Актовый зал школы имени Пушкина.

На сцене сменялись привычные номера: кто‑то отчаянно пародировал поп‑звёзд, кто‑то выдавал плоские шутки с нарочитым смехом в конце. Чаще всего, зал взрывался хохотом – особенно первые ряды, где сидели старшеклассники. Учителя же, те кто сидели в зале, и те, что выстроились вдоль стен, морщились, переглядывались, а директор Семён Козловский, недовольный, то и дело поглядывал на часы.

И вдруг – тишина.

На сцену вышел Скелет‑Дмитрий. Вышел не спеша, с той особой выправкой, что бывает только у тех, кто помнит, как стоять «смирно» по уставу. Он занял центр. В зале возбуждённо зашептались: что ещё придумает этот странный робот‑подросток с холодными металлическими суставами и глазками …

Любопытство в зале ощущалось уже физически. Ещё секунды, две, и …

– Поёт Муслим Магомаев, – произнёс Скелет ровным, почти ритуальным тоном.

В задних рядах две девчонки – Дарья и Вика, обе в клетчатых юбках и с пирсингом в носу – недоумённо переглянулись.

– Это чё, турецкий певец? – шёпотом спросила Дарья, нахмурив подведённые брови.

– Вроде русский … но кто это?

‑ Встал, как космонавт! – добавила Дарья.

Девчонки обменялись вопросительными взглядами.

Скелет‑Дмитрий замер. Его поза вдруг изменилась. Плечи расправились, голова чуть приподнялась, взгляд устремился вдаль. Он словно видел не задник сцены, а бескрайние просторы. И тогда раздался голос. Не его. Голос, который знали все. Голос, от которого у целого поколения замирало сердце, наворачивались слёзы. Голос легендарный; такой, что вызывал обожание от маленьких детишек до старцев; такой, с которым росли, жили и любили.

‑ «Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома»

Зал оцепенел. Учителя, только что ворчавшие на безвкусные номера, вдруг изумлённо выпрямились. Директор, до этого нервно теребивший край пиджака, медленно опустил руку, и в его глазах что‑то дрогнуло. Некоторые из взрослых вдруг посмотрели на стулья под собой ‑ те будто начали вибрировать от желания спеть!

Скелет пел, и казалось, не имитировал, а жил этой песней. Каждый оттенок, каждая пауза, каждое вибрато, всё было тем самым гениальным, от которого мурашки шли по коже; тем самым – вселенским. А когда зазвучал припев, произошло нечто колоссальное.

Первая поднялась учительница литературы, пожилая женщина с седыми кудрями и в очках с толстой оправой; лёгкая дымка застлала линзы, словно само дыхание чувств коснулось холодного стекла. У неё задрожали пальцы, испачканные мелом, но она не замечала этого, сжимая плечо соседа. За ней вскочила другая, она всхлипнула, вытерла угол глаза и тихо, сначала неуверенно, а потом всё громче, подхватила:

‑ «Надежда – мой компас земной, а удача – награда за смелость»

За ней запела завуч, потом ещё одна учительница, потом директор, и заражение пустилось по залу. Теперь творилась некая магия, но идущая от души, и эта мощная и тёплая энергия вызывала у подростков ощущение некого сна; им мерещилось, что всё в тумане. А взрослые вставали, обнимали друг друга за плечи, пели, и в их глазах была не просто ностальгия, а горечь и радость одновременно. Они видели не робота и не скелета с металлическими суставами. Они видели самого Магомаева. Те школьники в первых рядах, которые ещё пять минут назад хихикали над пошлыми шутками, продолжали смотреть на сцену с растерянностью, почти страхом. Эти стены зала … они будто давили на них своей торжественностью; их колени предательски дрожали, отбивая едва слышную дробь по паркету. И только Борис Макаров созерцал Скелета, ‑ ему вдруг показалось, что за Скелетом простирается синее море, далёкое‑далёкое; а быть может это ни море, быть может это синие московские метели и милые усталые глаза москвичей, с которыми Борис вдруг ощутил связь? Он один во всём зале смотрел на сцену с немым восхищением, словно этот инопланетный зов был единственным, что он по‑настоящему ждал услышать; и теперь образы сами наполняли и окутывали его, словно обнимали; его зрачки расширились, жадно впитывая каждое вибрато. А для остальных же воздух стал липким и тяжёлым, будто из него выкачали весь кислород. Каждая секунда здесь ощущалась как кража их собственной жизни. Для них это был чужой мир, чужая музыка, чужие эмоции.

– Чё они так взбесились? – прошептал кто‑то из младшеклассников.

– Это же просто песня ... – добавила девочка с розовыми прядями в волосах.

‑ Муслим. ‑ крикнула уборщица, ворвавшаяся в актовый зал, и её глаза будто с обожанием выхватили легендарный смокинг и бабочку, уносящие её в другую жизнь через ту синеву за раздвинутыми на сцене руками, которая тянула теперь магнитом её щётку‑смётку. Совсем вблизи от неё сидела Екатерина Гусева, которая то зажималась, пытаясь укрыться от всеобщего безумства, то легонько и тихонько улыбалась, чувствуя, как сердце бьётся сильнее, как рука сама прижимается к груди, и как тот голос из прошлого проникает ей ни просто внутрь, а в самую душу, волнуя всё её существо.

Сцена уже жила своей жизнью. И что за праздник стоит? Что за жизнью запахло, которой мы не живём и не жили? А учителя пели, ‑ и не просто пели, а праздновали, будто только что стали самыми нужными, самыми ценными и любимыми в мире. Неужели они так быстро забыли слово – «училка»? Да, кажется, забыли. Во всяком случаи, воздух буквально гудит от победы, и все лишь дружно обнимаются. Их голоса, сливаясь с голосом Скелета‑Дмитрия, наполняют зал чем‑то большим, чем музыка; чем‑то великим; тем, чего теперь уже нет!

А директор Козловский уже буквально летел между рядами, не разбирая дороги, с лицом, налитым густым, багровым восторгом. Он не просто бегал, а совершал какие‑то неистовые, пружинистые прыжки, рассыпаясь в поздравлениях перед учителями. Он тряс их руки, кивал, сиял, и во всем его облике читалось торжество триумфатора.

Это была память. Память о времени, которое уже не вернуть, о голосе, который когда‑то объединял миллионы. О чувстве, которое сейчас, казалось почти забытым. И только Скелет стоял, неподвижный, как памятник, как мост между эпохами; и пел. Да пел так, что стены, казалось, оживали от силы этих звуков, от силы той самой «Надежды».

Как заведённая карусель, учителя носились к кабинету директора, один за другим, одна за другой, и так, будто сам Козловский был виновником этого безумного побега. А Козловский никак не мог усидеть за своим массивным столом, и с каждой секундой его лицо всё сильнее заливалось фирменным его багрянцем ярости.

– Куда побежали‑то?! – громовым голосом взревел Козловский, ударив кулаком по столу.

– А чёрт его знает, – ответила одна из учительниц, нервно поправляя очки. – Орали про какой‑то «МакДак».

– Тут недалеко этот Макдональдс, – вставил другой учитель, осторожно заглядывая в лицо директора, будто ожидая молнии.

– Знаю, знаю! – рявкнул Козловский и вскочил со стула. – Куда ещё?! Конечно, в этот проклятый Макдональдс!

И весь на нервах, не зная куда себя деть, директор вытолкнул сам себя из кабинета, и в коридоре его глаза поймали перепуганного Прыщавого, и директор угрожающе надвинулся на охранника и повис над ним, как над главным виновником; тот, предчувствуя бурю, загнал себя в угол изо всех сил, и лишь осторожно пролепетал:

– Они ... они бы по мне пробежали.

– А, хорошо бы! – выпалил Козловский. И тут же, пытаясь спрятаться от собственного гнева, резко развернулся и снова ворвался в кабинет.

В следующие минуты Козловский кружил по кабинету и представлял себе устрашающий звонок из Министерства. Взгляд директора то и дело цеплялся за портрет Пушкина, будто искал у классика совета. Но Пушкин молчал. Ещё пару кругов и мрачного танца с отбиванием такта ботинком по паркету, ‑ и нервы Козловского не выдержали. Он резко остановился и прогремел:

– Ну сейчас я им устрою!

В этот момент в кабинет вошла завуч, она остановилась на пороге, ожидая от директора каких‑то решений.

– Посидите здесь, – бросил Козловский, и вылетел из кабинета с такой скоростью, что чуть не сбил завуча с ног. Женщина проводила его удивлённым взглядом, ‑ «Он что, всерьёз собрался гоняться за подростками по городу?»

И вот, словно маленький, круглый, пылающий колобок, директор вылетел из школы. Он даже не удосужился схватить пиджак, ‑ только белая рубашка и галстук, ‑ и Козловский помчался к машине, бормоча под нос угрозы. Он завёл машину так, будто собирался не просто ехать, а штурмовать крепость.

На мгновение директор обратил внимание на чересчур солнечную погоду; лучи солнца издевательски играли на асфальте, будто насмехаясь над его гневом, и будто пытаясь успокоить его. Но нетушки, это не могло смягчить его ярость, ‑ ни солнце, ни подростки, ни Макдональдс, ‑ его окончательно довели. Козловский чувствовал, что всё это – часть какого‑то заговора, и который он намерен разрушить любой ценой. И он напористо и торопливо вдавил педаль газа и поехал, нервно барабаня пальцами по рулю. И теперь, пока он мчался к тому ближайшему Макдональдсу, в голове уже разыгрывался целый спектакль: вот он входит в заведение, решительно проходит к центру этого обеденного зала, и оглушает весь этот чёртов праздник своим голосом: «А ну, марш в школу!». Эта воображаемая картина доставляла сейчас Козловскому настоящее ублаготворение, и он ясно рисовал себе то, как подростки испуганно, с проигравшим видом переглядываются, и как их щёки заливаются классическим румянцем от стыда. «Да, они ещё узнают, что за ними пришёл не просто директор, а сама школа!». И при этом Козловский чуть‑чуть тревожился, ‑ «а вдруг они не в самом этом ресторане? Вдруг носятся снаружи и вокруг этого Макдональдса? Тогда придётся орать на всю улицу?».

И внезапно, Семён вырвался из своих картинок в голове, и мысли улетучились. Глаза поймали сияющую, золотую букву «М», ‑ она будто ослепила Козловского золотым лучом. Директор начал тормозить, и почему‑то в лёгком сначала замешательстве, с хаотичными, почти неосознанным движениями рук, будто там висела не арка, а какой‑то неопознанный объект. Что‑то неожиданно вмешалось в его бурную внутреннюю драму и немного выбила почву из‑под ног. Тот солнечный луч, ‑ он отразился от золотой арки и ударил ему в глаза, ‑ и Семён медленно остановил машину. В следующий момент, перед Козловским, кроме арки, раскрылось небо: небо бескрайнее, ослепительно синее, и оно не было где‑то там, вдали, ‑ нет, оно было здесь, прямо перед глазами. Оно огромное, манящее, словно приглашает забыть обо всём и просто улететь.

Козловский вышел из машины. Порыв ветра ударил в лицо. Он взметнул галстук, заставил рубашку заиграть, как парус. Директор замер так, будто впервые за долгое время по‑настоящему ощущая жизнь. Воздух ощущался теперь не давящим на его коже, а наполненным светом, движением, свободой. И тут уши Семёна уловили шум где‑то там ... это был смех, очень весёлый и беззаботный, и доносился из «Макдональдса»; и этот звук разорвал хрупкую магию момента, но не смог полностью вернуть Козловского к реальности. Козловский с трудом оторвал взгляд от золотой арки, от светло‑голубого неба и от солнечного луча, который, казалось, специально дразнил его, танцуя на границе зрения. Луч будто целовал его в лицо – то самое лицо, которое всего пять минут назад пылало от злости.

И послышались сигналы автомобилей. Но они сейчас раздавались где‑то далеко, как тревожные крики чаек. «ты чего встал?» ‑ уже орал кто‑то из окошка. Но Козловский уже не слышал. Он стоял прямо, как монумент, такой непоколебимый, будто застывший во времени, и казалось, его душа уже унеслась туда вдаль, оставив тело сторожить этот странный рубеж между реальностью и видением.

А потом, взгляд Козловского приковал пруд! Это была прекрасная зеркальная гладь, в которой отражался золотой силуэт «Макдональдса». И солнечный луч, теперь скользнувший по воде, превратил это отражение в ослепительную вспышку, ‑ и тогда время растворилось. В тот самый миг, когда отражение «Макдональдса» дрогнуло, перед глазами Козловского возникло нечто, что Козловский ни сразу осознал: это был гигантский зелёный Дуб! Да‑да, это был огромный массивный ствол, держащий на себе густую крону. И теперь листья, как резные изумруды, играли на том ослепляющем солнце, создавая кружевную тень. Это же невозможно: что это, игра уставшего разума или дверь в иной мир?

Тут тело директора наполнилось невесомостью, и почувствовал он, как вдруг утратил связь с гравитацией. И наступила лёгкость, ‑ невероятная лёгкость от пронзительной гармонии этого видения. Макдональдс исчез, остался только Дуб. И всё ещё уши Козловского улавливали смех и весёлые возгласы. Он узнавал голоса своих учеников и Скелетов, ‑ они кружили где‑то возле Макдональдса. Но теперь, для директора эта суматоха превращалась в волшебный хоровод у подножия дуба. Их отражения плясали на поверхности пруда, а шум города теперь будто слился с ними в единую симфонию. А потом у Козловского дрогнул глаз: чья‑то влажная ступня пересекла всю картину. «Это что, огромная нога, больше самого Макдональдса?». Но нет, ‑ это была всего лишь ножка Вики, фанатки «Тату», которая сейчас была без подруги, и решила помочить ноги в пруду; она наслаждалась моментом.

А видение Козловского не рассеивалось, а более того, трансформировалось, ‑ и Вика в своём школьном наряде плавно превратилась в русалку. Да, настоящую русалку, с длинными струящимися волосами и загадочной улыбкой. Теперь она уже не сидела у пруда, а словно висела и нежилась где‑то на ветвях зелёного дуба, будто парила в них. А сам же пруд превратился уже в легендарное Лукоморье!

Реальность уже полностью теряла свои границ; Козловский уже ни на шутку закружился, но чудом сохранял равновесие, и будучи в этом водовороте образов, он не сопротивлялся, пока ощущения становились всё более яркими и осязаемыми. Затем он рискнул и оторвал взгляд от пруда, в котором созерцал отражение «Макдональдса» и Вики, и поднял глаза. И тогда он увидел полную картину. У огромного, прекрасного зелёного дуба творилось нечто невероятное: там ветви шептались между собой, и листья переливались всеми оттенками изумруда, а в кроне мелькали тени, и не просто птицы, а сказочные существа, словно охраняющие этот волшебный мир. И время окончательно растворилось, позволяя Козловскому впитывать каждую деталь этого чуда. Теперь он стоял на грани двух реальностей, не в силах, и не желая, вернуться в привычный мир. Здесь, в этом мгновении, всё обретало смысл: смех учеников, солнечный свет, рябь на воде, ‑ всё становилось частью великой сказки, в которой каждый мог найти своё место, и даже строгий директор школы. Перед Козловским развернулась дикая, но удивительно гармоничная картина: там леший бродил у дуба зелёного, и избушка на курьих ножках стояла без окон и дверей, а тридцать витязей прекрасных чредой из ясных вод выходили.

Директор не нашёл в себе сил даже тряхнуть головой, чтобы развеять наваждение, и напротив, дрожь пробегала по его телу, словно электрический разряд, настолько завораживающим был этот хаос. Всё здесь существовало в удивительном единстве, ни одна деталь не мешала другой, а лишь дополняла, создавая цельную картину, и Козловский чувствовал, как его внутренняя суть рвётся туда, вперёд, желая окунуться в этот волшебный мир и стать его частью. Взору директора уже открывалась целая повесть, ‑ где в темнице тужит царевна, а бурый волк верно служит ей; где ступа с Бабою Ягой, бредёт сама с собой, растворяясь в дымке сказочного тумана.

"Ай да Семён, ай да сукин сын!" – послышалось в ушах Козловского, и послышалось так, словно кто‑то невидимый восхитился его несопротивляемости в этот невероятный миг, в эту секунду, которую Козловский растянул, и тем самым будто открыл себе дверь в вечность.

Да, вот оно, «У лукоморья дуб зелёный», прежние размышления Козловского! Или же – «У пруда Макдональдс жёлтый».

И вдруг случилось прикосновение: что‑то мягкое, тёплое и пушистое скользнуло по плечу Козловского; оно обвило его шею, словно лаская. Это был Кот учёный! Мифический зверёк кружил вокруг директора, будто убаюкивая его. И когда ласковый хвост кота скользнул по рубашке Козловского, то директор сильно вздрогнул от неожиданности и подпрыгнул на месте, и тогда ....

Тогда, вместо пушистого Кота учёного, он заметил чью‑то руку, грубо расшатывающую его плечо. Обернувшись, Козловский столкнулся с разъярённым лицом мужчины, видимо армянской национальности, который с агрессивным возмущением в голосе прокричал:

– Ты чего встал как пень? Смотри, дорогу закрыл, Ара!

Козловский, на вид словно очнувшийся от глубокого сна, тут же бросился к машине. Движения были резкими, почти автоматическими: он быстро завёл автомобиль, чуть поехал и припарковал его где‑то подальше от пруда, освобождая путь машинам, которые сигналили уже несколько минут. Затем, откинувшись на спинку сиденья, Козловский попытался отдышаться. Но даже с закрытыми глазами он всё ещё видел перед собой тот волшебный мир. Его разум отказывался отпускать видение

Когда же директор наконец открыл глаза, заморгал и вновь уставился туда, в сторону волшебства, то увидел, что сказка рассеялась. Перед ним вновь предстала реальность: вместо величественного дуба, он увидел привычный «Макдональдс» у пруда; вместо русалки, сидящей на ветвях, теперь школьница Вика, беспечно сунувшая ноги в воду и наслаждающаяся тёплым солнцем; вместо тридцати витязей ‑ подростки, довольные и сытые, вышагивающие из Макдональдса; вместо лешего – старый бездомный алкоголик, который еле передвигается, жадно поглядывая в сторону заведения; вместо Бабы‑яги – старуха‑пенсионерка, на ходу, злобно подсчитывающая последние копейки, и презрительно бросающая взгляды на «Макдональдс», бормоча проклятия себе под нос. И избушка на курьих ножках теперь превратилась в небольшой гаражик для автомойки; а темница с царевной обернулась скромным жилым домом, где красавица со скучающим видом, прислонившись на подоконник, глядит из окна, а рядом с ней высунулась мордочка домашней собаки.

Последним, что заметил Козловский, была весёлая суета у пруда: там Скелеты, хохоча, бежали к воде, а за ними мчались Борис Макаров и Вова Савельев, и в следующий миг все они с громким смехом прыгнули и врезались в зеркало пруда, взметнув фонтан брызг.

Козловский медленно завёл машину. Движения его были осторожными, почти бережными, будто он боялся потревожить остатки волшебного сна. Он аккуратно развернул автомобиль и поехал обратно.

Комната размером примерно шесть на восемь метров казалась ещё меньше из-за низкого потолка и серо-зелёного цвета стен — специальная краска, поглощающая свет, чтобы не слепить глаза при долгом чтении под светодиодными панелями. Свет здесь не менялся никогда: ни тёплого закатного оттенка, ни мягкого утреннего — только постоянный, холодный. Хирургически точные 4000 кельвинов, как скальпель, которым вскрывают не рану, а саму идею темноты.

Вдоль дальней стены тянулся металлический стеллаж — шесть полок, каждая прогнулась под тяжестью учебников и распечаток, сложенных в стопки с маниакальной аккуратностью. Большинство страниц давно пожелтело: бумага впитывала влагу быстрее, чем рециркуляторы успевали её забирать, и текст на некоторых листах расплывался, буквы теряли контуры, словно слова пытались сбежать с поверхности. Учебники были потрёпаны так, как могут быть потрёпаны только книги, через которые прошли сотни рук — корешки истончились до нитей, обложки залоснились от прикосновений. На нижней полке стояли три толстых тома «Основ ядерной физики» Иродова — единственные книги, к которым никто не прикасался без крайней необходимости. Их берегли, как реликвии. Потому что перепечатать было не на чем и некому.

В углу — вентиляционная решётка размером с ладонь взрослого мужчины. Из неё доносился низкий, едва уловимый гул — басовая нота, которая не прекращалась ни на секунду вот уже три десятилетия. Дыхание бункера. Дыхание спящего гиганта, в чьём каменном чреве копошились восемьдесят четыре человеческих существа, как бактерии в кишечнике левиафана. К этому звуку привыкали, как привыкают к собственному сердцебиению, — его переставали слышать, но стоило ему измениться хотя бы на полтона, и каждый обитатель Анклава вздрагивал, как вздрагивает спящий от внезапно наставшей тишины.

Запах — старая бумага и лёгкий привкус озона от бактерицидного генератора, работавшего непрерывно. Озон убивал споры плесени, которая была здесь не просто неприятностью, а врагом — тихим, терпеливым, невидимым. Плесень пожирала бумагу. Бумага хранила знания. Знания — единственное, что отделяло Анклав от пещеры дикарей.

Молодой человек среднего телосложения сидел за столом — единственным в комнате, привинченным к полу четырьмя болтами, — слегка сгорбившись. Не от усталости, а от привычки: потолки в бункере были рассчитаны на средний рост шестидесятых годов прошлого века, и любой мужчина выше ста семидесяти пяти сантиметров вынужден был чуть сутулиться, проходя через дверные проёмы, пока это не въедалось в позвоночник, как ржавчина в сталь.

Русые волосы средней длины, зачёсанные назад, чуть жирные у корней — частое мытьё было непозволительной роскошью. Два литра воды на человека в сутки — на всё: питьё, гигиену, бритьё. Бритьё требовало воды и лезвий. Лезвия требовали стали. Сталь требовалась инженерам. Поэтому короткая, аккуратно подстриженная растительность покрывала его угловатое лицо — не по моде прошлого мира, а по экономике нового. Лицо это ещё не успело обрасти морщинами, но уже утратило мягкость юности — как утрачивает мягкость глина, побывавшая в печи. Карие глаза, спокойные, почти неподвижные — как поверхность воды в колодце, где не бывает ветра, — смотрели на стопку листов, которую он только что отложил на край стола.

На левом запястье — идентификационный браслет. Пластиковый корпус, потемневший от пота, с крошечным экраном, на котором мерцало число. Двадцать семь. Номер, который заменял фамилию в документах, должность в субординации и цену в уравнении выживания. Номер, принадлежавший профессии следователя, чья функция заключалась в том, чтобы находить трещины — в стенах, в показаниях, в людях.

Последняя страница рукописи всё ещё лежала открытой. Почерк — мелкий, убористый, с характерным наклоном влево, выдающим человека, учившегося писать правой рукой, но думающего левым полушарием. Чернила — самодельные, из сажи и рыбьего клея, чуть расплывшиеся на влажной бумаге. Последняя строка: «…чтобы убедиться: мы всё ещё люди».

Он перечитал её трижды. Не потому, что не понял. Потому что пытался понять, зачем человек тратит свободные циклы на то, чтобы записывать историю, которую все и так знают. Историю, которая не приносит калорий, не производит кислорода, не латает прорвавшуюся трубу. Историю, которая — с точки зрения протокола — является нецелевым расходованием ресурса. Бумага — дефицит. Чернила — дефицит. Время — дефицит. Всё — дефицит. Кроме смерти. Смерти всегда было в избытке.

Он не вздрогнул, когда дверь отворилась.

Просто поднял взгляд — медленно, как поднимает голову рептилия, учуявшая движение.

В комнату вошёл старик.

Высокий — когда-то, вероятно, выше ста восьмидесяти, — но годы и потолки согнули его, как сгибает ветер одинокое дерево на скале. Худой, почти прозрачный: кисти рук, торчавшие из рукавов пиджака, напоминали пучки хвороста, перевитые синими верёвками вен. Морщинистое лицо было картой — не географической, а хронологической. Каждая складка — год. Каждая борозда — потеря. Глаза — серые, мудрые, усталые — смотрели через очки в тонкой металлической оправе. Левое стекло было треснуто по диагонали: тонкая линия рассекала линзу от верхнего угла к нижнему, как молния на замедленной съёмке. Он не заменил его. Запасных оправ не было. Запасных линз не было. Запасного мира не было. Трещина преломляла свет, и левый глаз старика видел реальность чуть искажённой — впрочем, подумал следователь, возможно, именно так и следует видеть реальность, в которой они жили.

Коричневый пиджак — из тех, что шили на фабриках «старого мира». Ткань, видавшая солнечный свет, свежий ветер и химчистку. Ткань, которая помнила другую жизнь. Швы обтрепались, локти лоснились, подкладка давно была заменена на грубую бункерную дерюгу, но пуговицы — все четыре — были на месте, а воротник — безупречно отглажен. Чем он его гладил? Нагретой алюминиевой пластиной. Каждый цикл. Педантично, ритуально, как молитву. Галстук — когда-то полосатый, теперь выцветший до почти однотонного серо-бурого, — был завязан виндзорским узлом с академической точностью. Не ради красоты. Ради памяти. Ради принципа. Ради иллюзии, что мир, в котором мужчины носили галстуки, а женщины — платья, где-то ещё существует.

Это был педагог. Номер семьдесят восемь. Корней Иванович. Семьдесят три года — по меркам Анклава, геологическая эпоха. Один из одиннадцати оставшихся, кто лично помнил «старый мир». Мир, в котором было небо.

— Александр Юрьевич, — голос у него был низкий, чуть хрипловатый, но не дряблый — голос, привыкший к классным комнатам, к тишине, в которой слышно, как ученик переворачивает страницу. — Вижу, вас заинтересовала моя рукопись.

Не вопрос. Констатация. Так учитель отмечает, что ученик всё-таки открыл учебник — без похвалы, без удивления, с лёгкой удовлетворённостью.

Молодой человек аккуратно сложил листы. Выровнял стопку по краю стола — миллиметр к миллиметру. Жест, который у другого человека выглядел бы нервным тиком, у него был инструментом: любое упорядочивание внешнего мира давало ощущение контроля. А контроль — единственная валюта, имевшая здесь хождение.

— Номер семьдесят восемь, — произнёс он медленно, делая ударение на номере так, как ставят штамп на документ. Не «Корней Иванович». Номер. Координата в системе. Функция в уравнении. — Ведение хроники — это обязанность достопочтенного номера четыре. Для педагога подобная… — он помедлил, и пауза была точно рассчитана, как доза препарата, — литературная деятельность представляет собой дополнительную нагрузку. Нагрузку, способную негативно сказаться на продуктивности. Протокол требует от каждого специалиста максимальной концентрации на основной функции.

Он говорил так, как говорят люди, выучившие язык не из жизни, а из инструкции. Каждое слово — на своём месте, как болт в креплении. Ни одного лишнего. Ни одного эмоционального. Слова, прошедшие фильтрацию, как воздух через NBC-мембрану: стерильные, безопасные.

Старик чуть улыбнулся. Уголки губ дрогнули — едва заметно, как дрожит стрелка вольтметра при скачке напряжения, — но глаза остались серьёзными. Он знал этого мальчика. Учил его читать — водил его пальцем по буквам в истрёпанной азбуке, единственной на весь Анклав, где буква «А» была проиллюстрирована арбузом, которого ни один ребёнок бункера никогда не видел и не увидит. Учил его писать — ставил ему руку, исправлял наклон. Учил его считать — и видел, как этот мальчик научился считать слишком хорошо. Считать людей. Считать их номера, их нарушения, их отклонения от нормы. Считать — и вычитать.

Ему было жаль. Жаль, что из мальчика, который когда-то спрашивал «а что такое арбуз?» с искренним любопытством в карих глазах, вырос человек, не желающий видеть, что за номерами — живые люди. Со своими снами, привычками и страхами. Впрочем, возможно, именно нежелание это видеть и делало его хорошим следователем. Хирург не должен любить ткани, которые режет.

— Господин следователь, — ответил Корней Иванович с лёгкой иронией, подчеркнув титул так же нарочито, как тот подчеркнул номер. Зеркальный приём — педагогический, отработанный за полвека у доски. — Это не просто литература. Это — история. Её нужно знать. Всем. Каждому из восьмидесяти четырёх. Забыть — значит повторить.

Он сделал паузу. Оглядел комнату — шесть на восемь метров серо-зелёного бетона, подземный ковчег, последний оплот в мире, отравленном людьми, которые забыли свою собственную историю. Стеллаж с пожелтевшими книгами. Вентиляционная решётка, из которой тянуло озоном и вечностью. Молодой человек за столом, прямой и неподвижный, как штык.

— И возможности для повторения, — добавил старик негромко, — у нас больше нет.

Следователь не ответил сразу.

Он наблюдал. Как всегда. Угол наклона головы собеседника — два градуса вправо, лёгкая защитная поза. Движение зрачков — вниз и влево, доступ к визуальной памяти. Напряжение в жевательных мышцах — едва заметное, но достаточное, чтобы зафиксировать: старик контролирует речь. Не лжёт — но выбирает. Фильтрует. Как рециркулятор фильтрует CO2: не всё пропускает, не всё задерживает, но процесс — непрерывный.

Александр умел это лучше, чем кто-либо в Анклаве. Читать людей. Не по словам — слова можно подобрать, как подбирают отмычку к замку. По телу. Тело не врало. Тело было старше языка на миллионы лет, и оно помнило то, что разум научился скрывать: страх, вину, ярость, правду.

— В цикл тридцать три тысячи девяносто пять, — произнёс он тем же ровным протокольным тоном, каким зачитывают показания дозиметра, — на номер восемьдесят было совершено нападение. Удар тупым предметом в затылочную область. Закрытая черепно-мозговая травма. Сотрясение средней тяжести. Субдуральная гематома. Потерпевший временно нетрудоспособен. Я провожу расследование.

Пауза. Точно отмеренная — три секунды. Достаточно, чтобы собеседник успел среагировать, но недостаточно, чтобы подготовить ответ.

— Не замечали ли вы чего-либо необычного в поведении вашего коллеги? Конфликты. Ссоры. Трения с учениками, с другими специалистами. Что угодно. И — где вы сами находились в указанный период?

Перемена темы — от рукописи к преступлению — была мгновенной. Не грубой, но и не плавной. Как переключение передачи на высокой скорости: механизм лязгнул, но машина не замедлилась.

Старик вздохнул. Медленно снял очки. Начал протирать линзы краем пиджака — привычным, автоматическим движением, отточенным до рефлекса. Большой палец правой руки двигался по стеклу круговыми движениями — по часовой стрелке, всегда по часовой, всегда три полных оборота на каждую линзу. Александр отметил это. Занёс в память. Повторяющееся стереотипное поведение — не признак лжи, но признак стресса. Или просто привычка старого человека, у которого осталось так мало привычек, что каждая стала священной.

— Денис Маратович… — начал Корней Иванович. Нарочно. Полное имя, полное отчество. Не номер восемьдесят. Не «потерпевший». Человек. С именем, которое ему дали родители. С отчеством, которое связывало его с отцом. Маленький акт неповиновения — незаметный, мирный, непреследуемый. Но акт. — Хороший специалист. Усердный. Я сам его готовил, — он надел очки обратно, трещина на левом стекле снова рассекла мир пополам. — Если чем он и мог вызвать чью-то злобу — то разве что своей требовательностью к ученикам. Он не терпел лени. Не прощал невнимательности. Я учил его — быть таким.

Старик помолчал. Затем продолжил:

— Но нападение? Нет. Определённо нет. В указанный вами цикл я вёл занятие по базовой физике. Механика Ньютона. Второй закон. Это зафиксировано в журнале учёта рабочего времени и может быть подтверждено учениками. — Он чуть наклонил голову. — Но я убедительно просил бы вас их не отвлекать. Им нужна сосредоточенность. Они — будущее Анклава. Вы это знаете, господин следователь.

Александр знал.

Ребёнок, рождённый в Анклаве, получал номер раньше, чем имя. Так было всегда — с того самого дня, когда Совет утвердил протокол воспроизводства. Рождение не было радостью. Рождение было — назначением. Вакантный номер умершего или утратившего дееспособность специалиста присваивался новорождённому, и с этого мгновения его путь был определён, как определена траектория снаряда, покинувшего ствол. Интенсивное, точечное, безальтернативное обучение — с первых дней жизни.

Будущие инженеры вентиляции ещё в пелёнках слушали записи шума воздуховодов — не колыбельные, а гул турбин. Их первыми «игрушками» были упрощённые макеты вентиляционных лабиринтов бункера: крохотные пальчики, ещё не научившиеся держать ложку, ощупывали повороты каналов, клапаны, развилки — и к четырём годам ребёнок мог с закрытыми глазами нарисовать схему воздухоснабжения третьего уровня. Будущие врачи играли резиновыми муляжами органов вместо кукол — мяли в руках миниатюрные сердца, лёгкие, печени, запоминая форму, текстуру, вес. К семи годам они уже различали по звуку здоровое дыхание и хрипы. Будущие химики нюхали пробирки с безопасными растворами, учась отличать кислоту от щёлочи по запаху раньше, чем по формуле.

Игры становились сложнее, постепенно и неуклонно, пока незаметно не переставали быть играми. В семь лет дети уже помогали действующим специалистам — подавали инструменты, считывали показания приборов, заучивали последовательность действий при аварии. В двенадцать — становились стажёрами. К шестнадцати — полноценными специалистами, часто превосходящими своих предшественников, потому что их предшественники учились на ходу, по обрывкам знаний и обломкам прошлого мира, а они — росли в профессии, как дерево растёт вокруг вбитого в него гвоздя: неотделимо.

Александр и сам прошёл этот путь. Его «игрушками» были карточки с лицами, на которых нужно было определить эмоцию. Его «сказками» — протоколы допросов, адаптированные педагогом для детского восприятия. Его «прогулками» — обходы коридоров с наставником, который учил его смотреть. Не видеть — видят все. Смотреть. Замечать. Царапину на стене, которой вчера не было. Пятно на полу, которое кто-то пытался затереть. Взгляд, который задержался на секунду дольше, чем следовало.

В этот момент открылась ещё одна дверь. Пневматика зашипела, и в комнату шагнула девушка. Молодая. Лет шестнадцати на вид — хотя по «бункерным» меркам, где совершеннолетие определялось не возрастом, а переносом браслета с лодыжки на запястье, она была уже взрослой. Тёмные волосы туго стянуты в хвост на затылке — ни одной свободной пряди, ни одного лишнего штриха, и оттого открытая линия шеи, ключиц и высоких скул казалась почти вызывающей. Лицо скуластое, с чуть вздёрнутым носом и широко посаженными зелёными глазами, в которых горело то, что у большинства обитателей бункера давно погасло. Не усталость — нет. Огонь. Тот самый, который ещё не успели придавить тысячи тонн гранита и десятки тысяч циклов. И всё тело было под стать этому огню — молодое, сильное, налитое спелой женской крепостью, какую не спрятать ни под каким серым комбинезоном. Грубая форменная ткань, скроенная, чтобы стирать в людях всякую породу, на ней сдавалась: натягивалась на груди, очерчивала тугую талию и мягкую линию бёдер — и с каждым вдохом, с каждым движением выдавала больше, чем скрывала. Двигалась девушка точно и текуче, без единого лишнего жеста — как человек, привыкший к тесным пространствам, где каждый лишний жест — это локоть в чьи-то рёбра, — но в этой звериной грации было что-то, отчего взгляд цеплялся за неё и не отпускал.

— Номер двадцать семь, — произнесла она официально, но в голосе, как пузырёк воздуха в толще воды, всплыл лёгкий энтузиазм. Еле заметный. Но Александр заметил. Он всё замечал. — Личный кабинет номера семьдесят восемь и его рабочий стол осмотрены в соответствии с протоколом. Подозрительных предметов, материалов или нарушений складского регламента не обнаружено.

Корней Иванович нахмурился. Кустистые седые брови сошлись над переносицей, как два облака перед грозой. Он посмотрел на девушку — не как следователь смотрит на подозреваемого и не как подозреваемый — на следователя. Как учитель смотрит на ученицу, которая пришла на урок и вместо задания разобрала его стол.

— Анна… — его голос стал холоднее на градус. Ровно на столько, сколько нужно, чтобы ребёнок — нет, уже не ребёнок, формально взрослая, формально облечённая полномочиями, — поняла, что переступила черту. Тот самый голос, который, должно быть, звучал в классной комнате, когда провинившийся ученик пытался списать. — Вы обыскали мой кабинет?

Прежде чем кто-либо успел ответить, воздух рассекли три коротких гудка. Сухих, отрывистых, как стук металла о металл. Затем — низкий вибрирующий тон, длящийся ровно четыре секунды. Сигнал смены цикла.

Звук, который каждый обитатель Анклава слышал трижды в сутки — каждые восемь часов, без исключений, без переносов, без опозданий — на протяжении всей жизни. Звук, впечатанный в нервную систему глубже, чем собственное имя. Новорождённые дети вздрагивали от него в первые дни, потом переставали — как перестают вздрагивать от ударов метронома. Взрослые реагировали автоматически, мышечной памятью: кто работал — останавливался, кто спал — просыпался, кто ел — дожёвывал последний кусок и вставал. Тело знало раньше разума. Цикл кончился. Новый начался. Шестерёнка провернулась.

Суток в бункере нет. Нет дня и ночи, нет рассвета и заката, нет лунного света в окне — окон нет. Есть циклы. Восьмичасовые интервалы, сменяющие друг друга с механической неотвратимостью. Восемь часов работы. Восемь часов свободного времени — которое ты волен потратить на сон, на еду в столовой, на близость с партнёром, на чтение одного из пятидесяти истрёпанных учебников в рекреационной зоне, на тихое безумие за задёрнутой шторкой. И снова — восемь часов работы. И так — без выходных. Без отпусков. Без права на выбор.

В коридорах послышались шаги — десятки ног, шаркающих по бетонному полу. Заскрипели двери. Где-то наверху, на втором уровне, лязгнул затвор шлюза, отделяющего жилую зону от технической. Живая машина Анклава сменила передачу.

Корней Иванович выпрямился — насколько позволяли позвоночник и потолок. Взял со стола заранее приготовленную стопку книг — два учебника и тетрадь с конспектами, перевязанные обрезком электрического кабеля, который служил ему закладкой, ручкой портфеля и поясным ремнём одновременно. Экономия. Привычка. Необходимость.

— Прошу прощения, господа следователи, меня ждут дети. Пора начинать урок. Так требует Анклав.

Дверь закрылась с шипением пневматики. Шаги старика — неторопливые, чуть шаркающие — растворились в коридорном гуле. Александр смотрел на закрывшуюся створку несколько секунд. Потом повернулся к Анне.

— Номер двадцать восемь, — произнёс он без интонации. — Нам тоже пора. Нужно ещё раз осмотреть место преступления.

Анна коротко кивнула. Ни слова. Ни вопроса.

Следователи, в отличие от прочих профессий, не подчинялись восьмичасовым циклам. Их смена не определялась сигналом. Она определялась делом. Пока дело не раскрыто — смена не окончена. Анклав не прощал нераскрытых преступлений. Не из чувства справедливости. Из практичности. Каждый час, который следователь тратил на расследование, — это час, вычтенный из другой работы. Каждый день нетрудоспособности жертвы — это день, когда Анклав функционирует на одну единицу ниже оптимума. А ниже оптимума — это ближе к порогу. А за порогом — арифметика, которая не сходится. А несходящаяся арифметика — это голод, болезнь и смерть.

•Комфортно читать? Или резкие смены «Я» сбивают с толку и ломают погружение?

Любой фидбек, даже критика — на вес золота. Мне нужно понять, воспринимается данный прием или его стоит скорректировать (например, переписать все от третьего лица).

Спасибо, что читаете!

Глава 1

На просторной центральной площади стоял гул, сравнимый с обрушающимся водопадом. Собралось около двух сотен человек. Все орали, спорили, перекрикивали друг друга. Плечом к плечу на фоне заходящего солнца, окрашивающего крыши домов оттенком приближающейся ночи, находились все: рядом с богатым купцом в шелках плевался грязью бродяга, а чумазый подмастерье стоял, упираясь локтем в городского стражника.

Сегодня, сейчас, в эту самую минуту они были равны. Зрители, ожидающие представления.

На старом эшафоте, сколоченном пару десятков лет назад, возвышавшемся на уровне голов собравшихся, стоял массивный палач. Его лицо было скрыто за красной маской, черные кожаные штаны, голый торс. Мышцы отчетливо рисовали рельеф его здоровенного тела. Руки сжимали двуручный меч «Страж Закона», форма которого имела прямоугольные очертания, широкий и тяжелый клинок без острия, напоминающий гигантский тесак. Его искусная заточка выполняла свою функцию безупречно.

— Ведут. Ведут, — кто-то заорал в толпе.

— Ведьма! Тварь! — неистовствовали зрители.

— Верни ее Господу, — вопила старуха.

— Мерзкая шлюха! — плевалась женщина. — Будь ты проклята, сука!

Из-за эшафота вышла закованная в доспехи стража. Сопровождающий отряд из восьми человек вел закованную в кандалы, по рукам и ногам, молодую девушку. Толпа увидела ее — шум мгновенно стих.

Стража остановилась у ступеней. Один из них грубо толкнул ее вверх по ступеням. Девушка начала медленно подниматься, в спину упирался наконечник копья.

Она добровольно подошла к плахе, встала на колени и наклонила голову. Лицо было напротив поверхности, впитавшей в себя столько крови, что можно было видеть отражение собственного остатка времени.

Тишину нарушали каркающие вороны и лай собак.

Следом поднялся чтец в белоснежной мантии с расшитыми золотыми узорами. Он встал в метре от плахи. Развернул свиток и начал читать голосом закона приговор.

— Уважаемые граждане, жители и гости Морэйна! Перед вашим взором на божественный суд предстала ведьма, именуемая Лилианна, или Лина.

— Сдохни, чума. Да. Сгинь, нечисть, — слышались одиночные выкрики из жестокого людского океана.

— За использование черного колдовства, осквернение плоти и насильное подчинение воли, ученика Дарни, уважаемого и мудрейшего магистра Териоса, ведьма приговаривается к отделению головы от тела, дабы дух ее не нашел покоя и раздельному захоронению в разных концах света, — продолжал читать чтец. — Сей приговор вступает в исполнение немедленно.

Свиток свернулся в дряблых руках. Чтец кивнул исполнителю грязной работы в маске.

— Начинайте, мастер.

И спустился с эшафота.

Палач запрокинул тяжелое лезвие на плечо и медленно, тяжело шагая, подходил с внутренней опаской к ведьме. Не сожжет ли она его вместе с эшафотом, как однажды он слышал историю, принесенную караваном, пришедшим с юга?

Ее голова поднялась, но взгляд устремился не на палача. Он проник в живую массу собравшихся.

Мужчины ахнули. Женщины прикрыли рты.

На них смотрело лицо, не затронутое ни одной морщинкой, ни одним изъяном. Ее идеальные черты восхищали своей красотой. А взгляд притягивал к себе внимание и не хотел отпускать эту безмерную глубину восторга. Она была безупречна. Ее взор выхватил мужчину в толпе. Она смотрела на него, и ее губы едва заметно шевелились.

Палач занес огромный меч. Океан из плоти ликовал, требовал крови. Лина не моргала, она смотрела в толпу, на него. Он молчал.

***

Удар.

В воздух взмыли вороны.

Ее кровь попала на мою рубаху.

Толпа взревела. А я стоял и не мог дышать.

Ведьма смотрела мне в глаза в последние секунды своей жизни. Я никогда не видел такой красоты. Откуда она вообще взялась в этом городе? Чуть не сгорел в ее огне, видел, как он плясал у нее внутри, в душе. Если она у таких вообще есть.

Народ начал расходиться по своим делам, все друг друга расталкивали и пихали, выкрикивая ругательства. Я смог сделать только первый вздох с того момента, как столь прекрасное лицо коснулось досок, а тело начали упаковывать в мешок. Воздух обжигал грудь изнутри.

— Все. Возьми себя в руки, — сказал я сам себе. — Нужно возвращаться, самое время наполнять кошелек.

— Черт. Кошелек. Украли…

Началась паника, рука щупала ловко прорезанное дно мешочка на поясе. Я смотрел на него, потом под ноги — ни одной монеты. Сердце стучалось в грудину. Моя выручка, весь день насмарку.

Глубоко вдохнул, выдохнул. Повернулся и двинулся в направлении своей таверны. «Ничего, сейчас отобью, после таких представлений всегда битком. Сейчас повалят обсуждать увиденное, головой ручаюсь, кто-то скажет, что у нее кровь была как кислота, или вообще что у нее глаз не было, или был один, и тот на затылке».

Я спешил, ускоряя шаг по центральному тракту, пересекающему город. Кто-то толкнул меня. Кого-то задел я. Людские струи растекались по всем направлениям, сворачивая в каждый переулок. Лошади таскали телеги. Одни были пустые, другие доверху загружены мешками и прочей утварью. Попрошайки вымаливали милостыню. Но я до сих пор не мог выкинуть из головы этот пронзительный, последний взгляд.

Сам не замечая того, я уже стоял у входа, а над моей головой покачивалась вывеска с резными буквами и узором: «Странник».

— Пора за работу, — пробубнил я себе под нос и толкнул дверь.

Моему глубочайшему разочарованию не было предела. Когда я вошел внутрь, меня встретил только звук шаркающего веника по полу. Пустой проход. Десять пустых столов с лавками. Одна-единственная живая душа во всем помещении.

— Калина. Это что? — Я обвел пустой зал руками.

— Все, кто был, ушли следом за вами, — досадно ответила моя юная помощница и официантка в одном лице. — Очень странно, но больше никто не заходил к нам.

Я шагнул за барную стойку слева от входа. Взял тряпку, отодвинул темно-красную шторку, обнажая окно сзади себя. Посмотрел на вымытое до блеска стекло, наклонился ближе, и вместо моего отражения на меня смотрело великолепное лицо Лины с глазами, полными огня. Я отпрянул, тряхнул головой и принялся полировать столешницу.

Послышался стук со стороны входа. Я поднял глаза. «Наконец-то».

***

Дверь с грохотом распахнулась, впуская облако пыли и уличный шум.

— С ума сойти! Нет! Вы это видели! Как от нее поднялся черный дым, а гарью-то как завоняло, аж в горле въелась, — громко сказал я, захлопывая за собой входную дверь и отряхивая пыльный плащ.

Я обвел пустой зал взглядом. «Хорошенькая», — промелькнуло где-то в мыслях, когда взор упал на задницу метущей пол девушки.

— Как-то пустовато тут у вас, вы закрыты?

— Нет, нет, что вы! Милости просим, — вежливо ответил трактирщик, средних лет человек в фартуке.

— Хозяин! Плесни-ка мне чего-нибудь! Нужно срочно горло промочить, пересохло, аж саднит, — потребовал я, кивая на пивную бочку.

Бармен принялся с улыбкой наполнять бокал.

Я повернулся и посмотрел на официантку.

— Ай, какая красавица! — бросил я в ее сторону.

Девушка с улыбкой посмотрела на меня, не переставая выполнять свою увлекательную работу.

— Лучшее пиво в Морэйне, — хозяин поставил на стойку бокал с густой пенной шапкой и продолжал: — Не желаете отужинать, господин?

«Вот оно, пшеничное, холодненькое». Я его уже не слушал. На долю секунды мне показалось, что я увидел отражение ведьмы в бокале. Но жажда опережала мысли. Протянул руку, схватил бокал и жадно сделал глоток.

Не понял. Во рту что-то интенсивно зашевелилось и задергалось.

На выдохе выплюнул фонтаном содержимое на полированную стойку.

Черви. Мои волосы встали дыбом. В луже пива жирно копошились белые опарыши.

— Проклятье! — заорал я и со всей дури зарядил тяжелым бокалом в трактирщика.

Официантка в ужасе завизжала.

Хозяин инстинктивно дернулся и нырнул под стойку. Бокал просвистел у него над головой и, плескаясь червями, полетел в закрытое окно за его спиной.

Треск. Грохот разбитого стекла.

***

Резкий удар. Боль.

Осколки стекла летели на меня.

Моя старая кляча взвизгнула.

— Вонючие блохи, — выругался я, размазывая кровь по голове и глядя на валяющиеся осколки пивного бокала, из которых на землю выползали жирные белые черви.

Ничего не понимая, с гудящей от боли головой, я смотрел на них, на разбитое окно, из которого вылетали чьи-то проклятия, а кто-то дико орал.

Прохожие шарахались в стороны.

Черви ползали по мне. Они забрались на лошадь и ползли по ней.

Кляча ужасно заржала и, с бешеными глазами и пеной у рта, дернула повозку вперед и, как молодой мерин, пустилась галопом по людному тракту.

Меня с силой дернуло назад, я пытался одной рукой ухватить вожжи, другой скинуть с себя мерзких личинок.

Лошадь неслась как одержимая, копыта долбили по брусчатке. Ржание. Крики. Отлетела подкова.

— С дороги! Прочь! — я вопил что есть мочи, срывая глотку.

Все отскакивали и шарахались в стороны, уличные торговцы в суматохе и ужасе пытались сдвинуть лотки, но повозка уже проносилась мимо, сбивая красиво разложенные овощи и раскатывая свежие фрукты под ногами.

Я с огромным усилием натянул поводья, дернул, и лошадь наконец остановилась.

«Слава богам, никого не пришибла». Летели беспорядочные мысли. «Живой».

Но тут же кобыла встала на дыбы, пытаясь сбросить личинок, которые, не отпадая, копошились и перекатывались по ее потной шкуре. Она бешено трясла головой и оступалась, повернула ее на меня, в глазу, словно отражался человеческий взгляд, а потом со всей мощи лягнула прохожего в голову копытом. Раздался мощный хруст, и кляча снова понеслась, свернув на очередном крутом повороте.

Мир вокруг плавился, превращаясь в размытую картину из каменных домов, криков и мелькающих теней, и я уже не знал, где вообще нахожусь. В голове тупая боль от удара стеклом, в ушах звон, из-за которого не слышно собственного крика, а по лицу стекает кровавая струя с пробитой головы. Телегу резко занесло на повороте, колесо надломилось с громким треском.

***

— Лилилина, мне очень жаль, но твоя сестричка была… весьма груба, — самодовольно произнес свою речь Дарни, ученик магистра Териоса. — Научи меня, открой тайные знания магии крови, вы ведь хотели править миром? Так позволь мне править вместе с тобой, моя очаровательная Лили.

Он стоял, облокотившись на стену, и смотрел сквозь щели досок заколоченного окна заброшенного дома на улицу. Его худощавое лицо повернулось ко мне.

— Прямо сейчас, Лине уже должны рубить голову, — нервно продолжил он. — Мне надоели эти розовые бабочки и святящиеся шарики. Я хочу запретные знания, ритуалы, силу.

Рука Дарни сжалась в кулак, а на тонких губах играла улыбка, когда он смотрел на меня.

Я стояла у задней стены напротив и стучала ногтем по зубу, ожидание меня немного раздражало. «Где же ты, сестренка».

— Лили? Ты меня слышишь? Или ты помогаешь мне, или я отдам тебя на потеху толпе. — Его указательный палец направился на меня. — Они любят, когда «Страж Закона» отделяет голову от тела. Одно мое слово магистру…

И в этот самый момент с улицы донесся беспорядочный шум, лошадиное ржание, многоголосные крики и ор.

Дарни обернулся, начал нервно высматривать сквозь щели, что происходит снаружи.

***

Я машинально закрыл лицо руками, начал отходить, обо что-то запнулся и грохнулся на задницу.

Резкий грохот. Во все стороны полетели древесные щепки. Слышалось удаляющееся ржание лошади.

Убрал руки от лица и посмотрел на дверь.

В полотне, чуть ниже середины, из только что появившейся дыры торчала окровавленная голова, из виска которой торчал стеклянный осколок, тело же осталось снаружи.

— Возница? Ну, наконец-то, — радостно воскликнула Лили.

Я посмотрел на нее, на голову.

— Боги, что происходит? Лили, — я начал подниматься, ошарашенный происходящим.

Лили подошла к висящей голове. Задрала ее за волосы и вытащила своими нежными, аккуратными пальцами торчащую из глаза белую, мерзкую, жирную личинку.

— Дарни, ты вообще идиот? — Она подняла ее, нежно и с восторгом рассматривая. — Этот старый болван Териос тебя вообще учил чему-то, кроме как ублажать свое естество?

Она перевела взгляд с личинки на меня.

— Ты думаешь, вот так можно убить нас? — Лили сладко засмеялась, запрокидывая голову наверх.

«Сейчас», — пронеслось в голове, — это мой шанс. Я резко кинулся на нее.

— Аарх, — низко прошипела Лили и выставила руку перед собой.

Я замер. Видел, мыслил, соображал. Но мое тело стало неподвижным. «Конечности, я их не чувствую». Губы не двигались. Единственное, что подчинялось мне, — глаза.

«Магия тьмы, убить она меня не сможет». Мой взор опустился на правую руку. «На месте».

Ведьма аккуратно положила личинку на пол. Достала из-под черной накидки нож и старый лист бумаги.

— Арса мани ду кан, он спар экх ай, — начала бормотать низким тембром, глядя в старинную рукопись.

Воздух начал дрожать, словно я смотрел через огненный жар. Черные, красные, алые нити беспорядочно, хаотично закружились над личинкой. Она вытянула палец и резанула его ножом. Капля крови медленно опускалась вниз. Коснулась опарыша. Все беспорядочно витающие нити в одно мгновение выпрямились и вонзились в маленькую шевелящуюся личинку.

Лили отошла назад. В ее манящих глазах, похожих на кровавые рубины, отражалась неуверенность.

Личинка начала раздуваться, увеличиваться в размерах с невероятной скоростью.

Все, что я мог, — смотреть.

Она увеличилась до размера крупной собаки, а потом лопнула, выпуская вонючую зеленую слизь наружу.

— Лина! — Растерянно произнесла Лили и быстро склонилась над коконом, начиная разрывать хлюпающую плоть руками.

Раздался глубокий внутренний всхлип. Потом — кашель, жадные глотки воздуха.

Лили, подав руку, помогла подняться девушке.

Они стояли рядом. Две прекрасные близняшки. Младшая — в черном, подчеркивающем безупречную фигуру кожаном костюме и темном, как ночь, плаще. Старшая — покрытая прозрачной, с зеленоватым оттенком, слизью.

— Лина, сестренка! Все получилось! — радовалась младшая. — Я так за тебя переживала.

— Соберись, не время, нужно закончить ритуал. — Лина взяла лист бумаги у сестры, ее глаза забегали по строкам.

***

Дышать было тяжело, легкие отказывались принимать в себя воздух. Рука слушалась неохотно. Буквы, написанные кровью, немного расплывались. Я старалась сконцентрироваться.

«… осознанная смерть Акхи, желание твое и воля,

прими тот дар, возьми силу, узри Шаин,

отделит дух, тело, мир плоти, не твой путь,

огнем горит Арс, строки крови скажи …

в гибель свою непредрешенную жизнь вложи,

увидит взгляд живой, огонь отразит естество,

совершай полет свободной воли, он может плоть обрести,

личинкой обратившись поневоле, истинный путь узри,

…,

только возродившись мотыльком, не зная сущей плоти,

закончив ритуал боли словом …

узри же, смертный, в этом мире,

пусть зерна в гнили прорастают,

кровь пусть смоет колдовство,

магия утечет в естество, Шаин».

— Анум эй ти, эшра ас той, — я прочла вслух слова заклинания.

Взглянула на Лили — сестра озадаченно смотрела на меня. Глянула на Дарни. Он не моргал, а зрачки расширились, как у бешеной псины.

Ничего не происходило. Я повернулась к сестре.

— Ли…

Все вокруг медленно начало вращаться. Я как будто полетела, не чувствуя собственного веса. Легкость парящего мотылька, перышко, гонимое легким ветром.

Вспышка. Тьма. Свет. Тень. Вспышка.

Казалось, меня прихлопнули. Раздавили. Растоптали. Потрясли и снова отпустили на волю. Легкую, летящую сквозь кровавый дождь, стекающий с моих маленьких черных крылышек.

***

Лина парила в воздухе, окутанная темной дымкой. На ее спине прорастали черные крылья, напоминающие ночного мотылька.

Она не спеша вращалась вокруг собственной оси.

Завораживающее зрелище запретной магии крови.

Я медленно присела и подняла страницу, выпавшую из ее рук, сложила ее, убрала в скрытый карман накидки и поднялась.

Сестра медленно опустилась и коснулась земли. Туман, появившийся из ниоткуда, рассеялся.

Обнаженная Лина повернулась ко мне.

— Лили, мне так легко, — ее немного покачивало, но стояла она уверенно.

— У тебя… там. — Я показала за ее спину. — Выросли…

— Что? — Она обернулась. — Поверить не могу!

— Ну что, сестричка, проверим? — она повернулась к замершему Дарни.

Его взгляд хаотично метался во все стороны, и если бы не наложенное мной заклятие оцепенения, даже не представляю, что сейчас бы выражало его лицо.

— Возьми, сестренка, — я протянула ей свой маленький нож.

Лина аккуратно кольнула кончик пальца. Проступила капелька крови. Она слизала ее языком.

— На вкус она не изменилась, Лили, — взгляд Лины устремился на правую руку Дарни.

Тонкий браслет, зачарованный крепкими печатями, защищающими от запретной и давно забытой магии крови.

Лина немного растерла палец возле пореза, кровь стала проступать интенсивнее, и она коснулась окровавленным пальцем браслета на его руке. Кровь на защитном амулете начала закипать, и поднялся легкий дымок синего цвета, который тут же растворился.

Сестра с улыбкой посмотрела на меня.

— Кажется, получается, — тихо сказала Лина, словно боясь спугнуть что-то необъяснимое.

Сестра отошла от него ко мне.

— А знаешь, Лили? — Она говорила, глядя на Дарни. — Этот недоучка сказал, что я его взяла с силой!

— В таком случае каждый бы хотел оказаться на его месте, — ответила я с улыбкой на лице.

Лина выпрямила перед собой руку с кровоточащим пальцем.

— Ансс май, — сестра произнесла низким голосом.

В одно мгновение вены на теле Дарни вздулись, лицо стало багрового цвета от обильного прилива крови.

А потом его тело взорвалось. Ошметки плоти прилипли к стенам и потолку. Все пространство было густо окроплено кровавой кашей.

Любой фидбек, даже критика — на вес золота. Мне нужно понять, воспринимается данный прием или его стоит скорректировать (например, переписать все от третьего лица).

Спасибо, что читаете!

На просторной центральной площади стоял гул, сравнимый с обрушающимся водопадом. Собралось около двух сотен человек. Все орали, спорили, перекрикивали друг друга. Плечом к плечу на фоне заходящего солнца, окрашивающего крыши домов оттенком приближающейся ночи, находились все: рядом с богатым купцом в шелках плевался грязью бродяга, а чумазый подмастерье стоял, упираясь локтем в городского стражника.

Сегодня, сейчас, в эту самую минуту они были равны. Зрители, ожидающие представления.

На старом эшафоте, сколоченном пару десятков лет назад, возвышавшемся на уровне голов собравшихся, стоял массивный палач. Его лицо было скрыто за красной маской, черные кожаные штаны, голый торс. Мышцы отчетливо рисовали рельеф его здоровенного тела. Руки сжимали двуручный меч «Страж Закона», форма которого имела прямоугольные очертания, широкий и тяжелый клинок без острия, напоминающий гигантский тесак. Его искусная заточка выполняла свою функцию безупречно.

— Ведут. Ведут, — кто-то заорал в толпе.

— Ведьма! Тварь! — неистовствовали зрители.

— Верни ее Господу, — вопила старуха.

— Мерзкая шлюха! — плевалась женщина. — Будь ты проклята, сука!

Из-за эшафота вышла закованная в доспехи стража. Сопровождающий отряд из восьми человек вел закованную в кандалы, по рукам и ногам, молодую девушку. Толпа увидела ее — шум мгновенно стих.

Стража остановилась у ступеней. Один из них грубо толкнул ее вверх по ступеням. Девушка начала медленно подниматься, в спину упирался наконечник копья.

Она добровольно подошла к плахе, встала на колени и наклонила голову. Лицо было напротив поверхности, впитавшей в себя столько крови, что можно было видеть отражение собственного остатка времени.

Тишину нарушали каркающие вороны и лай собак.

Следом поднялся чтец в белоснежной мантии с расшитыми золотыми узорами. Он встал в метре от плахи. Развернул свиток и начал читать голосом закона приговор.

— Уважаемые граждане, жители и гости Морэйна! Перед вашим взором на божественный суд предстала ведьма, именуемая Лилианна, или Лина.

— Сдохни, чума. Да. Сгинь, нечисть, — слышались одиночные выкрики из жестокого людского океана.

— За использование черного колдовства, осквернение плоти и насильное подчинение воли, ученика Дарни, уважаемого и мудрейшего магистра Териоса, ведьма приговаривается к отделению головы от тела, дабы дух ее не нашел покоя и раздельному захоронению в разных концах света, — продолжал читать чтец. — Сей приговор вступает в исполнение немедленно.

Свиток свернулся в дряблых руках. Чтец кивнул исполнителю грязной работы в маске.

— Начинайте, мастер.

И спустился с эшафота.

Палач запрокинул тяжелое лезвие на плечо и медленно, тяжело шагая, подходил с внутренней опаской к ведьме. Не сожжет ли она его вместе с эшафотом, как однажды он слышал историю, принесенную караваном, пришедшим с юга?

Ее голова поднялась, но взгляд устремился не на палача. Он проник в живую массу собравшихся.

Мужчины ахнули. Женщины прикрыли рты.

На них смотрело лицо, не затронутое ни одной морщинкой, ни одним изъяном. Ее идеальные черты восхищали своей красотой. А взгляд притягивал к себе внимание и не хотел отпускать эту безмерную глубину восторга. Она была безупречна. Ее взор выхватил мужчину в толпе. Она смотрела на него, и ее губы едва заметно шевелились.

Палач занес огромный меч. Океан из плоти ликовал, требовал крови. Лина не моргала, она смотрела в толпу, на него. Он молчал.

***

Удар.

В воздух взмыли вороны.

Ее кровь попала на мою рубаху.

Толпа взревела. А я стоял и не мог дышать.

Ведьма смотрела мне в глаза в последние секунды своей жизни. Я никогда не видел такой красоты. Откуда она вообще взялась в этом городе? Чуть не сгорел в ее огне, видел, как он плясал у нее внутри, в душе. Если она у таких вообще есть.

Народ начал расходиться по своим делам, все друг друга расталкивали и пихали, выкрикивая ругательства. Я смог сделать только первый вздох с того момента, как столь прекрасное лицо коснулось досок, а тело начали упаковывать в мешок. Воздух обжигал грудь изнутри.

— Все. Возьми себя в руки, — сказал я сам себе. — Нужно возвращаться, самое время наполнять кошелек.

— Черт. Кошелек. Украли…

Началась паника, рука щупала ловко прорезанное дно мешочка на поясе. Я смотрел на него, потом под ноги — ни одной монеты. Сердце стучалось в грудину. Моя выручка, весь день насмарку.

Глубоко вдохнул, выдохнул. Повернулся и двинулся в направлении своей таверны. «Ничего, сейчас отобью, после таких представлений всегда битком. Сейчас повалят обсуждать увиденное, головой ручаюсь, кто-то скажет, что у нее кровь была как кислота, или вообще что у нее глаз не было, или был один, и тот на затылке».

Я спешил, ускоряя шаг по центральному тракту, пересекающему город. Кто-то толкнул меня. Кого-то задел я. Людские струи растекались по всем направлениям, сворачивая в каждый переулок. Лошади таскали телеги. Одни были пустые, другие доверху загружены мешками и прочей утварью. Попрошайки вымаливали милостыню. Но я до сих пор не мог выкинуть из головы этот пронзительный, последний взгляд.

Сам не замечая того, я уже стоял у входа, а над моей головой покачивалась вывеска с резными буквами и узором: «Странник».

— Пора за работу, — пробубнил я себе под нос и толкнул дверь.

Моему глубочайшему разочарованию не было предела. Когда я вошел внутрь, меня встретил только звук шаркающего веника по полу. Пустой проход. Десять пустых столов с лавками. Одна-единственная живая душа во всем помещении.

— Калина. Это что? — Я обвел пустой зал руками.

— Все, кто был, ушли следом за вами, — досадно ответила моя юная помощница и официантка в одном лице. — Очень странно, но больше никто не заходил к нам.

Я шагнул за барную стойку слева от входа. Взял тряпку, отодвинул темно-красную шторку, обнажая окно сзади себя. Посмотрел на вымытое до блеска стекло, наклонился ближе, и вместо моего отражения на меня смотрело великолепное лицо Лины с глазами, полными огня. Я отпрянул, тряхнул головой и принялся полировать столешницу.

Послышался стук со стороны входа. Я поднял глаза. «Наконец-то».

***

Дверь с грохотом распахнулась, впуская облако пыли и уличный шум.

— С ума сойти! Нет! Вы это видели! Как от нее поднялся черный дым, а гарью-то как завоняло, аж в горле въелась, — громко сказал я, захлопывая за собой входную дверь и отряхивая пыльный плащ.

Я обвел пустой зал взглядом. «Хорошенькая», — промелькнуло где-то в мыслях, когда взор упал на задницу метущей пол девушки.

— Как-то пустовато тут у вас, вы закрыты?

— Нет, нет, что вы! Милости просим, — вежливо ответил трактирщик, средних лет человек в фартуке.

— Хозяин! Плесни-ка мне чего-нибудь! Нужно срочно горло промочить, пересохло, аж саднит, — потребовал я, кивая на пивную бочку.

Бармен принялся с улыбкой наполнять бокал.

Я повернулся и посмотрел на официантку.

— Ай, какая красавица! — бросил я в ее сторону.

Девушка с улыбкой посмотрела на меня, не переставая выполнять свою увлекательную работу.

— Лучшее пиво в Морэйне, — хозяин поставил на стойку бокал с густой пенной шапкой и продолжал: — Не желаете отужинать, господин?

«Вот оно, пшеничное, холодненькое». Я его уже не слушал. На долю секунды мне показалось, что я увидел отражение ведьмы в бокале. Но жажда опережала мысли. Протянул руку, схватил бокал и жадно сделал глоток.

Не понял. Во рту что-то интенсивно зашевелилось и задергалось.

На выдохе выплюнул фонтаном содержимое на полированную стойку.

Черви. Мои волосы встали дыбом. В луже пива жирно копошились белые опарыши.

— Проклятье! — заорал я и со всей дури зарядил тяжелым бокалом в трактирщика.

Официантка в ужасе завизжала.

Хозяин инстинктивно дернулся и нырнул под стойку. Бокал просвистел у него над головой и, плескаясь червями, полетел в закрытое окно за его спиной.

Треск. Грохот разбитого стекла.

***

Резкий удар. Боль.

Осколки стекла летели на меня.

Моя старая кляча взвизгнула.

— Вонючие блохи, — выругался я, размазывая кровь по голове и глядя на валяющиеся осколки пивного бокала, из которых на землю выползали жирные белые черви.

Ничего не понимая, с гудящей от боли головой, я смотрел на них, на разбитое окно, из которого вылетали чьи-то проклятия, а кто-то дико орал.

Прохожие шарахались в стороны.

Черви ползали по мне. Они забрались на лошадь и ползли по ней.

Кляча ужасно заржала и, с бешеными глазами и пеной у рта, дернула повозку вперед и, как молодой мерин, пустилась галопом по людному тракту.

Меня с силой дернуло назад, я пытался одной рукой ухватить вожжи, другой скинуть с себя мерзких личинок.

Лошадь неслась как одержимая, копыта долбили по брусчатке. Ржание. Крики. Отлетела подкова.

— С дороги! Прочь! — я вопил что есть мочи, срывая глотку.

Все отскакивали и шарахались в стороны, уличные торговцы в суматохе и ужасе пытались сдвинуть лотки, но повозка уже проносилась мимо, сбивая красиво разложенные овощи и раскатывая свежие фрукты под ногами.

Я с огромным усилием натянул поводья, дернул, и лошадь наконец остановилась.

«Слава богам, никого не пришибла». Летели беспорядочные мысли. «Живой».

Но тут же кобыла встала на дыбы, пытаясь сбросить личинок, которые, не отпадая, копошились и перекатывались по ее потной шкуре. Она бешено трясла головой и оступалась, повернула ее на меня, в глазу, словно отражался человеческий взгляд, а потом со всей мощи лягнула прохожего в голову копытом. Раздался мощный хруст, и кляча снова понеслась, свернув на очередном крутом повороте.

Мир вокруг плавился, превращаясь в размытую картину из каменных домов, криков и мелькающих теней, и я уже не знал, где вообще нахожусь. В голове тупая боль от удара стеклом, в ушах звон, из-за которого не слышно собственного крика, а по лицу стекает кровавая струя с пробитой головы. Телегу резко занесло на повороте, колесо надломилось с громким треском.

***

— Лилилина, мне очень жаль, но твоя сестричка была… весьма груба, — самодовольно произнес свою речь Дарни, ученик магистра Териоса. — Научи меня, открой тайные знания магии крови, вы ведь хотели править миром? Так позволь мне править вместе с тобой, моя очаровательная Лили.

Он стоял, облокотившись на стену, и смотрел сквозь щели досок заколоченного окна заброшенного дома на улицу. Его худощавое лицо повернулось ко мне.

— Прямо сейчас, Лине уже должны рубить голову, — нервно продолжил он. — Мне надоели эти розовые бабочки и святящиеся шарики. Я хочу запретные знания, ритуалы, силу.

Рука Дарни сжалась в кулак, а на тонких губах играла улыбка, когда он смотрел на меня.

Я стояла у задней стены напротив и стучала ногтем по зубу, ожидание меня немного раздражало. «Где же ты, сестренка».

— Лили? Ты меня слышишь? Или ты помогаешь мне, или я отдам тебя на потеху толпе. — Его указательный палец направился на меня. — Они любят, когда «Страж Закона» отделяет голову от тела. Одно мое слово магистру…

И в этот самый момент с улицы донесся беспорядочный шум, лошадиное ржание, многоголосные крики и ор.

Дарни обернулся, начал нервно высматривать сквозь щели, что происходит снаружи.

***

Я машинально закрыл лицо руками, начал отходить, обо что-то запнулся и грохнулся на задницу.

Резкий грохот. Во все стороны полетели древесные щепки. Слышалось удаляющееся ржание лошади.

Убрал руки от лица и посмотрел на дверь.

В полотне, чуть ниже середины, из только что появившейся дыры торчала окровавленная голова, из виска которой торчал стеклянный осколок, тело же осталось снаружи.

— Возница? Ну, наконец-то, — радостно воскликнула Лили.

Я посмотрел на нее, на голову.

— Боги, что происходит? Лили, — я начал подниматься, ошарашенный происходящим.

Лили подошла к висящей голове. Задрала ее за волосы и вытащила своими нежными, аккуратными пальцами торчащую из глаза белую, мерзкую, жирную личинку.

— Дарни, ты вообще идиот? — Она подняла ее, нежно и с восторгом рассматривая. — Этот старый болван Териос тебя вообще учил чему-то, кроме как ублажать свое естество?

Она перевела взгляд с личинки на меня.

— Ты думаешь, вот так можно убить нас? — Лили сладко засмеялась, запрокидывая голову наверх.

«Сейчас», — пронеслось в голове, — это мой шанс. Я резко кинулся на нее.

— Аарх, — низко прошипела Лили и выставила руку перед собой.

Я замер. Видел, мыслил, соображал. Но мое тело стало неподвижным. «Конечности, я их не чувствую». Губы не двигались. Единственное, что подчинялось мне, — глаза.

«Магия тьмы, убить она меня не сможет». Мой взор опустился на правую руку. «На месте».

Ведьма аккуратно положила личинку на пол. Достала из-под черной накидки нож и старый лист бумаги.

— Арса мани ду кан, он спар экх ай, — начала бормотать низким тембром, глядя в старинную рукопись.

Воздух начал дрожать, словно я смотрел через огненный жар. Черные, красные, алые нити беспорядочно, хаотично закружились над личинкой. Она вытянула палец и резанула его ножом. Капля крови медленно опускалась вниз. Коснулась опарыша. Все беспорядочно витающие нити в одно мгновение выпрямились и вонзились в маленькую шевелящуюся личинку.

Лили отошла назад. В ее манящих глазах, похожих на кровавые рубины, отражалась неуверенность.

Личинка начала раздуваться, увеличиваться в размерах с невероятной скоростью.

Все, что я мог, — смотреть.

Она увеличилась до размера крупной собаки, а потом лопнула, выпуская вонючую зеленую слизь наружу.

— Лина! — Растерянно произнесла Лили и быстро склонилась над коконом, начиная разрывать хлюпающую плоть руками.

Раздался глубокий внутренний всхлип. Потом — кашель, жадные глотки воздуха.

Лили, подав руку, помогла подняться девушке.

Они стояли рядом. Две прекрасные близняшки. Младшая — в черном, подчеркивающем безупречную фигуру кожаном костюме и темном, как ночь, плаще. Старшая — покрытая прозрачной, с зеленоватым оттенком, слизью.

— Лина, сестренка! Все получилось! — радовалась младшая. — Я так за тебя переживала.

— Соберись, не время, нужно закончить ритуал. — Лина взяла лист бумаги у сестры, ее глаза забегали по строкам.

***

Дышать было тяжело, легкие отказывались принимать в себя воздух. Рука слушалась неохотно. Буквы, написанные кровью, немного расплывались. Я старалась сконцентрироваться.

«… осознанная смерть Акхи, желание твое и воля,

прими тот дар, возьми силу, узри Шаин,

отделит дух, тело, мир плоти, не твой путь,

огнем горит Арс, строки крови скажи …

в гибель свою непредрешенную жизнь вложи,

увидит взгляд живой, огонь отразит естество,

совершай полет свободной воли, он может плоть обрести,

личинкой обратившись поневоле, истинный путь узри,

…,

только возродившись мотыльком, не зная сущей плоти,

закончив ритуал боли словом …

узри же, смертный, в этом мире,

пусть зерна в гнили прорастают,

кровь пусть смоет колдовство,

магия утечет в естество, Шаин».

— Анум эй ти, эшра ас той, — я прочла вслух слова заклинания.

Взглянула на Лили — сестра озадаченно смотрела на меня. Глянула на Дарни. Он не моргал, а зрачки расширились, как у бешеной псины.

Ничего не происходило. Я повернулась к сестре.

— Ли…

Все вокруг медленно начало вращаться. Я как будто полетела, не чувствуя собственного веса. Легкость парящего мотылька, перышко, гонимое легким ветром.

Вспышка. Тьма. Свет. Тень. Вспышка.

Казалось, меня прихлопнули. Раздавили. Растоптали. Потрясли и снова отпустили на волю. Легкую, летящую сквозь кровавый дождь, стекающий с моих маленьких черных крылышек.

***

Лина парила в воздухе, окутанная темной дымкой. На ее спине прорастали черные крылья, напоминающие ночного мотылька.

Она не спеша вращалась вокруг собственной оси.

Завораживающее зрелище запретной магии крови.

Я медленно присела и подняла страницу, выпавшую из ее рук, сложила ее, убрала в скрытый карман накидки и поднялась.

Сестра медленно опустилась и коснулась земли. Туман, появившийся из ниоткуда, рассеялся.

Обнаженная Лина повернулась ко мне.

— Лили, мне так легко, — ее немного покачивало, но стояла она уверенно.

— У тебя… там. — Я показала за ее спину. — Выросли…

— Что? — Она обернулась. — Поверить не могу!

— Ну что, сестричка, проверим? — она повернулась к замершему Дарни.

Его взгляд хаотично метался во все стороны, и если бы не наложенное мной заклятие оцепенения, даже не представляю, что сейчас бы выражало его лицо.

— Возьми, сестренка, — я протянула ей свой маленький нож.

Лина аккуратно кольнула кончик пальца. Проступила капелька крови. Она слизала ее языком.

— На вкус она не изменилась, Лили, — взгляд Лины устремился на правую руку Дарни.

Тонкий браслет, зачарованный крепкими печатями, защищающими от запретной и давно забытой магии крови.

Лина немного растерла палец возле пореза, кровь стала проступать интенсивнее, и она коснулась окровавленным пальцем браслета на его руке. Кровь на защитном амулете начала закипать, и поднялся легкий дымок синего цвета, который тут же растворился.

Сестра с улыбкой посмотрела на меня.

— Кажется, получается, — тихо сказала Лина, словно боясь спугнуть что-то необъяснимое.

Сестра отошла от него ко мне.

— А знаешь, Лили? — Она говорила, глядя на Дарни. — Этот недоучка сказал, что я его взяла с силой!

— В таком случае каждый бы хотел оказаться на его месте, — ответила я с улыбкой на лице.

Лина выпрямила перед собой руку с кровоточащим пальцем.

— Ансс май, — сестра произнесла низким голосом.

В одно мгновение вены на теле Дарни вздулись, лицо стало багрового цвета от обильного прилива крови.

А потом его тело взорвалось. Ошметки плоти прилипли к стенам и потолку. Все пространство было густо окроплено кровавой кашей.