Попыталась сесть, но тело не слушалась.

- Очнулась! – вдруг услышала я тихий голос, - Даниил Петрович, очнулась!

Через несколько секунд я увидела над собой обеспокоенные глаза мужчины в медицинской маске.

- Татьяна Викторовна, все в порядке, вы находитесь в больнице. Вы меня слышите? – мягко спросил он.

Я попыталась кивнуть, но голова только чуть сдвинулась с места.

- Отлично! Говорить можете?

- Угу, - процедила я. Язык будто не слушался, слова не получались.

- Так, прекрасно! Пошевелите пальцами… Отлично, моторика есть. Вы помните, как вас зовут? – вновь спросил он.

- Оля, - слова выходили с трудом, но уже складывались в знакомую форму.

- Так… Хорошо. Отдыхайте, Татьяна Викторовна. Вам многое пришлось перенести. Теперь все будет хорошо.

Я провалилась в сон, глубокий и без сновидений.

Меня разбудил громкий шепот медсестры.

- Даниил Петрович, там родственники пришли… Пускать?

- Может помочь с памятью, запускай.

В палату вошли двое. Мужчина около сорока пяти лет, небритый и измученный, и женщина постарше, с красным лицом и мокрыми глазами.

- Узнаете? – спросил врач.

- Папа, - выдавила я с облегчением, увидев родное лицо.

А женщина… Кто эта женщина? Я точно ее знаю… Как ее… Тамара? Галина? Я задержала взгляд на ее лице.

- Танечка! Мы так волновались! Слава Богу ты очнулась! – начала лепетать она, схватив меня за свободную руку.

Тамара или Галина? Откуда я ее знаю?

- Танечка, скажи, ты помнишь где Саша? – женщина вдруг кинулась ко мне и схватила за свободную от капельницы руку.

- Саша? – произнесла я, пробуя имя на вкус. Оно казалось очень знакомым, но я никак не могла выхватить из памяти ни одного четкого воспоминания.

Я нахмурилась и голова заболела с новой силой.

- У пациентки частичная амнезия. Это нормально после травмы головы и перенесенного стресса. Покиньте палату, ей нельзя сейчас волноваться, - строго сказал врач.

- Я буду рядом, Танюша, - тихо сказал папа и они поспешно вышли за дверь.

Я с благодарностью кивнула и снова провалилась в сон.

На этот раз он был не пустой и не спокойный. Я лежала на холодной земле лицом вниз, как вдруг почувствовала невыносимую боль в спине. Это удар. Меня бьют в спину. С ужасом я открыла глаза.

Напротив сидел мужчина в простой черной водолазке и джинсах. Увидев, что я открыла глаза он быстро сунул мне в лицо удостоверение, в котором я все равно ничего не могла прочитать, и поспешно представился.

- Копейкин Александр Дмитриевич. Назначен следователем по вашему делу. Ответьте, пожалуйста, на пару вопросов. Ваше имя?

- Татьяна... Татьяна Викторовна, - выудила я из памяти имя, которым меня сегодня называли.

- Фамилия?

Я засомневалась.

- Короткова? – неуверенно сказала я.

- Ее фамилия Аверина. У пациентки тяжелая травма головы и частичная амнезия. Считаю допрос сейчас нецелесообразным, - жестко произнес находящийся рядом врач.

- Вы понимаете, что мы упускаем время? – ответил следователь ровным голосом и снова обратился ко мне. – Гражданка Аверина, вы можете нам очень помочь. Вы готовы ответить на вопросы?

Я кивнула.

- Вам знаком этот мужчина? – он показал мне фото мужчины, лет сорока пяти с густой бородой.

Я снова кивнула.

- Кем он вам приходится?

- Это Саша.

Я смотрела на фото и воспоминания возвращались толчками.

Мой… муж? – неуверенно спросила я.

- Итак, 13 апреля на вас было совершено нападение в районе озера Кузьмино. Возможно, это маньяк-серийник. Он пытался повесить вас на дереве, но узел оказался слабым, и вы упали, ударившись головой о камень. Нападавший ушёл, решив, что вы мертвы. По нашим данным вы находились на озере вместе с мужем, Авериным Александром Григорьевичем. На данный момент вашего мужа не нашли. Есть вероятность, что он жив. Ранее этот серийник нападал только на женщин и не проявлялся семь лет, до вашего случая. Что вы помните о 13 апреля?

Я молча лежала, пытаясь переварить информацию. Озеро… пикник… Саша…воспоминания всплывали в памяти отрывками и тут же исчезали.

- Ничего, - покачала я головой.

- Когда вы последний раз видели вашего мужа?

- Не помню, - нахмурилась я.

Следователь вздохнул и посмотрел на доктора.

- Я вас предупреждал, - пожал тот плечами.

- Позвоните, когда будут новые данные, - бросил следователь и быстро покинул палату.

Позже пришел папа. Он рассказывал мне истории из детства, из моей жизни, помогал вспоминать — постепенно детали возвращались, но нужные воспоминания о той дате упорно не появлялись.

- Где мама? – спросила я, - Я ее совсем не помню.

- Она погибла, когда ты была еще маленькой.

- Почему?

- Несчастный случай.

- Кто такая Оля Короткова? – снова спросила я.

Он изменился в лице.

- Тень из прошлого.

- Почему я помню ее имя?

- Наверно, воспоминания из детства проснулись первыми.

- Из детства… Больше я ничего не помню, только это имя, - пробормотала я.

- Я хотел принести фото, но все старые альбомы потерялись с переездом, и остались только новые… Тамара Васильевна принесет.

Я кивнула. Внутри нарастало ощущение, что папа чего-то не договаривает.

Папа ушёл. Палата снова опустела.

«Таня»

Я вздрогнула, но сердце не сжалось от страха. Наоборот, в груди появилось странное ощущение тепла, словно кто-то знакомый тихо рядом. Палата была пустой.

«Танечка»

Шелестящий шёпот прозвучал прямо в голове. Сердце забилось чаще, но мне было как-то спокойно, будто кто-то мягко напомнил о доме, о прошлом, о том, что всё будет хорошо.

«Не догадался»

Слова звучали тихо, протяжно, почти на распев. Я медленно села на кровати, прислушиваясь. Вокруг была тишина,

Отлично. Кроме амнезии, у меня теперь ещё галлюцинации.

Я прислушалась ещё раз, ничего не уловила и откинулась на кровати.

Потом приходила Тамара Васильевна. Мама Саши. Она показывала мне фото со свадьбы и я, вспомнив мужа, расплакалась. Я любила этого мужчину с фото и никак не могла ему помочь, потому что все забыла.

- Вы познакомились, когда ты была на втором курсе. Мы сначала все против были, конечно… Но потом посмотрели на вас и поняли – это настоящая любовь, - рассказывала свекровь. – Ах, как он тебя любил, на руках носил, видимо тебя одну всю жизнь до сорока лет-то и ждал.

Я вспоминала нашу счастливую жизнь, наш дом, нашего кота и двух собак. Как мы планировали завести детей. Как выбирали машину. Воспоминания возвращались отрывками, яркими, живыми, но не трогали тот злосчастный 13 апреля.

Когда они уходили я спала и видела один и тот же сон.

Я на земле. Удар в спину. Женский крик. Кажется, это был мой крик. С ужасом я просыпалась.

***

Вскоре меня перевели в обычную палату и соседка, тетя Клава, помогала мне отвлекаться разговорами. Рассказывала про свою жизнь в деревне, про якобы дар ведуньи, про внуков, огород…

Однажды ночью я снова с криком села на кровати, пытаясь отогнать дурное сновидение.

- Ты не так сны смотришь, - вдруг медленно произнесла тетя Клава с соседней кровати.

- Как это, не так? – не поняла я.

- Ты смотришь, как тебе удобно. По другому надо, - ответила та и замолчала, будто ничего и не было.

***

На следующий день папа принес мне телефон. Мой был безвозвратно утерян. Врач как раз разрешил мне немного времени проводить в интернете. Сначала я долго листала новостные ленты, искала информацию о 13 апреля, пытаясь уловить какие-нибудь воспоминания.

Ничего.

Потом я решилась и набрала в строке запроса «Короткова Ольга». Страница вк, страница в одноклассниках, инстаграмм, победитель премии года… ничего.

«Город»

Шепот раздался прямо у меня в голове. Я почему-то снова его не испугалась.

Город?

Тетя Клава на соседней койке вдруг вздрогнула и поежилась во сне.

Я перебирала в голове варианты, пытаясь выудить знакомое название города.

«Зззаа» - будто просвистело у меня в ухе.

Тетя Клава дернулась на кровати и сквозь сон забормотала.

- Плохое. Не верь. Прогони.

Я вскользь подумала, что ей снится какой-то кошмар, и продолжила искать город в своем сознании.

Вдруг мои пальцы сами набрали короткий запрос  «Короткова Ольга Зареченск».

Снова куча ссылок.

«2025 год. Короткова Ольга стала победителем…» «Короткова Ольга оставила комментарий под постом…»

И вдруг, почти в самом низу я наткнулась глазами на строчку «новости Зареченска…и Короткова О. 2000г рождения стали жертвами маньяка». Я с ужасом открыла статью.

«Короткова Н. 1976 г. Рождения и ее дочь, Короткова О. 2000 г. Рождения стали жертвами манька «Вешателя». Короткова Н. скончалась, Короткова О. получила тяжелые травмы, но ее удалось спасти прибывшим на место медикам».

Воспоминания 23-х летней давности, расплывчатые и неясные, почти неуловимые ударили по голове. Вот, что скрывал папа. Я не помнила самого страшного, но помнила, как выбирала новое имя. Как мы собирали вещи и ехали на поезде в новую квартиру. Он хотел начать с чистого листа. Я медленно отложила телефон, пытаясь переварить новые воспоминания и не заметила, как погрузилась в сон.

На этот раз он был длиннее. Холодная земля. Удар в спину. Я пытаюсь развернуться и вдруг краем глаза замечаю чужую руку. С ярким красным маникюром.

***

- Александр Дмитриевич, это очень важная информация! – убеждала я следователя следующим утром.

- Сны - сомнительно, - качал он головой, - У вас была травма, я бы не стал так серьезно на них опираться.

- Это не просто сны, это мои воспоминания, я уверена, - я невольно сделала паузу перед тем, как произнести следующую фразу, - Меня пытался убить не мужчина. Там была женская рука с красным маникюром.

Следователь тяжело вздохнул и посмотрел на меня с плохо скрываемым разочарованием.

- Татьяна Викторовна, поймите, это невозможно. Мне жаль вам об этом напоминать, но над вами было совершено насилие и обнаружено ДНК «вешателя». Это не могла быть женщина.

Я в отчаянии зажмурилась, возвращаясь в свой сон.

- Значит… - внезапно осенило меня, - значит он был не один.

Александр задумчиво склонил голову, то глядя на бумаги в своих руках, то на меня, будто пытаясь оценить, в своем ли я уме.

- Татьяна Викторовна… - вдруг его взгляд скользнул с моего лица ниже к моим рукам, - Я понимаю, что вы пережили ужасное и ваши воспоминания спутаны, но…

Он вдруг взял меня за запястье и приподнял кисть моей руки так, чтобы я хорошо ее видела.

На моих ногтях виднелся едва заметный, почти полностью слезший лак. Красный.

- Скорее всего, в воспоминаниях вы видите вашу собственную руку, - закончил он, тяжело вздохнув.

- Нет, - твёрдо произнесла я,-  Мои руки физически не могли быть там, они были в другом месте.

- «Вешатель» всегда работал в одиночку.

- Откуда вы знаете? - почти крикнула я. - Вы потеряли его на семь лет, всё могло измениться!

Александр молчал.

- Вы же наверняка знаете, кто я. Как меня звали раньше. Что со мной случилось 23 года назад. Он вернулся… и не один. Из-за меня страдает Саша!

- Мы предполагаем, что это совпадение. Вы помните что-то из детства? Женщину?

- Я ничего не помню. Мне было три.

Следователь еще раз вздохнул, сложил бумаги в портфель и покинул палату, ничего не ответив.

Вечером в палату ураганом влетела Тамара Васильевна.

- Ничего, деточка, не переживай, вспомнишь! Я тут тебе еды принесла домашней и еще фото, - залепетала она, суя мне в руки новый альбом.

Я нехотя жевала почти холодную котлету и листала снимки. Я нехотя жевала почти холодную котлету и листала снимки: мы на шашлыках, на море, дома на диване, с собакой, Саша с Тамарой Васильевной… Я смотрела на фото любимого мужа с отчаянием. Воспоминания возвращались кусками, но не тот злополучный день.

Вдруг одно незакреплённое фото вылетело мне на колени.

- А это кто? – спросила я, глядя на снимок молодого короткостриженного парня в военной форме.

- Ой, случайно попало, - печально улыбнулась свекровь, - Это Сашенька, только моложе лет на двадцать.

- Совсем другой… - удивилась я.

- Так это он без бороды и почти лысый, в армию его забирали, - пояснила она.

Я вложила фото обратно в альбом и отложила его на полку. Смотреть на мужа было горько и невыносимо.

И вдруг, словно сквозь пространство комнаты, раздался тихий, знакомый голос:

«Не вспомнила…»

Я вздрогнула, но и на этот раз страха не было. Сердце забилось быстрее, но спокойно.

И тогда я поняла… это Саша. Он был здесь, как будто невидимо, но настоящим, и мягко подталкивал меня к воспоминаниям. Каждая фотография, каждый фрагмент прошлого вдруг стал чётче и ярче, как будто кто-то держал меня за руку и помогал вспомнить.

Я улыбнулась сквозь слёзы. Видимо, мое травмированное сознание порождала эти галлюцинации, но мне так хотелось, чтобы это продолжалось. Чтобы он был рядом.

«Я все вспомню, Саша, обещаю» - мысленно проговорила я.

Но тут с соседней койки внезапно вскочила тётя Клава. Она схватила старую книжку, её руки дрожали, когда она шептала заговор, двигая руками, будто пыталась оттолкнуть невидимую угрозу от меня.

- Танечка! Прогони! Не говори! Это злое! Плохое!

- Тетя Клава, вам нехорошо? Врача позвать? – выпала я из мечтаний.

Тётя Клава строго посмотрела на меня, не прекращая шептать слова заклинания, и ещё сильнее сжала книгу.

- Не ври, что не слышишь!

«Вот так, у нас уже групповые галлюцинации» - подумала я и засмеялась.

- Тетя Клава, пока я слышу только вас и вы меня пугаете. Ничего злого и плохого здесь нет, - успокоила я женщину.

Даже если бы Саша и правда был здесь, то он точно никакое не зло. И прогонять я его никуда не стану.

Соседка все же дочитала свой заговор и настороженно вернулась на кровать, поглядывая на меня с каким-то странным сожалением.

- Не прийдет больше. Очень плохое было. Страшное, - напоследок пробормотала она.

Я с недоверием покосилась на нее, но спорить не стала. У самой с головой не в порядке, что уж других осуждать.

Шли дни. Память возвращалась волнами: сначала смутно, как в дымке, потом всё ярче и яснее. Детство по-прежнему было затёрто, ранние фото утеряны отцом, но благодаря снимкам свекрови я восстановила студенческие годы: как познакомилась с Сашей, как медленно начинались наши отношения, как я влюблялась в этого заботливого и надёжного мужчину. Первый отпуск, знакомство с родителями, предложение на берегу моря, свадьба, первая собака, первый дом…

Чем больше воспоминаний возвращалось, тем больнее было от того, что я не знала, где Саша и ничем не могла помочь. Постепенно я восстановила память до утра 13 апреля, но детали того дня оставались смутными. Почему мы поехали на озеро в середине апреля, в мороз? Не помню.

В обед в палату зашел папа, растерянно глядя куда-то мимо меня.

- Танечка… - он замялся, и я сразу поняла, что новости плохие.

- Саша?

- Сашу нашли, - пауза, - нашли… тело. Подробности пока неизвестны… - папа пытался подобрать слова, но я больше ничего не слышала.

Я думала, что больше никогда не смогу спать, жить, дышать. Смогу только рыдать и выть. К вечеру слезы кончились, я рыдала без них и тихо скулила.

В конце концов Данил Петрович не выдержал, и велел медсестре поставить мне капельницу со снотоворным и успокоительным.

И я снова оказалась на поляне. Удар в спину. Я падаю на землю. Больно. Ещё удар. Пытаюсь развернуться. Сейчас проснусь. Нет. Сон продолжается.

Я переворачиваюсь на спину и вижу, как надо мной заносят топор. Сейчас я умру. Поднимаю руки в надежде защититься. Хватаю нападающего за руки, переворачиваюсь вместе с ним на землю. Бью руками куда попало, теряю зрение и координацию. Борьба за жизнь. Удар в ухо чем-то твердым. Снова на спине. Убийца надо мной. Топор опускается… и я вижу лицо того, кто меня убивает.

От ужаса я вскочила на кровати и вырвала катетер из руки. Я услышала крик и с трудом поняла, что этот крик – мой.

Я досмотрела сон и увидела лицо. То лицо, которого просто не могло там быть. Но оно было. И я вспомнила.

Александр Дмитриевич пришел с утра. Слов он не подбирал, видимо, профдеформация.

- Вчера в 9:30 сотрудниками было обнаружено тело Александра Аверина. На опознании присутствовала Аверина Тамара, мать погибшего.

Я молчала.

- Тело было обнаружно водолазами на дне пруда… травма головы нанесенная предположительно…

Я не слушала. Я и так знала, где нашли тело. Я знала, чем нанесена травма. Знала о ранах на спине. Ночами видела смерть мужа его глазами. Топор. Если бы они искали тщательнее, нашли бы его в другой части озера. Я выкинула его туда, тщательно стерев отпечатки.

- Подозреваемый на данный момент не найден…

Они никогда не найдут того, кого ищут. Потому что это я убила своего мужа. Два удара топором в спину. Ещё один по голове. Завернула тело в мешки, насыпала камней, взяла надувную лодку и выплыла на середину озера. Там скинула Сашу в воду, дальше — топор.

- Татьяна Викторовна, вы меня слышите…?

Потом я вернулась. Разделась. Осмотрела синяки, которые он мне оставил в ходе недолгой борьбы.  Достала веревку и закрепила ее на дереве. Просунула шею в петлю.

- Татьяна Викторовна? – раздался будто издалека голос следователя.

- Да, я слышу.

- Соболезную вам. Но мы все еще не можем найти маньяка. Может, вы вспомнили его приметы? Что-нибудь?

- Нет. Я ничего не помню.

Я убила своего мужа. Почему я это сделала? Почему?

Следователь вскоре ушел и в палате появился папа. Я не могла ни с кем разговаривать. Они думали, у меня шок. Да, у меня был шок, но вовсе не от новостей о найденном теле.

Папа ушли к вечеру, убедившись, что я стабильна и хочу спать.

Я схватила альбомы и принялась судорожно листать страницы, пытаясь за что-то зацепиться. Фото нашего дома. Мы в гостиной. Не то. Я в спальне на кровати с букетом цветов. Я проснулась тем утром на этой кровати и…

В голове раздался тихий хохот. Впервые мне стало не по себе от голоса внутри.

Утро 13 апреля. Я просыпаюсь. Саша уже встал и ушел в ванную. Завариваю кофе. Собираюсь поехать в город. Я не собираюсь на озеро. Я не думаю об озере.

Слышу, как Саша выходит из ванной. Кричу ему, чтобы шел пить кофе. Дальше провал.

Опять листаю страницы. Семейные праздники, выпускной в университете, свадьба, фото из отпуска, фото с собаками. Не то.

На колени мне выпадает незакрепленный снимок. Саша в молодости. Не то. Вкладываю фото в альбом и на секунду задерживаю на нем внимание. И вспоминаю.

Слышу, как Саша выходит из ванной. Кричу, чтобы он шел пить кофе. Смотрю на дверной проем кухни. Появляется Саша, но не такой Саша. Впервые с нашей встречи он без бороды и усов. Саша смотрит на меня и улыбается.

- Что, не узнаешь?

А я узнаю. Но узнаю не своего мужа.

Узнаю того, кого мое сознание отчаянно пыталось забыть, вычеркнуть, уничтожить. Узнаю того парня из детства. Того парня, который убивал мою маму у меня на глазах и не добил меня. Лицо, стертое памятью, только теперь передо мной, старше на 23 года.

Конечно, он ее не узнал. Другое имя, другой цвет волос, другой город. Ей было три года, когда все произошло, и девятнадцать, когда они встретились в университете.

Я криво улыбаюсь и допиваю кофе. Решение приходит мгновенно, и я почему-то даже не пугаюсь его.

- Милый, что-то на природу хочется.

На похороны я не пошла. Все решили, что мне слишком больно и не настаивали. Меня не подозревали. Все выглядело странно, но биологические следы маньяка внутри меня были убедительными. Конечно они там были. Ведь это был мой муж и об этом я позаботилась.

Наверно, когда-нибудь догадаются. Может, скоро. Но это уже не важно. Я отомстила за маму, за своё сломанное детство, за всех жертв. Он любил меня. Так любил, что бросил своё страшное дело.

Но я не пожалею. Не пожалею, потому что перед тем, как моя чуднáя соседка дочитала свой заговор и голос мужа навсегда исчез из моей головы, я  услышала самые жуткие слова. Слова, которые тогда еще не могла понять:

«Ты была самой любимой, Оленька».

Оленька.

Продолжаю публикацию архива нашего двоюродного дедушки, журналиста Эдвина Поляновского.

Сегодня у нас очерк "Вспомнил имя свое". Он был опубликован не в "Известиях", а в "Неделе" от 04 мая 1979 №039. Т.к. электронной версии архива нет, я опубликую скан. Позже он был опубликован в книге "Столько лет спустя". Он рассказывает про судьбу солдата потерявшего во время войны память и много лет спустя вспомнившего кто он.

Другой такой судьбы, наверное, нет. Подобное воскресение возможно разве что в старой сказке: «В некотором царстве, в некотором государстве…»

У нас, однако, адрес вполне конкретный и не самый дальний: Вологодская сторона, а точнее, северо-восточная земля ее — здесь, на оконечности, разместился чудный деревянный городок Никольск. И избушки, и дома — все сплошь дерево, и тротуары тоже — мосточки деревянные, так легко и вольно идти по ним, куда ни пойди — все словно под гору.

Целомудренные края здешние, заслоненные и оберегаемые густыми лесами, топкими болотами, холодными и чистыми реками и озерами, не были ни тронуты, ни потревожены вражьими набегами и нашествиями. Тишина вокруг — вековая.

Здесь, в неярком, застенчивом северном пейзаже, в особенности открывается «природы русской чистая душа». Такая отрада во всем, и такой покой, и такое ощущение жизни.

Отсюда, от Никольска то есть, если шагать не по пыльной дороге, а напрямик, через поля, перелески и овраги, четыре версты приведут в запустелую, неприбранную деревеньку Коныгино. Как раз здесь и жил-был крестьянский сын Михаил Смолин.

Как почти всякий сын в деревенской многодетной семье, работал он много, и работал в охотку — и в поле, и по дому. Как все мужчины — рыбачил и охотился. А еще — гармонист был отменный, а поскольку с гармонями в те годы было трудно, он своей тальянкой гордился.

Трижды подстерегал рок Михаила Смолина. Подростком пилил он с Борисом, братом, огромную, до небес, осину, и повалилась она против всякого закона прямо на Михаила. Просто чудо, что коснулась она соседних молодых ветвей, и он успел отскочить. В другой раз, уже после учебы в речном училище, он плавал по северным рекам, на чужой одинокой пристани его чуть не убили — почти убили — хулиганы. Три месяца лежал он в Архангельской областной психиатрической больнице, выжил, выкарабкался.

В 1936 году Михаила призвали в армию. Домой вернуться уже не довелось, задержался в Ленинграде. Отсюда перед самой войной и написал матери, что, мол, все хорошо, жив-здоров, работает на заводе. Еще написал, что собрался жениться,— Варя, коныгинская землячка, тоже здесь, в Ленинграде,— приехала учиться.

Война все спутала. Вторая мобилизация была скорой, неожиданной, он зашел к Варе, простился, оставил два костюма, новых, неношеных, и гармонь.

А все-таки повидала еще мать сына. В сорок третьем из блокадного Ленинграда исхудавшего Михаила отправили на десять дней домой на поправку. Бориса не застал — воевал старший брат. Прасковья Петровна, души не чая в младшем сыне, вздыхала, глядя на него:

— Ходить не может, так и валится. Как же жить-то будешь?

Через десять дней Михаил ушел из деревни, словно в воду канул.

Злой рок подстерег его в третий раз. Прасковья Петровна получила извещение, что сын ее, Михаил Смолин, пропал без вести. Ни Красный Крест, ни другие организации, куда ей советовали обратиться, ничем не помогли ей. Она бережно хранила благодарность командира части, в которой до войны служил Михаил, вспоминала, какой был кроткий и совестливый у нее сын, и никак не могла поверить, что он убит.

Послевоенная жизнь матери была недолгой, она умерла в 1950 году. До последних дней своих получала пенсию за погибшего сына.

Неизвестный солдат давно стал символом павших, их собирательным именем. Но тут — другой случай.

В самой середине войны, после жестокой бомбежки, солдат был тяжело контужен — напрочь забыл и родство свое, и имя, и век, в который живет. В небытие, словно одушевленный предмет, он пребывал в госпиталях и больницах — месяцы, годы, десятилетия. Если точно — тридцать пять лет! Из них около тридцати живой солдат был Неизвестным.

Последние семнадцать лет он пролежал в Кувшиновской больнице, под Вологдой. Это были уже не самые худшие годы солдата, некоторые страницы истории болезни можно даже огласить. «В контакт ни с кем не вступает. Целыми днями стоит в столовой в одной позе. Мышление разорванное. На вопросы отвечает не по существу, прислушивается к чему-то, полон бредовых переживаний». «Жалуется на беспричинное чувство страха, на головные боли. Дезориентирован. Контакту мало доступен, ни с кем не общается. Сидит неподвижно, безучастен ко всему. Прислушивается к чему-то. Погружен в мир своих переживаний».

Перевернем несколько десятков страниц, пропустим полтора десятка лет жизни. «Спокоен. Бредовых идей активно не высказывал. Контакт с больными формальный». (А все-таки уже есть контакт!) «В месте пребывания и во времени ориентируется неточно». (А все-таки частично уже ориентируется!) «Контакту доступен».

Эти записи только в малой мере помогут понять, чего стоила человеку его собственная жизнь. И все эти годы рядом с ним была Раиса Геннадиевна Варакина — врач. Когда в памяти больного из глубокой темноты стали проступать, наконец, очертания детства, он подошел к ней:

— Я не Виктор,— сказал он,— Раиса Геннадиевна, я вспомнил. Я — Михаил. Михаил Смолин.

На дворе стояла счастливая весна счастливого 1970 года.

Вспомнив по крохам детство и юность, Михаил Смолин решил написать домой письмецо.

«Здравствуйте, мамаша Прасковья Петровна»,— диктовал он соседу по койке.

Из юноши сразу став — очнувшись — седым, Михаил Смолин, наверное, еще не совсем ясно понимал, что из его жизни была вынута огромная середина, главная ее часть. А может быть, и понимал, но как-то надеялся, что мать еще ждет его.

«Здравствуйте, мамаша Прасковья Петровна, и сестра Александра, и брат Борис,— диктовал он соседу по койке, который тверже его держал в руке карандаш.— Пишу Вам письмо. Напишите, как Вы живете, если можете, приезжайте. Здоровье хорошее, живу хорошо, но очень хочется повидаться. Жду ответа, выписки из больницы. Очень хочется домой.

Пишите, жду, или приезжайте.

21 марта 1970».

Взяв у соседа карандаш, Михаил собственноручно выписал внизу три слова — буковки получились дрожащие, согнувшиеся: «Смолин Михаил Алексеевич».

Адрес на конверте был вполне конкретный: сельсовет, Смолиной Прасковье Петровне. Письмо вернулось обратно, поскольку опоздало на двадцать лет.

Но уже врач Варакина написала письмо в Коныгино, проверяя вернувшуюся память больного.

Наступил важный день, когда в больницу приехал старший брат Борис, с которым они не виделись с 1936 года. Прежде чем свести их, Варакина рассказала старшему брату о здоровье Михаила, о его заторможенном состоянии — как-никак уже килограммы лекарств принял его больной организм, тысячи инъекций. Она просила также Бориса Алексеевича не называть себя первым, оставила его в коридоре и ушла в палату.

Потекли тяжелые, мучительные минуты.

Наконец распахнулась дверь, и она вышла под руку с Михаилом.

— Кто это? — осторожно спросила она больного.

— Это брат мой, Борис,— ответил он.

Борис плакал, а заторможенный Михаил обнимал и целовал старшего брата без слез.

В этот день он узнал подробно о коныгинском житье-бытье, о своих родных, о матери, о сестре, об урожае, о погоде.

— Что у меня добренького-то пропало? — спросил младший брат старшего.

— Дак ведь что оставил у Вари, то пропало.

— А гармонь?

— У нее ведь и свое все пропало в блокаду-то.

Помолчали. Вспомнили оба, как готовили клепки для бочек, как пилили злосчастную осину. Михаил странно улыбнулся.

— Чтоб меня убило тогда, осиной-то… дак и не мучился бы.

— Ну что ты, ну что ты! — встревожился Борис.— Выжил ведь.

— Петька Леонов — где? Вместе призывались.

— Дома.

— А Колдаков Николай?

— Дома.

— А со мной еще иордановских и абатуровских было много. Живы ли Пановы-то, да Ельцыны-то?

— Не видал, не знаю.

Михаил вздохнул, жалко глянул на брата:

— Домой бы… Съездить бы домой, глянуть, да и с жизнью проститься.

— Ну что ты,— говорил, волнуясь, Борис,— ну что ты. Теперь живы остались — будем гоститься.

— Жаль, мать не знала, что жив был.

Хорошо бы где-то в этом месте поставить точку, за ней все остальные события подразумевались бы сами собой — и встреча на родной земле, и оставшиеся недолгие, но счастливые, ничем не омраченные дни многострадального человека Михаила Алексеевича Смолина.

Но, к сожалению, последующие события повернулись иначе и требуют рассказа. Михаил лежал в больнице, лечился еще долгих восемь лет. Ушла на пенсию Раиса Геннадиевна Варакина. На ее место пришла новая заведующая отделением — Фоменко. У нее с родственниками больного Смолина отношения не сложились, затеялась странная история.

Больница желала выписать Михаила Смолина и направить его к родным. Борис Алексеевич просил врачей прежде оформить младшему брату военную пенсию, запросить соответствующие военные ведомства и архивы. «И материально будет полегче,— объяснял он,— но главное, люди же сейчас подумать могут: уходил-то брат на войну, но где-то, видно, отсиделся, ни с чем вернулся».

Что говорить, хорошо бы бывший солдат выписался при полном довольствии на всю оставшуюся жизнь.

Подумалось: если бы чудом оживший солдат таким же чудом очнулся вдруг не человеком, а, скажем, редким одиноким деревом. Исключительное это дерево, средь бурь и гроз пережившее через века своих собратьев, непременно бы огородили, землю бы рядышком с ним поливали и подкармливали, и ни одному листку не дали бы упасть с его удивительных веток, от всякой малой царапины уберегали бы его многострадальный ствол.

Но был Михаил Смолин просто солдат, задержавшийся между мертвыми и живыми: и к тем двадцати миллионам погибших уже давно не принадлежал, и к дому своему все никак не мог прибиться.

Тут, видно, был еще принцип: кто должен хлопотать за инвалида войны — больница или родственники — после выписки из больницы.

Выписали неожиданно, не известив о том Бориса Алексеевича. Еще 20 января — год идет уже 1978-й — старший брат побеседовал с заведующей отделением и уехал домой, а вслед ему, через пять дней, был выписан Михаил. Второпях его даже на первую группу инвалидности не перевели, что обычно делают при выписке домой таких больных. Выписали без единой копейки денег, только бумажка в кармане — с такого-то по такой-то год лечился в Кувшиновской больнице.

Правда, до аэропорта — это недалеко — проводил его Ляликов, тоже больной, они вместе в одной палате и лежали. Михаил Давыдович Ляликов попал в Кувшиновскую больницу еще в войну и с тех пор — здесь. После контузии он надолго оглох и лишился речи, а сейчас и слышит, и разговаривает, здоровье неплохое, но, поскольку растерял он всех, ни единой родственной души у него не сохранилось, он остался в больнице. Так как Ляликов больной примерный, то — вот судьба — доверяют ему провожать к самолету тех, у кого отыскались родственники. Вроде как эвакуатор.

Михаил Давыдович человек надежный, пока самолет с его сотоварищем не поднялся в воздух, он не ушел.

В самолете Смолин волновался ужасно — как-никак не был дома тридцать пять окаянных лет.

В аэропорту он не увидел ни брата, ни сестры, ни одного знакомого лица. Поток пассажиров увлек его в автобус. Он бесплатно доехал до Никольска, вышел и сразу узнал все вокруг. Увидел первым делом магазин, вспомнил, что до войны работал здесь его земляк коныгинский, сосед Цыпашев Николай Никифорович. Смолин зашел, встал в сторонку, долго стоял в углу и ни о чем не спросил женщину за прилавком — два поколения людей родилось за это время, о чем и о ком спрашивать?

Весь день он ходил по Никольску, смотрел вокруг и с волнением узнавал свою родину — все то же, и окать не перестали.

Только на исходе дня решился двинуться в Коныгино, родную деревеньку, посреди единственной улицы которой метровые ухабы и даже в самые засушливые лета стоит в яминах зеленая вода. Если идти по большаку и, не доходя Мокрецова, спуститься по среднему угору, то будет это верст шесть-семь. А если идти низиной напрямик, а он знал и помнил эту дорогу до подробностей, то будет раза в полтора ближе — так и пошел.

Он ступил за Никольск, и перед ним открылась, двинулась ему навстречу благодать — поле, лес, речка Куечиха. Все, что было спрятано под снегом, все что замерло и уснуло на зиму, он знал: шиповник и пырей, клевер и ромашки вдоль просеки, заливные луга, в которых трава по грудь, ивняк вдоль реки, из которого так хорошо плести туески и корзины, знакомые березы — а из них пестеры да лапти хороши были.

Смолин миновал два овражка — а тут летом душистые копенки сена стоят — и вышел к реке. Лежали в отдалении деревянные боны, их вынули из реки и оттащили, чтобы весной не унесло вместе со льдом. Здесь, на последнем повороте, стояла странная пара — плакучая береза рядом с елью. Отсюда и увидел Смолин свою притихшую под снегом родную деревню и ближнюю к нему собственную избу.

Борис сидел с женой на кухне, глянул в окно на зимний вечерний двор и не поверил глазам — во дворе стоял брат. Первое, почему-то, что увидел Борис,— стоял его младший брат без варежек, с голыми красными руками. Висели на нем хлопчатобумажные серые больничные брюки, фуфайка накинута. Худенькая и маленькая шапка сбилась на лоб, а поскольку завязки были оторваны, то уши под края подоткнуты. И валенки дырявые.

— Доездился в больницу,— упрекнула Бориса жена,— сам теперь и возись.

— Молчи,— сказал он,— тебе — никто, а мне — брат.— И вышел отворять дверь.

Одежду всю сожгли.

— Срамнее этой отправки нету,— вспоминал потом старший брат.

Если от тропинки Никольского погоста свернуть вправо, пройти через чужую могилку, следующая как раз и будет Прасковьи Петровны Смолиной — без надписи и фотографии, просто крест темно-синий. На второй же день и пришел сюда с таким опозданием младший сын ее, кроткий и совестливый, которого она ждала, сколько могла, и в смерть которого не хотела верить.

И хоть вернулся он не в сорок пятом, и хоть пришел не к жене, а к матери, и выпить он на могиле никак не мог по причине слабого здоровья, а все же как тут не вспомнить Исаковского:

Не осуждай меня. Прасковья,

Что я пришел к тебе такой.

И имя сошлось, такое прекрасное и редкое, и разлучница та же — война. И еще подошли слова про солдата:

…Никто его не повстречал.

Как же вы не подумали, спрашивал я Веру Степановну Фоменко, что у больного Смолина в дороге от волнения приступ мог случиться, что просто даже автобуса он 35 лет не видел, да что там автобус — под любые деревенские сани угодить мог медлительный нерасторопный инвалид.

Испугалась заведующая отделением. Но не за Смолина — о нем не спросила, где он и как он,— а за больницу, за себя.

— Мы иногда выделяем провожающих, а тут… телеграмму родственникам отправили чтоб встретили.

Подумала и поправилась:

— Кажется, отправили…

В Никольске мне очень помог председатель райисполкома Корепин. Вопрос был принципиальный, и за январь 1978 года проверены были все телеграммы, поступившие в Никольск и Коныгино, на помощь отозвали даже почтовую работницу из отпуска, благо недалеко оказалась. Никаких квитанций, никаких других следов кувшиновской телеграммы не нашли. Не было ее, не было.

Так что Михаилу Алексеевичу Смолину в конце жизни, можно сказать, еще раз повезло. Что по дороге припадка или приступа от волнения не случилось. Что память, зыбкая, не подвела его, вывела точно к дому. Да просто хорошо, что день тот зимний и вечер тот зимний оказались мягкими, неморозными.

Такая любопытная закономерность в этой истории: чем дальше от места событий оказались люди, тем деловитее и человечнее они отнеслись к судьбе Михаила Смолина.

Ведь как в воду глядел Борис Алексеевич, ему одна из работниц райсобеса, теперь уже бывшая, так и ответила по поводу военной пенсии брату: «А может, он дезертировал и его поймали». Объясняя, что Михаил Смолин не дезертировал и не с луны свалился, а ожил на этой земле, родственники, собирая справки и оформляя его на этой самой земле, обратились в «Известия». Сотрудница отдела писем Надежда Петровна Кудрявцева направила взволнованное письмо в приемную Министерства обороны СССР, запросила Центральный архив и Главное управление кадров Министерства обороны. В кратчайший срок был решен вопрос о назначении Михаилу Алексеевичу Смолину военной пенсии. При этом Министерство обороны СССР не потревожило бывшего солдата ни единым вопросом.

Текут события, текут одно за другим, и все негде поставить точку.

Уже после встречи с братом в больнице здоровье Михаила Алексеевича пошло на поправку, настроение стало другим. А уж дома и подавно чувствовал себя хорошо. Вспомнил, как лук чистят,— с удовольствием сел за работу, а еще — картошку помогал сажать, окучивать, копать. В магазин за продуктами ходил каждый день. На пенсию свою купил две пары сапог, резиновые и юхтовые, хоть и уцененные, но крепкие.

Однако жена Бориса отношения к родственнику не изменила, и жить он ушел в Никольск, к сестре. Сын сестры, тоже Михаил, только Александрович, развил вокруг вернувшегося дяди немалую деятельность: попросил единовременную помощь у райвоенкомата, там объяснили, что дядя — не офицер и поэтому надо обратиться в райсобес; райсобес помощь оказал, но племянник написал в областной военкомат, а потом и письмо в «Известия» — пожаловался на оба военкомата. Еще была попытка выселить соседей. Ссылка на дядю, однако, не помогла: семья занимает весь большой дом, не бедствует, а у соседей только маленький мезонин. А еще племянник обратился в облвоенкомат, чтобы вернувшемуся дяде выделили автомашину «Запорожец». Он попросил автомашину под чужое увечье, зная, что человеку с таким заболеванием к машине и близко подходить нельзя.

Вскоре сестра уехала в другой город, к дочери. А Михаил Смолин по первой подвернувшейся путевке отправился в дом инвалидов. Дом этот тоже в Вологодской области, но совсем в противоположной от родных мест стороне, за сотни километров: на самолете час лететь до Вологды, потом на автобусе три часа до Кириллова, потом еще на попутке ехать, так как дороги уже нет. Сюда и продукты-то на гусеничном тракторе завозят.

Но кто же написал заявление с просьбой отправить Михаила в дом инвалидов? И брат Борис, и сестра Александра, и племянник подозревают в этом друг друга, однако все отказываются от заявления и до сих пор не знают — кто.

Оказывается — я узнал недавно,— Михаил Алексеевич Смолин сам написал.

Сейчас и брат, и племянник вспоминают, какой Михаил был услужливый, тихий и стеснительный. «Есть не предложишь, так и будет сидеть,— рассказывает брат.— А если предложишь, спасибо, говорит, я два раза в день ем, и даже один раз мне хватает». А еще очень чуткий был. «Сестра болела,— вспоминает Борис Алексеевич,— так он к ней все в больницу ходил, за два километра. И я болел — аппендицит был,— полмесяца лежал, дак он ко мне каждый день приходил».

— Конечно,— размышляет сейчас племянник,— если бы у него не вторая группа была, а первая, мы бы его обратно взяли. Он бы тогда не семьдесят рублей получал, а сто. Он бы тогда эти тридцать рублей моей теще платил, а она бы за ним присматривала.

Когда все уже было изъезжено и исхожено, обо всем переговорено, встретились мы и с Раисой Геннадиевной Варакиной — исцелительницей. Она Смолина прекрасно помнит, сразу вопросы: где он, как он? Все, что знал, рассказал я ей, и про «Запорожец» в том числе, попросил, нельзя ли его в Полькино перевести, этот дом инвалидов всего в двух километрах от Коныгино, от родины.

— Можно,— сказала она.— И, конечно, первую группу инвалидности он получить должен. Это дело надо поправить!

Еще врач Варакина сказала, что все-таки лучше Полькино и всего другого для него дом родной. За тридцатку ли его возьмут или еще как, а все-таки дом есть дом. Тем более для него, не познавшего семейного счастья, домашнего уюта, для человека, из которого война вынула почти всю жизнь, оставив только маленький кусочек юности и старость.

Я не сразу с ней согласился. Прежде снова перебрал в памяти обидные события, связанные с практичным домом, но потом всплыла снова дорога на Коныгино — поля, лес, луга заливные, плакучая береза рядом с елью на повороте.

Ведь для чего-то же вспомнил солдат имя свое.

Кириллов — Никольск — Коныгино

1979 г.

55-летний Николай Иванов пропал 31 октября 2025 года. Утром как обычно уехал на работу, а вот домой уже не вернулся. Нашли Николая спустя 3 дня — в отделении реанимации Ваныкинской больницы.

В жуткой аварии с трамваем на Пролетарском мосту он получил перелом основания черепа, впал в кому. Выписали его 5 декабря с инвалидностью - у мужчины начисто стерта память. Он путает даты, города, события и людей.

До аварии Николай ухаживал за сожительницей - та была практически лежачей. После того, как он сам стал инвалидом, сожительницу к себе забрала дочь, так что сейчас за мужчиной приглядывают в соцгостинице.

Чуть позже его до конца жизни направят в дом-интернат. Единственный родственник Николая, его сын, сам неполноценный и ухаживать за отцом просто не в состоянии.

грустно и точка.

п.с. уголовные дела по факту аварии, в которой погибли 5 человек, а пострадали 20, возбудили еще прошлой осенью. расследования все еще продолжаются.

Она силится вспомнить. Перед глазами - пустота.

За три года до аварии

- Я согласна! - она смеётся, и её голос разлетается по парку, пугая голубей.

Он надевает кольцо ей на палец. Металл холодный, но ей тепло. Ей всегда тепло, когда он рядом.

- Ты не пожалеешь, - говорит он.

- Никогда, - обещает она.

Она не знает, что через три года забудет это обещание.

На три месяца раньше

- Ты опять забыл про годовщину? - её голос звенит. - Серёжа, мне надоело быть одной в этих отношениях.

Он молчит. Сидит за столом, смотрит в тарелку.

- Я работаю. Для нас.

- Ты работаешь для себя. Меня там нет.

Она уходит в спальню, хлопает дверью. Он не идёт за ней.

В её памяти этот вечер сотрётся первым.

Сейчас

Врач отводит Серёжу в сторону.

- Ретроградная амнезия. Она не помнит события, предшествовавшие травме. Возможно, память вернётся. Но не факт.

- А меня она вспомнит?

Врач пожимает плечами.

- Вы - часть её жизни. Часть может остаться, часть - нет.

Серёжа возвращается в палату. Она смотрит на него чужими глазами.

- Расскажите мне о нас, - просит она.

- Расскажу, - говорит он. - Только это долгая история.

- У меня много времени.

Он садится на стул и начинает с начала. Но не с того, как они встретились, а с того, как он понял, что теряет её.

Она слушает и не знает, верить ли.

Десять лет назад

Они идут по набережной. Он несёт её на руках, потому что она стёрла ноги новыми туфлями.

- Опусти, тяжело ведь.

- Ни за что.

Прохожие улыбаются. Она прячет лицо у него на груди.

- Я люблю тебя, - шепчет она.

- Знаю.

- А ты?

- А я тем более.

Этот день она вспомнит последним - или не вспомнит никогда.

На два дня раньше

В машине они молчат. Она смотрит в окно, он на дорогу.

- Серёж, - говорит она. - Я подала на развод.

Он не отвечает. Руки сжимают руль.

- Почему?

- Ты знаешь почему. Три года я одна. Три года я просила тебя быть рядом. Надоело до невыносимости.

Он смотрит на неё. В его глазах - боль, которую она не хочет замечать.

- Дай мне шанс.

- Я дала тебе сто шансов.

Через два километра на встречку вылетает фура.

Удар, темнота, тишина.

Сейчас

- А в тот день, перед аварией, мы поссорились? - спрашивает она.

Серёжа молчит. Смотрит на её руки, на обручальное кольцо, которое она не сняла.

- Нет, - говорит он. - Мы мирились. Я обещал измениться. Ты поверила.

Она улыбается. Ей кажется, что она вспоминает что-то тёплое.

- Хорошо, - говорит она. - Значит, не всё потеряно.

Он кивает, выходит в коридор и плачет там, чтобы она не слышала.

Он только что подарил ей счастливую память, которой никогда не было.

Через год

Они сидят на той же набережной. Она всё ещё не помнит прошлого, но каждый день создаёт новое.

- Сережа, - говорит она. - А мы счастливы?

Он смотрит на неё. На её улыбку, на её глаза, которые снова стали смотреть на него с теплом.

- Да, - говорит он. - Очень.

Она кладёт голову ему на плечо.

- Мне кажется, я тебя помню. Откуда-то.

- Из долгой истории, - говорит он. - Которая только начинается.

Ветер с реки треплет её волосы. Она закрывает глаза и улыбается.