Серия «Детство»

Утром, когда предвкушение било в грудную клетку сильнее, чем барабаны в школьном оркестре, начиналась финальная подготовка. Сестре плели косы с бантиками — белыми, необъятными, как парашют. Я надевал всё лучшее сразу: наглаженное, блестящее, гордое. Мы выходили на парад.

Кто был на таком параде — объяснять не надо. Кто не был — сочувствую. Это была магия. В нашем городке, утопшем в сибирской тишине, собирался весь народ. Улица Советская становилась подиумом народного единения. Флаги, транспаранты, крики «Ура!» — и, конечно, дедушка, кричащий громче всех. Наверное, потому что в такие моменты он снова чувствовал себя двадцатилетним.

Шли мы до парка. Или чуть дальше. Но в памяти — именно парк, потому что там были аттракционы и мороженое. В стаканчиках. Эти стаканчики были мечтой. И смыслом всего этого похода. А если шоколадное…

Всё было бы идеально, если бы не дорога. Весной она напоминала поле после битвы, особенно после ливня. А ливень был. Такой, что сам Тютчев бы написал стихи, вдохновившись.

Мы — нарядные, чистые, с шарами — подходим к этой грязевой полосе препятствий. В руках у папы — мы. В наших — шары и надежда. И тут появляется он. Автомобиль. В нашем городке их можно было пересчитать по пальцам двух рук. Но именно в этот момент, на этой улице — он. Вылетает из-за угла как непрошенный гость и въезжает в самую лужу. А лужа — прямо на нашем пути.

Мгновение — и мы стоим, умытые жирной сибирской грязью. С головы до ног. Молча. Даже папа сказал слово, которое писать здесь не стоит. Водитель уехал. Ни шоколадки, ни извинения. А мы пошли переодеваться. Снова.

На парад мы опоздали. Но он всё равно был. И мороженое — было. Шоколадное. Всё шло не по плану — и это было нормально. Потому что счастье — не в точности маршрута. А в том, чтобы дойти. И съесть мороженое с теми, кого любишь. Даже если только что получил сеанс бесплатного грязевого СПА.

Мама в тот день осталась дома. Почему — не знаю. Может, чувствовала, что парад подарит нам не только «ура», но и урок: праздники не отменяются, даже если тебя обрызгало по самую душу.

Потому что потом всё равно будет стаканчик шоколадного. Иногда это всё, что нужно.

Счастье — это когда ты грязный, уставший, но с мороженым в руках. А рядом — те, кто идёт с тобой, даже если путь по колено в грязи.

Александр Васильев

Дома всегда было холодно. Пятый этаж, и тепло до нас, видимо, не доходило. Зимой мы ходили по квартире одетыми. Тёплые колготки, иногда две пары. Шерстяной свитер, связанный мамой или бабушкой. Толстые носки. Может, от этого мы и простывали. И это при том, что в каждой комнате работал электрический обогреватель.

А в больнице было жарко. Наши куртки и шапки лежали кучей на деревянных лавках. Ты наполовину сидишь, наполовину лежишь на них, не снимая валенок. За окном минус сорок. Здесь спокойно. Тепло. И мамин голос, ровный и тихий. Она читает нам с сестрой сказки.

Сказки звучали по-разному. Мама и папа читали их не одинаково. Папа читал, как будто спешил закончить смену в шахте. Быстро, чётко, отрывисто. Мама читала иначе. Мягко. С паузами. С таким вниманием к словам, будто они живые. И тогда сказка переставала быть просто текстом.

Коридор исчезал.

Ты уже не сидишь под тусклой лампочкой. Ты вяжешь рубашку из крапивы вместе с Элизой. Ты идёшь с королевичем Елисеем, не оглядываясь, пока впереди не появляется хрустальный гроб. И в какой-то момент становится ясно: ты и есть Елисей. Кем была сестра, я не знаю. Возможно, той самой царевной.

Наверное, сказки читали нам и дома, и в детском саду. Но запомнились именно эти. Долгие ожидания приёма врача. Мрачный коридор. Тусклый свет. И то, как всё это незаметно переставало быть ожиданием. Становилось чем-то другим. Волшебным.

Спасибо тебе, мама.

За это тепло. За заботу. За всё, что ты для нас сделала.

Александр Васильев

А ещё были подарки. И конфеты. И мандарины — боги мои, мандарины! В нашей сибирской глубинке они появлялись примерно так же часто, как комета Галлея. И мы ели их без тормозов, как будто завтра они исчезнут из мира навсегда.

Но главным было другое. Вся семья собиралась вместе. Приходили бабушка с дедушкой. Из серванта доставался сервиз. Раскладывался огромный полированный стол, который целый год ждал своего звёздного часа. На него стелили скатерть, красивую, праздничную, пахнущую нафталином и торжеством. Папа приносил ёлку с рынка — замёрзшую, в снегу и сосульках, будто он вытащил её прямиком из лап декабрьской метели. Ёлка стояла в углу и тихо оттаивала, наполняя квартиру тем самым запахом, который умеют создавать только настоящие новогодние ёлки. Смесь хвои, морозного воздуха и будущих воспоминаний.

Украшали её позже. Сначала мы с Наташкой брались за свою комнату — развешивали дождик, игрушки, мишуру, которую потом ещё полгода находили в самых странных местах.

И в этой суете появлялась наша главная задумка — устроить своё собственное «Поле чудес».

Мы никому не говорили, нас никто не просил. Просто однажды решили, что праздник — это наша зона ответственности. Тем более что попасть в настоящее телешоу тогда казалось прыжком в параллельную реальность. Особенно детям маленького городка, где самым фантастическим событием был автобус, который пришёл вовремя.

Мы пытались. отправляли письма, кроссворды. Но телезвёзд из нас не вышло.

И тогда мы сделали то, что делают дети во всём мире: если мечта не идёт к тебе — сделай её сам.

Мы репетировали, придумывали слова, задания, делали призы. Я рисовал себе усы — суровые, как положено ведущему. Никто не смеялся. Для праздника пойдёт.

И вот в новогодний вечер, когда бабушка с дедушкой уже сидели за столом, салаты готовы, телевизор показывает свои огоньки — мы начинали. Наше маленькое, домашнее, невероятно тёплое Поле чудес. И пусть родители, возможно, предпочли бы просто спокойно смотреть концерт или приключения Жени Лукашина, но, когда шоу начиналось —, они играли по-настоящему. С азартом, с улыбками, с той самой искренностью, которую взрослые обычно прячут глубже всех сокровищ.

Теперь всё иначе. Нет бабушки и дедушки. Родители стали старше. Мы — те, кто готовит праздник теперь уже для своих детей.

Но каждый раз, когда я вспоминаю ту самую разваливающуюся от старости коробку, я будто снова попадаю в тот декабрь. В то чудо. В запах хвои. В хруст снега на ботинках. В тепло семьи, которое не купить, не одолжить, не выпросить — только прожить.

Да, тогда было непросто. Девяностые не отличались щедростью. Но бедность никогда не умела забирать главное. Она не могла украсть наш смех, нашу игру, тепло руки, которая поправляет гирлянду, или хриплый голос папы: «Ну что, пора доставать коробку?»

Иногда мне кажется, что всё это до сих пор живёт где-то рядом. А может быть — просто декабрь умеет возвращать то, что мы думали уже потеряли.

Вильям Сива

Я невольно рассмеялся. А этот возглас эхом отозвался из моего детства.

…Лето. Маленький шахтёрский город, жара такая, что асфальт под ногами пытался стать сугубо декоративным элементом. Мы с друзьями болтались без дела — накупались, накатались на великах, и вот она — тоска по мороженому. Глобальная цель, объединяющая человечество.

Родительские ресурсы исчерпаны. А мороженого хочется. До дрожи в коленках.

Один из нас, кажется, Санька, выдал революционную мысль:

— А давайте… заработаем!

План был гениален своей наивностью: взять вёдра, тряпки и к зданию местного Управления — так у нас называли всё, где сидели люди в галстуках, и, как казалось, решали судьбы мира. А на самом деле — районное отделение угольного треста.

Рано утром мы выстроились у входа, полные энтузиазма и духа капитализма. Автомобилей, правда, не было. Видимо, важные дяди предпочитали появляться, как волшебники — без предупреждений.

До обеда мы просто стояли и вытирали пыль с собственных мечт. Потом начали появляться машины. А с ними — отказы.

— Нет. — Не надо. — У меня чисто. — Отстаньте. - Некогда.

В тот момент мы впервые поняли, каково это — быть стартапом без клиентов и с грязными тряпками вместо презентаций.

К вечеру — ни мороженого, ни надежды. Мы почти уходили, когда к зданию подъехала чёрная «Волга». Не машина — притча. Из неё вышел дядька. С виду — серьёзный. Волга, костюм, водитель. Всё, как положено. Подходить было страшно. Но вдруг внутри каждого из нас заговорил тот голос, который не даёт бросить, даже когда все против.

— Спросим? — кивнул Санька. — Вдруг он нормальный.

Подошли. Спросили. Он оказался нормальный. Даже больше. Он был весёлый, доброжелательный и… заказал мойку двигателя. За рубль. РУБЛЬ! Это была сумма, которой хватило бы на всё: мороженое, газировку и даже песочный коржик. Может быть даже с арахисом.

Работа была… как бы сказать… ну, если кратко — ад на Земле. Холодная вода из колонки, мотор в чёрной жиже, вонь такая, что казалось, мы моем не двигатель, а само преисподнюю. Но мы дрались с этим мотором, как рыцари с драконом. Пусть без брони, но с верой в коржик.

Мы не уложились в дедлайн, ограниченный совещанием, помыли кое-как, из трёх слоёв грязи оставили хотя бы один, но он не ругался. Подождал. Заплатил.

Тот вечер был пиршеством. Мы сидели на бордюре, все в масле, с грязными руками и счастливыми мордами, ели коржик и запивали «Буратино» из одной бутылки. Кто-то каждый раз протирал горлышко рукой — ну, чтобы не подхватить заразу от друзей, разумеется.

Вот и сегодня… я вдруг понял, что стал тем самым дядькой из Волги. Только без Волги. И без водителя. Но с желанием дать кому-то «рубль», который запомнится на всю жизнь.

А дети? Наверняка уже купили мороженое. Или потратили на что-то другое — но это неважно. Важно, что у них тоже будет история. С запахом летнего асфальта, мокрой тряпкой и фарами, которые тоже, кажется, блестят от счастья.

И подпишитесь на мой канал, там много интересных историй и полезной информации

Виль Сива

На стройке, естественно, я был разнорабочим. Это тот самый парень, который ничего не умеет, но делает всё. Моей главной задачей стало таскание бетона в носилках. Замес в бетономешалке на улице, а носить надо было на второй, третий, потом на четвёртый этаж. По мере роста здания. Всё лето. Жара, пыль, и двое подростков, у которых вместо рук к концу дня — просто шланги от боли.

Стройка располагалась рядом с рынком — настоящей барахолкой 90-х. Там местные предприниматели выкладывали пуховики, штаны и даже кожанки. Местные торговцы кое-как оборудовали свои павильоны, а между ними была одна большая грязевая трясина. Пройти по которой можно было, разве что, в резиновых сапогах. Но народ на рынок ходил, как в театр. А кто же берёт в театр резиновые сапоги?

Предприимчивые продавцы решили проблему просто: они воровали кирпичи с нашей стройки и мостили ими дорожки. Ну а что? Клиент идёт по чистому кирпичному променаду, красота! Как по мостовой где-нибудь в Европе.

И вот однажды на стройке образовалась инициативная группа. Три человека, включая меня, решили: а давайте возвращать кирпичи обратно! Но не просто так, а за деньги. Бизнес-модель была блестящей: один кирпич на заводе стоил 3 рубля, а возвращали мы их по 1 рублю. Гениально, да?

Мы сделали «презентацию» нашего бизнес-проекта начальству и… Начальству идея понравилась! Мы стали спецназом по сбору кирпичей. Днём таскали бетон, а вечером выдвигались на рынок, собирали кирпичи и везли их обратно на стройку. Было похоже, что мы создали перпетуум кирпичуле или вечный кирпичный двигатель.

Грузили мы кирпичи на тележки, которые весили, наверное, тонну. По сравнению с этой «ночной сменой», таскание бетона днём казалось санаторием. Но душу грело одно: за кирпичи платили живыми деньгами, сразу! А зарплата на стройке была виртуальной — её, может, кто-то и видел, но явно не мы.

Так, за лето я заработал на новые джинсы. Крутые, модные, с лампасами и, кажется, слегка со спесью.  В школе я был настоящим королём стиля.

Эта работа научила меня важному: что бы чего-то добиться, нужно трудиться. И, конечно, никогда больше не соглашаться на стройку разнорабочим. Но за опыт — спасибо. И за джинсы. А ещё за понимание, что тяжёлый труд — это хорошо, но мозгом и смекалкой можно заработать больше.

(с) Виль Сива