вроде того.

- А исполины? - любознательность Бзо перемешала его мысли в капустно-крапивное месиво - до конца не утолив одной из тем, он уже во всю интересовался другой, - Ты видел живого исполина?

- Видел.

- И как он?

- Огромен.

- Больше дракона?

- Если пришить всех драконов, каких ты видел за свою жизнь друг к другу, исполин всё равно будет больше. Во много раз.

- Ух ты! А как же вы с ними соседничали!? Они не пытались разрушить ваш замок?

- Их жрец, как-то пытался. Начал убивать наших, с помощью огненной магии. Перепугались Тарутамы тогда. Но, всё обошлось и с тех пор исполины не проявляли агрессии. Они иногда приходили за приношениями... - Ржо вспомнил эти причудливые приношения и рассмеялся.

- То есть, правда, что они... Боги?

- Да нет, не боги! Скорее они... Извращенцы. Гигантские извращенцы, представь себе.

- Ух ты! - вечер так короток, а расспросить так о многом хочется... Бзо снова перекинуло с темы, - А Горгульи, ты действительно думаешь, что они разумны?

- Вполне. И живут, примерно, так же как мы. И, я уверен, что общаются между собой - просто нам не разобрать их языка, как и им нашего.

- И они вовсе не страшны?

- Они огромны и могучи! И ни у кого не возникает желания иметь с ними дела. А мы для них малы и ничтожны. И нет у них нужды с нами... Вообщем, если их не трогать, то и боятся не чего.

- А каких ещё монстров ты встречал в своих странствиях?

- Проще спросить, каких я не встречал!

- И какое чудище из тех, что тебе приходилось видеть... Какой монстр самый страшный, самый, прям, жуткий!

- Эльф.

Повисло молчание. Бзо, смотрел на друида с недоумением, ожидая разъяснений, но Ржо, посчитав свой ответ исчерпывающим, непринуждённо предался алкогольной утехе.

- Монстры! Ик... Я про чудищ спрашиваю! Дракон, Левиафан, Горгулья...

- Эльф. - Так же холодно бросил Ржо, лишь на мгновенье оторвавшись от вытяжки.

- Но, ведь эльфы... Мы тут в них верим и... И ждём их! А вы, Туртоланы, вроде как уже дождались и с ними породнились?

- Вы сказочные долбоёбы! - разум Ржо подсказывал продолжать беседу флегматично, используя в дальнейшем всю полученную информацию в своих интересах, но выпивка, резко, решила иначе, - Породнились!? Да нет больше ни какого дома Туртоланов! Я - последний свободный Туртолан!.. Они пришли в наш замок, как древние, мудрые боги! Мы им радовались, мы их встречали... Аристократия наша счастлива была, мол древние пророчества сбылись, нам явились эльфы... Вся эта религиозная чушь! Первыми и пострадали к нашей радости! Эльфы нам свободу как бы принесли, сказали, что можно не работать больше на этих зажравшихся... Ну, монаршей семье и дворянам оно, понятно дело, не по душе пришлось, да кто ж с мудрыми эльфами спорить-то станет? Мы всё побросали и... И как я был тогда счастлив! Прям как ты вот сейчас думал, что это мудрые древние боги с небес спустились! Вот тебе нравится свою службу нести?

- Ну, не сказать, чтобы особо, но я и не жалуюсь.

- А кто придумал, что ты должен нести её?

- Знать придумала...

- А хотел бы ты просто... Жрать, пить, трахаться!? Срать и ссать, где захочется? Ни кому не служить?

- Конечно хотел бы, но трахаться...

- Эльфы обещали, что и с этим помогут. Они много чего обещали. А я, молодой, беззаботный, только того и ждал!

- Но ведь они же ваш дом возглавили, как мы тут все знаем...

- Возглавили... Обезглавили! Сначала убили всю монаршею семью и их потомков, потом всех дворян, ангелов-рыцарей... Внушили всем, что быть Туртоланом стыдно, потому что это угнетатели себя так величали... И ведь все мы им верили! Потом их императрица Сверлиль присела своей толстой янтарной жопой на трон и приказала нам работать! Делать всё тоже, что мы делали до них... Горбатиться, понимаешь, потому что эльфы так решили! Все они свиньи, Бзо, все дворяне, что эльфы, что не эльфы!

- Согласен с тобой, брат! - прошептал в ответ солдатик и подняв порцию вытяжки громко произнёс, - За смерть всех этих зажравшихся мразей!

.

Глава IV

Герцог блевал. Ангелы-рыцари на привале позади него, столпились вокруг графа Крульдо, с вдохновением излагающего свою песнь:

Справа страшный дракон,

Чёрти прыгают слева!

Вами лишь заклеймён,

О моя королева!..

Сидя в кустах, Тильдо изрыгнул зелёную слизь. Он боязливо оглянулся на рыцарей в лагере, те не обращая малейшего внимания на недуг отошедшего, как будто, по нужде сюзерена, восторженно слушали балладу Крульдо. Герцог изрыгнул ещё, и одновременно с тем испражнился - такою же зелёной слизью. Он решительно не понимал, что за дрянь хлещет в последнее время из его организма, но и лекарю о ней не говорил: ведь узнает лекарь - узнают все! И какой же он будет герцог-консорт, когда каждый плебей осведомится о не лучшем его состоянии? И каждый ангел-рыцарь, стремящийся занять его место, будет строить свои козни, зная, что скоро его амбиции дождутся своего шанса. Молчанье - лучший друг аристократа.

Спешно набросав земли на вонючие лужицы слизи, герцог выпрямился и чеканной походкой вернулся к отряду, где продолжал распинаться граф Крульдо:

Только мысли о Вас,

В этом дальнем походе,

Заставляют дышать

И с ума меня сводят,

Ваших плотных телес

Романтический запах...

- ЗАТКНИСЬ!!! - Не сдержал ярости Тильдо.

- Мой лорд, Вы... бестактны! Когда рыцарь поёт свою балладу, наш кодекс гласит...

- Ещё слово про телеса моей жены и ваша голова, граф, продолжит песню отдельно от туловища!

- Мой герцог, при всём уважении не Вам менять наших древних традиций! Испокон веков благородные рыцари восхищались лишь одной прекрасной девой - своей королевой, и слагали в её честь баллады! И с уважением завидовали счастливчикам консортам, как я завидую Вам, мой лорд! И это должно быть лестно для Вас!

К горлу Тильдо опять подошла мерзкая слизь. Едва поморщившись, герцог сглотнул её так, что ни кто из рыцарей ничего не заподозрил. Отдышавшись, продолжил прения с наглым графом:

- Я сам решу, что для меня лестно, а что нет! Ещё один куплет и эта баллада станет вашим автоэпитафией, граф!

С натянутой ухмылкой, Крульдо презрительно выдавил:

- Будь по Вашему, сир!

Выражения лиц остальных рыцарей так же не выглядели довольными, но герцога в данный момент мало интересовало настроение собственных воинов - он был в ярости! Один лишь, совсем молодой рыцарь Блиндо, казался абсолютно равнодушным к происходящему. Да сир Мольдо, жаждущий битв, куда больше, чем поэзии - он изначально держался особняком от собравшихся вокруг Крульдо дворян, усердно затачивая свои клинки. К нему тут же присоединился отделившийся от общего круга сир Швальдо, заведя какой-то глупый разговор с видом, что они болтают так уже давно, не смотря на полное отсутствие интереса у собеседника.

Откуда-то сверху раздался свист рассекаемого могучим крылом воздуха и на стоянку рыцарей приземлился Гойдо.

- Какие новости, барон? - спешно поинтересовался герцог.

- Не сказал бы, что хорошие, мой лорд. - подойдя вплотную, Гойдо перешёл на шёпот, - Во всяком случае уж точно не для Вас!

- Отойдём. - едва распознаваемо буркнул Тильдо, отводя барона в сторону от места привала. - Давайте без лишних ушей. В замке всё спокойно?

- Так точно, мой лорд, ни каких особо впечатляющих происшествий. Разве что, стражники поймали бродягу в окрестностях...

- Шпион?

- Вряд ли! Хромой доходяга полуживой. Говорит, что друид!

- И что с ним?

- Ожидает Вашего решения, мой лорд!

- Болваны! Я же приказал отрывать головы этим бездельникам-попрашайкам, как только они посмеют нести свою ересь в наши земли!

- Признаться, все мы думали, что Вы пошутили, мой лорд!

- Ах да, я же шут по Вашему!

- Но официальный указ Вы так и не издали...

- Моя жёнушка любительница всякой подобной ереси, вряд ли она бы подписала официальный указ. Поэтому, барон, потрудитесь донести до каждого воина в замке - если им попадётся очередной шарлатан, пытающийся повесить на уши лапшу о своих способностях подчинять силы природы - немедленно умертвить наглеца, не дожидаясь моего личного приказа! Не чего тащить в замок очередную шваль!

- Мой лорд! - Барон склонил голову в знак абсолютного понимания распоряжения своего господина.

- Как там моя драгоценная жёнушка?

Гойдо замялся:

- Жива... Вроде здорова... Наследников Ваших, пока к сожалению  нет, только чернь вот родится...

- Она мне верна?

- Мой лорд, я знаю как трепетно Вы к этому относитесь... Вообщем крепитесь!

- Так и знал! - в порыве досады Тильдо не сдержавшись, изверг мощную струю зелёной дряни.

- Мой лорд, опять эта хворь! - Гойдо подхватил шатающегося герцога.

- Всё хорошо, барон, я в порядке! Ведь Вы ни кому не рассказывали о моём недуге?

- Ни кому ни слова, мой лорд!

- Вот и славно! Только Вам, барон, я могу доверять как себе. Вы мой единственный друг в этом мире.

- Это большая честь, мой герцог!

- Так что моя жёнушка? Кто тот наглец, что посмел прикоснуться к королеве!?

- Лорд-генерал Чпо, сир!

- Старый вояка? Не может быть!

- Я совершенно точно в этом уверен, мой лорд! Когда я зашёл в зал её Величества Матери Народов, Кормилицы Толп...

- Он был там!?

- Да.

- И что, они...

- Нет. Боюсь, я их спугнул. Лорд-генерал вылетел из зала как ядра недотроги из бутона, лишь стоило мне появиться. Ваша жена даже не стала слушать мой доклад о нашем дозоре и сразу принялась оправдываться, что они с сиром Чпо сочиняли какую-то там балладу про то как он убил змия, который оказался в итоге горгульей... Вообщем несла полную ахинею!

- Но ведь всем известно, что сир Чпо евнух!

- Боюсь, что они... Как объяснить, чтобы Вы поняли..? Вообщем они прелюбодействуют несколько нестандартным образом...

- Это как?

- Мой лорд, Вам будет больно это слышать... Королева взяла за привычку принимать молочные ванны. И не вытирать после них своё тело. А старый лорд-генерал, он...

Герцог снова отрыгнул зелёным:

- Замолчи! Не нужно дальше!

- Мой лорд!

- Я в порядке, Гойдо, я в порядке!

- А я всегда считал, мой лорд, что уравнивать отличившуюся чернь в правах с аристократами - огромнейшее заблуждение нашего дома! Чувствуют себя нам ровней и творят, что захотят! Этот старый болван посмел наброситься на меня при выходе из замка! Чуть копьём своим не поранил...

- К лагерю, сир Гойдо! Мы выступаем! Пора покончить со всей этой вакханалией!

Сопровождаемый бароном, герцог вернулся к отряду и тут же отдал команду, расправив свои мощные, хоть и едва позеленевшие от хвори крылья:

- Сир Гойдо, сир Крульдо, сир Пайло, сир Квальдо, Сир Жальдо, сир Швальдо, сир Вайно за мной! Мы летим в замок! Сир Блиндо и сир Мольдо, вы остаётесь нести дозор вдвоём! В случае появления врага на границе, сир Блиндо летит в замок с докладом, а сир Мольдо остаётся наблюдать!

Взмахнув крылами, Тильдо взмыл в синее небо, а вслед за ним потянулась вереница, верных и не очень, крылатых рыцарей-ангелов.

Продолжение следует...

— А ты рассчитывала, что я буду тебе её открывать?

— Там мои документы.

— Там то, что принадлежало отцу. И теперь принадлежит мне.

— Ты ненавидишь меня?

— Я тебя не знаю. — Он отложил планшет. — Ненависть требует знания. Я просто защищаю законное.

— Ты жила с ним семь лет. Я — тридцать два, из них двадцать — не зная о тебе. Когда узнал, он уже умирал. И я узнал, что всё это время он содержал женщину, годившуюся ему в дочери.

— Я не была содержанкой.

— Партнёром без доли в бизнесе, без контракта, без завещания. Удобное партнёрство.