Нанимать персонал одного пола с клиентами(да-да, пожалуй такое можно сделать и для парней), чтобы не смущать тех же самых клиентов, также любой консультант должен реально хорошо разбираться в товаре, и не предвзято относится к клиентам.

По оформлению: теплый свет(А НЕ ЭТОТ СЛЕПЯЩИЙ ГЛАЗА СУПЕР ЯРКИЙ БЕЛЫЙ) создать атмосферу такого плюшевого уюта, перед входом: небольшое место в холле для домашних животных и стойка с вкусняшками для них(несколько позиций для кошек/собак по 30-50 сегодняшних русских рублей) и парой прикрепленных к стене/полу игрушек, а также, отрывные наклейки на кожу/одежду наклейках, какие раньше делали в ТЦ в зонах для детей, где было бы написано/нарисовано смайликом ваше настроение+прикрепленный на цепочке, как в банке маркер, которым ты можешь написать как тебе удобно чтобы к тебе обращался персонал, бесплатные сосательные конфетки на кассе и там же всякие полезные вкусняшки(которые уже платные), подарочные сертификаты и упаковки. Не стандартное расположение полок рядами, а с каким-нибудь изгибом или чем-то подобным, меньше угловатых форм. Возможно несколько забавных/поддерживающих надписей.

Ну что думаешь, пикубушник?

Заранее извиняюсь за такое огромное количество тегов, мне хочется чтоб, как можно больше людей увидели это))

Говорят, раб мечтает не о свободе, а о собственных рабах. Однако, есть и такие люди, которым не очень нравится идея прямого или косвенного насилия над другими людьми. Они уверены, что жизнь – это игра с ненулевой суммой, и, чтобы жить лучше, можно не тыкать в соседа острой железной палкой, а взяться с ним за руки и прокладывать путь вперед совместными усилиями.

Как бы ни казалось снаружи, на самом деле таких людей абсолютное подавляющее большинство. Можно сказать, что это эволюционное свойство, имманентное, то есть изначально присущее, человечеству как биологическому виду. Мы добрые, и это антропологический факт. Увидеть этому подтверждение очень просто – достаточно посмотреть вокруг, на друзей, детей, родителей... Однако, доброта бывает избирательной. И даже очень сильно избирательной. И не все индивиды стремятся к чистоте своей совести и своих поступков, об этом тоже нельзя забывать.

Идея всеобщего добра и взаимопомощи живет с людьми с незапамятных времен, однако, повторюсь, нередко она бывает избирательной. А потому мы обратимся к первому опыту воплощения на практике идеи абсолютного добра без каких-либо ограничений. То есть к христианству.

Изначально в разных религиях древности функционировали те или иные идеи добра, выросшие напрямую из прямой необходимости выживания общины. Убийства соседей, воровство, обман – всё это не очень хорошо сказывается на выживании коллектива. Поэтому маркируется как зло. Собственно, потому мы и добрый вид – злобные коллективы, которые были недобрыми внутри группы, самоистребились, а те, которые были недобрыми снаружи группы, озлобили соседние коллективы и были аннигилированы методом пенетрации наконечника копья в черепную коробку. Поэтому до неолитической революции и создания сначала производящего хозяйства, а потом и государства и религии, дожили только более-менее добрые.

Но как же быть с выборочностью добра? Если внутри коллектива имманентность доброты не подлежит сомнению (нет зла в сторону «своих»), то вот между коллективами всё совсем непросто. Другой коллектив может быть конкурентом, то есть напрямую угрожать выживанию собственного коллектива, что неприемлемо. И тогда в дело вступает рождение цивилизации и образование развитых родоплеменных обществ. Род, племя, союз племён, а уж тем более государство – это огромное множество различных коллективов, которые выстраивают горизонтальные связи и тем самым расширяют круг «своих». Иными словами, конгломерат коллективов выступает внешним фактором, который размывает целостность каждого коллектива в отдельности и тем самым распространяет внутреннюю имманентную доброту на всё более широкий круг народонаселения.

Логика развития гуманистической и цивилизационной мысли закономерно привела к созданию новой философской картины мира, выраженной в первую очередь в религии.

Наиболее ярко идеи добра и зла были обозначены в иудаизме, зрелой цивилизационной религии нового типа, вышедшей за пределы родовых верований. Воля Бога – это закон. Соблюдение закона – добро. Несоблюдение закона – зло. В рамках общины мораль была четкой. Но насчет чужаков, иноверцев, захватчиков, нарушителей закона? Вот тут уже не всё так благостно. А потому через некоторое время, в 30-е годы нашей эры, от иудаизма откололось радикальное течение, которое чуть позже оформилось в христианство.

Ключевым изобретением христианства, которое и позволило ему победить в итоге синкретическую веру Римской империи, а потом стать доминирующей религией в мире, стала новая концепция. В иудаизме Бог есть Закон. В христианстве Бог есть Любовь. Различие в том, что закон применяется к тем, кто хочет его соблюдать. А любовь – ко всем. Без ограничений. Нет ни эллина, ни иудея – вот его изобретение. Не нужно мучительно раздумывать, убить человека или пожалеть, исходя из его иноверности или чужестранчества или просто подозрительной внешности. Ответ всегда один – пожалеть. Неудивительно, что раннехристианские общины, где в самом прямом смысле всё было общим, оказались живучее тараканов и к IV веку н.э. перешло из категории преследуемых маргиналов к категории официальной государственной религии.

Что, впрочем, разрушило изначальный посыл на практике. Но не будем об этом.

К чему это всё? А к тому, что коммунистическая идея родилась одновременно с главной европейской религией, а не была создана в XIX веке. То есть по большому счёту, стремление к коммунистическому идеалу присуще абсолютному большинству людей с самого рождения и до самой смерти в любой эпохе, это наше имманентное эволюционное свойство.

Коммунизм – это желание добра и свободы в самом прямом смысле, это его изначальный посыл, который однозначно повторяет христианский, но с отделением от непосредственной религии.

На практике всё немного сложнее, но мы говорим о базисе, о центральном смысле и центральной задаче.

ЗАЧЕМ ЕМУ БРОДИТЬ ПО ЕВРОПЕ

Капитализм, триумфально разгромив центральные основы феодального уклада в XIV-XVI веках, то есть выиграв коммунальную революцию и Реформацию, начал неизбежное отрицание и старой философской модели, безраздельно царившей в Европе. Божественное право на власть! В феодальной лестнице не было человека, над которым не было бы начальства, то есть сюзерена. Даже король не был сам себе царь и государь – он являлся вассалом Бога, что парадоксальным образом роднило его и с рядовым рыцарем, и даже с крестьянином.

Но ничего не вечно, и догматическая христианская модель мышления (в первую очередь католическая, так как мы говорим о Западной Европе), в немалой степени подорванная и альбигойским взрывом, и утратой церковного авторитета, к XIV-XV веку окончательно треснула. Великий западный раскол, трое пап одновременно, гуситы, бушующие ереси и яростная инквизиция...

Шаг за шагом, и после тезисов Мартина Лютера, опубликованных в 1517 году, эта философская модель начала быстро разваливаться на части. Капиталистические отношения стремительно набирали обороты, порождая протестантизм всевозможного толка, от умеренного учения Лютера до радикального кальвинизма.

И тем не менее, миллионы людей, так или иначе находящиеся в угнетённом и принуждённом состоянии, или же озабоченные вопросом неравенства в обществе, задавались бессознательно проблемой нехватки смысла в продолжении своего существования. Яркий пример – Томас Мор, подаривший нам в 1516 году «Утопию». «Где есть частная собственность, там вряд ли возможно, чтобы общество управлялось справедливо». Удивительно прорывная мысль для XVI века.

Однако, не стоит забывать, что процессы разложения старой формации – штука очень неспешная. До мануфактурной промышленной революции XVI-XVIII веков феодализм разлагался потихоньку, а товарное производство было сосредоточено в цехах, которые функционировали не по законам получения прибыли, а по законам поддержания себя в обществе. Мануфактуры же породили промышленное отчуждение труда в невероятных и централизованных масштабах, что немного раздражало их работников. Но тогда проблема еще не стояла слишком остро, хотя дискурс насчёт несправедливости самого устройства промышленного производства нарастал.

И тут словно взорвалась бомба! В 1712 году Томас Ньюкомен изобретает паровой двигатель – индустриальный и мобильный преобразователь энергии, который не зависит от воды, ветра и человеческих мышц, а в 1769 году Джеймс Уатт дорабатывает конструкцию и рождает удобный и пригодный для любой работы двигатель своего имени. Это позволило наращивать промышленное производство в масштабах, немыслимых для эпохи мануфактур. С этого момента капитализм окончательно разбивает последние оковы феодализма и становится доминирующей формацией.

Впрочем, не в двигателе едином дело. Мануфактуры тоже неплохо подходят для формирования тех самых двух классов – пролетариата и буржуазии. И вот уже в 1790-х годах во Франции, где двигателей Уатта почти не было, на волнах Великой Французской революции, снесшей феодальные пережитки, появляются антикапиталистические и раннесоциалистические идеи.

Почему? Да потому, что разрушение старого уклада повлекло за собой разрушение и старого сознания. Чем обосновать тот факт, что рабочий, трудящийся в нищете по 14-16 часов до голодного обморока, всё никак не улучшает свою жизнь, а хозяин мануфактуры, шахты, фабрики постоянно богатеет и вкусно кушает, ездит на приличном дилижансе и имеет роман-с с миловидной дворянкой? Божественного феодального права больше нет, Смита читали многие из интеллектуалов, но не все согласные. К тому же, во Франции до революции были жутко популярны идеи Руссо и Вольтера, которые видели в свержении монархии возможность создания общества всеобщего равенства.

Но революция родила не равенство, а буржуазное угнетение, подавление региональных настроений и якобинский террор.

Итак, в 1796 году французский деятель Франсуа Ноэль Бабёф организовал Заговор Равных – ячейку идеалистов для свержения Директории (которая сама только что организовала Термидорианский переворот) во имя общества без капиталистической частной собственности на средства производства, но был арестован и казнен с помощью гильотины.

Чуть позже Анри Сен-Симон своими трудами («Письма женевского обитателя» 1802 г, «О промышленной системе» 1821) разовьёт мысль о добровольной кооперации и ассоциации производителей, которые во благо науки и инженерии отринут эксплуатацию человека человеком и примирят расколотое общество.

Еще один французский писатель, Шарль Фурье («Теория четырех движений» 1808 г), придумает модель «фаланстера», самоуправляющегося дворца, в котором живет коммуна (фаланга), а труд является не необходимостью для выживания, а добровольной потребностью и страстью.

Вильгельм Вейтлинг («Гарантии гармонии и свободы» 1842), Огюст Бланки (революционер и заговорщик), Пьер-Жозеф Прудон («Что такое собственность?» 1840)...

Всех их (и многих других) объединяло одно: они жестко и справедливо критиковали сложившиеся капиталистические отношения.

Но также не могли чётко обосновать корень зла.

Отдельной фигурой стоит Роберт Оуэн, создатель «фордизма» задолго до самого Форда. Роберт Оуэн был буржуа, владельцем прядильной фабрики в Шотландии (Нью-Ланарк). Но от огромного числа конкурентов его отличали радикальные взгляды. Он поднял зарплаты, сократил рабочий день до 10,5 часов, запретил у себя труд детей до 10 лет, построил для рабочих жильё, школу, больницу, даже детский сад, при этом товары первой необходимости покупал у других промышленников оптом и продавал их своим рабочим в розницу без наценки. В общем, занимался полным абсурдом в чистой капиталистической логике своего времени. Разорился ли он из-за таких трат? О нет! Его фабрика выстрелила вверх ракетой, потому что в Нью-Ланарке рабочие трудились усерднее, продуктивнее и чище, а также не организовывали бунтов и забастовок, да и банально реже болели и увольнялись.

Деятельность Оуэна вызывала у социалистических мыслителей резонный вопрос: почему, если доброта и справедливость так выгодны, везде нет множества Оуэнов? Ведь если дело в частной собственности, то Оуэн нарушает все законы логики. Значит, проблема в чём-то другом.

До Маркса на этот вопрос никто не смог вразумительно ответить.

Итого, как мы видим, к 1848 году призрак коммунизма действительно бродил по Европе, однако до выхода в свет «Капитала» (1867) оставалось ещё долгое время.

ИЗОБРЕТЕНИЕ МАРКСИЗМА

Марксизм в своей диалектической научной природе родился не из озарения гения, хотя без гениальности одиночки не обошлось.

Дело в том, что историческая наука, которую мы знаем, до середины XIX века имела весьма смутные очертания. Не было ещё развитой археологии, нужной методики, критического анализа нарративных источников, а сами источники пылились по тысячам библиотек и нередко даже не были переписаны или перепечатаны, не то что переведены. Поэтому исторические труды до второй половины века революций выглядят... специфично. Например, незабвенная «История государства Российского» пера Николая Карамзина (1818), легендарный и титанический труд, который, однако, является литературно-философским высказыванием, то есть нарративом, основанном на древних летописных нарративах. Но в те годы именно это и было исторической наукой, породившей впоследствии действительно НАУКУ об истории.

И самой знаменательной вехой в создании исторической науки в её научном виде стало применение в анализе исторического материализма. Маркс своими трудами вытащил на первый план исторический материализм, и теперь вся наша историография основывается на этом незыблемом и научном принципе «никогда не верь рассказанному». Потому что нарративный источник наверняка обманывает, хотя бы из-за ограниченной картины мира у автора.

Таким образом, марксизм – это критический анализ капиталистической эпохи с помощью исторического материализма, диалектики, а также здравого смысла. Отличается дотошностью, разбором средних величин и моделей, а не частных, и, разумеется, занимательными выводами из этого анализа. Не более того.

Но разберемся поподробнее.

Что такое исторический материализм? Зачем нужна диалектика? И почему именно такие выводы? К тому же, если марксизм – наука, то откуда предсказания и почему они не сбылись?

Исторический материализм – это способ познания истории, опирающийся на материалистическое понимание социальных и экономических процессов, а также на диалектичность их развития.

Итак, истмат полагает, что структура общества состоит из базиса (способа производства материальных благ и исходящие из этого классовые структуры) и надстройки (политических институтов, культурных установок, общественного сознания), которые неразрывно сосуществуют в диалектическом единстве и взаимно влияют друг на друга. Поэтому, чтобы понять тот или иной исторический процесс и дать ему определение, нужно проанализировать не просто видимую надстройку (как живёт общество), но и скрытый базис (за счёт чего живёт общество).

Истмат утверждает, что базис определяет надстройку, однако и надстройка определяет базис. В таком случае непонятно, где находится первопричина, и тогда на помощь приходит диалектика.

Нет первопричины. Круг не имеет начала, а яйцо и курица появились не последовательно, а одно из другого и другое из одного.

Следовательно, базис и надстройка дополняют друг друга, словно инь и янь. Однако, оба они не соответствуют друг другу идеально. Развитие культуры, мысли, технологий, демографические изменения трансформируют базис шаг за шагом, а изменение базиса влечёт за собой и изменение надстройки. Таким образом, развитие в итоге ведёт к отрицанию – старый уклад сменяется новым. Улучшаясь с каждым шагом, в итоге исчезает. Это и есть диалектика развития.

Другими словами, научность историко-материалистического подхода заключается в том, что он требует копать до самого дна, анализируя развитие любого общества целиком, а не исходя из упрощенных нарративных паттернов. Он отвечает на вопрос «по каким причинам в данном обществе сложились именно такие отношения и способы производства материальных благ»

А теперь обратимся к выводам из теории Маркса.

Как и любой учёный, Маркс выдвигает рабочие гипотезы, основываясь на известных ему экспериментальных данных. Он знает, что есть формации – вехи в развитии базиса и надстройки (в первую очередь базиса из-за большей его инвариантности) – и что в результате диалектического развития происходят смены формаций. И делает вывод: современное общество так же преходяще, как и предыдущие. И ставит во главу угла довольно закономерный и желанный ориентир – коммунистическая формация. Если проще, гипотеза заключается в том, что формации меняются и что следующей формацией будет коммунизм.

Главный критерий научности: фальсифицируемость. Прямое прочтение марксизма даёт нужную фальсифицируемость – есть экспериментальные примеры смены формаций (гипотеза доказана в первой части), поэтому формация точно сменится, а если же смена формации породит не коммунизм, а иное устройство общества, тогда гипотеза о коммунизме будет опровергнута.

На сегодняшний момент базис капиталистической формации остаётся неизменным: наёмный добровольный труд и товарное производство материальных благ. Когда труд перестанет быть наёмным, а блага перестанут быть товарами, тогда можно будет говорить о смене формации.

Подведём итоги: марксизм (в широком понимании, как исторический материализм) стал прорывным изобретением в исторической науке для анализа любых человеческих обществ от палеолита до наших дней, а также выдвинул некоторые гипотезы, основанные на имманентной внутренней доброте человеческого вида и расширении её границ в процессе создания и развития цивилизации.