phantom4us

Игорь сидел напротив этой красоты в майке и спортивных штанах, ел холодную гречку прямо из кастрюли и читал уведомление из банка. Уведомление было составлено тем тоном, которым обычно говорят стоматологи, прежде чем сделать больно: спокойно, почти нежно. Банк сообщал, что дорожит сотрудничеством, уважает обстоятельства, понимает сложности, но деньги всё же хочет назад. Причём не символически, а в полном объёме.

— Я не хочу тебя расстраивать, — сказала Вероника из дверного проёма, — но у нас дома на столе лежит человек-летучая мышь и ипотечный позор. Мы либо идём в цирк, либо уже в нём работаем.

Вероника была той редкой женой, которая умела произнести «ипотечный позор» без жалости. Не потому, что не любила мужа. Наоборот. Её любовь вообще состояла в основном из того, что она не давала ему окончательно превратиться в унылого мужика, который сначала молчит, потом ест майонез ночью, потом внезапно заболевает философией. Она была злая, как хороший редактор, и преданная, как плохая идея.

Игорь отложил бумагу.

— Это не мой костюм.

— Тем хуже. Значит, у нас ещё и чужая деградация хранится.

— Это из клиники. У детского отделения был праздник. Я должен был пять минут походить в нём по холлу, помахать детям и сфотографироваться.

— И как?

— Один мальчик спросил, почему Бэтмен выглядит так, будто взял кредит на грусть.

— Умный ребёнок. Видит реальность без посредников.

Вероника подошла к столу, взяла уведомление, прочитала и фыркнула. Потом открыла холодильник, посмотрела в него как в служебную переписку, закрыла и села напротив. На ней был старый свитер, кое-как собранные волосы и то выражение лица, которое появлялось у неё перед тем, как она либо затевала скандал, либо предлагала что-то совершенно неприличное. Игорь за годы брака научился понимать, что в их семье эти два жанра часто совпадают.

— Сколько у нас осталось до официального унижения? — спросила она.

— До какого именно? У нас их несколько. До банка — четыре дня. До кредитки — завтра. До платежа за машину — послезавтра. До момента, когда я начну врать матери, что у нас всё под контролем, — минут двадцать.

— Машину можно продать.

— Машина в кредите.

— Кредит можно закрыть.

— Чем?

— Вот это уже творческий вопрос.

Днём Игорь принимал пациентов в частной психоневрологической клинике «Гармония Плюс», где людям с хорошей обувью и плохим браком продавали разговаривающую надежду по шесть тысяч за пятьдесят минут. В юности психиатрия казалась ему благородной профессией: разбираться в человеческой душе, вытаскивать людей из беды, работать с самым сложным органом. В сорок два благородство выглядело проще: бесконечные отчёты, фармпредставители, пациенты, которые называли тревожность «перегревом», и директор клиники, требовавший мягко, но активно предлагать пакет «Новая версия себя». За пакет платили заранее. Новая версия себя, как правило, получалась старой, только с чеком.

Вероника когда-то преподавала литературу, потом ушла из школы, потому что школа медленно, но уверенно учила её ненавидеть детей не по отдельности, а как явление. Теперь она правила чужие диссертации, юбилейные речи, некрологи и тексты для городского центра культуры. Она умела превратить любого покойника в деятельного, отзывчивого, достойного человека. Это считалось полезным навыком. Денег приносило мало, зато укрепляло злость.

На подоконнике лежала бесплатная газета «Вечернее Прибелье». Газету приносили во все почтовые ящики, потому что она была дешёвой, навязчивой и, по сути, служебной. Там печатали тексты о новых скамейках, духовном росте края, героическом благоустройстве и прочих вещах, которые всегда выглядят особенно жалко рядом с реальной жизнью. На последней странице была рубрика «Городские слухи», где анонимный идиот, иногда очень наблюдательный, собирал легенды о чиновниках, бизнесменах и любовницах этих бизнесменов.

Вероника машинально потянулась к газете, полистала и замерла.

— Смотри.

Игорь взял газету. В рубрике слухов мелким шрифтом было напечатано: «Утверждают, будто глава республики Прибелье Елисей Матвеевич Туровцев никогда не покидает Дом Правления без чёрного чемодана. Чемодан, по словам источника, настолько тяжёлый, что его носят по очереди два помощника. Что внутри — документы, подарки заокеанских друзей, драгоценности, региональная наличность или всё сразу — неизвестно, но охрана относится к чемодану серьёзнее, чем к людям».

Игорь усмехнулся.

— “Региональная наличность”. Красиво. Как будто деньги бывают патриотические.

Вероника не улыбнулась. Она смотрела в газету тем самым лицом, от которого у Игоря начинал чесаться затылок.

— Ты ведь понимаешь, — сказала она, — что это отвратительная, уголовно наказуемая и в некотором смысле даже художественная мысль?

— Какая именно?

— Что если хотя бы половина из этого правда, то чемодан там хранится не для музея.

— Вероника.

— Что?

— Ты сейчас смотришь на меня взглядом человека, который собирается предложить семейный проект.

— А ты сейчас выглядишь как мужчина, у которого нет права отказываться от семейных проектов.

Он снова посмотрел на костюм Бэтмена, на квитанции, на газету, на жену. Потом — в окно. За окном серел мокрый двор, качели, мусорка, микроавтобус с кривой надписью «вечность». Мир снаружи выглядел очень дёшево устроенным. Впрочем, внутри квартиры он выглядел примерно так же.

— Допустим, — сказал Игорь. — Допустим, чисто в порядке интеллектуального разврата. Как именно два гуманитария собираются ограбить республиканскую охрану?

Вероника сложила газету пополам.

— Тихо — никак. Грамотно — никак. По-настоящему преступно — тоже никак. Мы не умеем ни стрелять, ни бить, ни молчать по делу. Но мы умеем одно.

— Что?

— Позорить чужой пафос.

Игорь посмотрел на неё и рассмеялся. Усталость, голод и отчаяние иногда соединяются так, что мозг перестаёт различать страх и вдохновение. Это как с местной медициной: сначала кажется, что всё плохо, потом выясняется, что это и был план.

II

В приличных домах большие преступления начинаются с жадности, ненависти или долгой подготовки. У Бурцевых всё началось с таблички в телефоне, куда Вероника занесла их долги. Табличка выглядела так, будто кто-то решил перевести семейную жизнь на язык бухгалтерского приговора. Ипотека. Машина. Кредитка. Лечебный кредит за зубы её матери. Потребительский кредит за ремонт кухни, который должен был сделать их счастливыми, а сделал только белые фасады. Рассрочка за стиральную машину. Два микрозайма, о которых они говорили полушёпотом, как о дальних родственниках с уголовным прошлым.

— Вот, — сказала Вероника. — Это наша мораль.

— Это наша статистика.

— Нет. Статистика — когда такое у всех. А когда у всех, но у тебя ещё и костюм Бэтмена на столе, это уже мораль.

Они не приняли решение в ту же ночь. Ещё три дня играли в порядочных людей. Игорь сходил на работу, выслушал двух пациентов с паническими атаками и одного предпринимателя, страдавшего от того, что мир недостаточно быстро подчиняется его внутренней стратегии. Вероника правила чужую кандидатскую по теме региональной символики и мысленно вычёркивала слово «идентичность» каждый раз, как видела его. Вечером они ужинали, обсуждали погоду, считали проценты и делали вид, что разговора о чемодане не было.

Потом банк позвонил дважды за один день.

Потом директор клиники, человек с лицом дорогого шурупа, сел в новый внедорожник и сказал в телефон: «Нет, мы не продаём услуги, мы создаём пространство внутренней сборки». В этот момент Игорь окончательно перестал уважать цивилизованный путь.

Потом Веронике прислали за некролог тысячу двести рублей и попросили «добавить побольше теплоты, но без слёз».

Вечером она поставила на стол две чашки чая, ноутбук и тетрадь в клетку.

— Всё, — сказала она. — Или мы дальше живём как приличные рабы, или делаем то, что в книжках называется дуростью, а в реальности — шансом.

— Это не шанс. Это идиотизм.

— Идиотизм — это когда взрослый мужчина каждый месяц отдаёт банку деньги за право жить в собственной коробке и ещё благодарит за сервис. А это хотя бы жанр.

— Хорошо. Какой у нас жанр?

— Авантюрная комедия. Семейная.

— С тюремным послевкусием.

— Если ты и дальше будешь так шутить, я пойду на дело одна.

Они начали с главного: признали свои сильные стороны. Это заняло минуту.

Сильная сторона Игоря заключалась в том, что он умел читать лица и распознавать момент, когда человек из организованного состояния проваливается в частный страх. Он много лет смотрел, как благополучные, аккуратно одетые люди внезапно понимают, что их можно разобрать как шкаф. Он знал цену панике. Ещё он умел говорить убедительно, когда сам в себя не верил. Для врача это иногда полезно. Для преступника тоже.

Сильная сторона Вероники была заметнее. Она умела строить абсурд так, чтобы он выглядел официально. Если ей дать пять минут и лист бумаги, она могла придумать церемонию открытия мусоропровода с патриотическим подтекстом, благодарственной речью и минутой гордости. Она понимала человеческий пафос как механик понимает двигатель: где дать нагрузку, где стукнуть, чтобы заглох.

И ещё у Вероники было одно обстоятельство, о котором Игорь в браке иногда забывал, а потом вспоминал с уважением. В двадцать лет, до школы и диссертаций, она несколько сезонов гоняла в любительских кольцевых гонках. Не на уровне великих побед, а на уровне очень плохих решений, сорванных тормозов, гаражей, дешёвого кофе и людей, которым слишком нравится скорость. Из этого периода у неё осталась привычка спокойно смотреть на стрелку спидометра и нехорошая уверенность в том, что если жизнь прижмёт, она выйдет из поворота лучше многих мужчин, выросших на рассказах про свою исключительность.

— Мы не будем никого бить, — сказал Игорь.

— Мы никого даже царапать не будем.

— Мы не будем использовать настоящее оружие.

— Максимум — фальшь и реквизит. В этом я специалист.

— И если в любой момент станет слишком реально, мы всё сворачиваем.

— Игорь, — сказала Вероника, — в нашей жизни всё давно слишком реально. Поэтому и приходится придумывать позорные меры.

Дом Правления в столице Прибелья называли Белым Домом, потому что он был белым, большим и строился в годы, когда архитекторы считали, что величие достигается числом колонн, а не качеством мысли. От Белого Дома до набережной реки Седой было меньше километра. Ниже шёл спуск к воде, а чуть в стороне тянулся старый квартал с полуразвалившимися домами и мёртвым дренажным коллектором, который когда-то проектировал человек с тяжёлой судьбой и неустойчивой геометрией.

— Мы не роем туннель с нуля, — сказала Вероника, глядя в план старых коммуникаций. — Мы просто воспользуемся чужой инженерной глупостью.

— Мы не инженеры.

— Именно. Поэтому будем действовать так, как действуют гуманитарии, когда им попадается техника: с ужасом, уважением и лишними покупками. На это благое дело были взяты еще два кредита и один микрозайм под фиктивный залог фиктивной автомашины.

Дом они купили через цепочку мелкого вранья и наличных. Дом был дрянь. Низкий, кривой, с завалившимся сараем и яблоней, которая выглядела так, будто пережила гражданскую войну, два брака и одну попытку отопления углём. Зато под полом действительно шёл старый бетонный лаз к обслуживающему коллектору. Коллектор упирался в сухую техническую трубу и дальше терялся в карте и грязи. Им этого хватило.

Дальше начался тот тип семейной близости, о котором не пишут в брачных журналах. Они ездили по строительным рынкам и покупали вещи, которые никогда не планировали покупать вместе: гидроизоляцию, фонари, маски, складные канистры, сухпайки, мешки, герметик, дешёвые камеры, маленький телевизор, генератор, фильтры, инструменты, консервы и плитку. Вероника торговалась с такой яростью, будто спасала страну. Игорь носил мешки, читал инструкции и каждый вечер говорил: «Это хаос». Вероника отвечала: «Да. Но организованный».

Костюм Бэтмена она доработала сама. Пришила скрытую стропу, укоротила штанины, усилила швы, приделала к поясу муляжи дымовых шашек и заказала в интернете нелепо мускулистый нагрудник. Получилось ещё хуже, чем было. То есть именно так, как нужно.

— Ты в этом выглядишь как человек, который решил бороться со злом, но сначала проиграл магазину тканей, — сказала она на примерке.

— Отлично. Значит, поверят.

Манекен они репетировали в ванной. Манекен сначала не всплывал, потом всплывал слишком бодро, потом утыкался лицом в кафель, как переутомившийся чиновник. Вероника довела его до нужной мерзкой убедительности: дешёвая резина, тёмный плащ, фальшивый чемодан, система быстрого надува. Лишнюю конечность в паху у «манекена» перевязали толстой ниткой. Для улучшения гидродинамики. Игорь смотрел на это и говорил:

— Если нас когда-нибудь поймают, следователю будет обидно.

— Почему?

— Потому что он поймёт, что работал против театрального кружка извращенцев.

Схрон под домом получился ровно настолько удобным, насколько удобной может быть идея провести здесь неделю добровольно. Старую машину деда без номеров поставили чуть дальше дома. Это было безопасно, благо вид она имела скорее культурный. Если бы такое ржавое ведро стояло бы в музее. В схроне он укрепили лаз, зачистили площадку, поставили металлический стеллаж, собрали лежанки, закрепили камеры на выходе к реке, в коридоре коллектора и у дальнего аварийного люка, через который собирались выползать потом. На одной полке стояли консервы, вода, сухофрукты и растворимый кофе. На другой — инструменты, аптечка, пледы, аккумуляторы и две книги, которые Вероника прихватила машинально: Чехова и старый путеводитель по островам Океании.

— Зачем нам Чехов под землёй?

— Чтобы помнить, что бывают люди, у которых тоже всё пошло не туда, но они хотя бы писали красиво.

— А путеводитель?

— Чтобы не сойти с ума раньше времени.

— Мне кажется, мы с него и начали.

Последние три дня перед делом прошли в странной чистоте. Когда человек долго идёт к глупости, он начинает вести себя аккуратно, как перед отпуском. Игорь разобрал документы, оплатил часть мелких счетов, чтобы не оставлять после себя совсем уж грязный стол, сходил к матери и починил ей кран. Взял отпуск. Вероника помыла окна, заштопала носок, отдала соседке контейнер и написала заказчику настолько сердечный некролог, что тот прислал сверху две тысячи и три благодарных голосовых. Семейная жизнь иногда прекрасна тем, что рядом лежит человек, с которым можно не обсуждать прямой страх подробно.

В день Х они выехали на старой машине, пахнущей мокрой фанерой. Вероника вела. На ней были джинсы, тёмная куртка и тот беспощадный собранный вид, который обычно бывает у хирургов и кассиров в пятницу вечером. Игорь сидел рядом в спортивном костюме, а костюм Бэтмена висел сзади, словно чей-то позор в чехле.

— Последний шанс всё отменить, — сказал он.

— Конечно. Отменяем. Возвращаемся домой. Ты вечером ешь макароны, потом тебе звонит банк, потом через месяц продаёшь машину, а к осени мы обсуждаем цены на картошку как общую судьбу. Очень сильная жизнь. Мне нравится.

— Я не об этом.

— А я об этом. Другой отмены у нас нет.

III

Дом Правления в пять вечера выглядел так, как и должен выглядеть большой чиновничий дом: скучно, дорого, высокомерно. Белые стены, стекло, флаги, аккуратные клумбы, металлические ограждения и охрана, стоящая с лицами людей, которые давно поверили, будто их служба — это разновидность искусства. Игорь смотрел сверху на возвышенности из серого неба и испытывал очень чистое чувство: он ненавидел всё. Воздух, параплан, двигатель, стропы, плащ, собственную идею, землю, на которую предстояло приземлиться. Это помогало держаться собранно.

Он вышел на траекторию поздно. Ниже уже выруливал чёрный бронированный автомобиль главы республики. Позади шёл второй, охранный. Всё выглядело слаженно, дорого и очень уверенно в себе. Потом с неба на это великолепие рухнул Бэтмен.

Увы не приземлился. Именно рухнул. Параплан клюнул носом, Игоря бросило вперёд, и он с мерзким скрипом пролетел пузом по крыше бронированной машины, как огромная мокрая жаба, которой по ошибке выдали супергеройский плащ. Чемодан он, слава Богу, ещё не держал, но достоинство потерял в полном объёме.

Он шмякнулся на капот, соскользнул на асфальт, запутался в плаще, сильно ударился губами и прикусил язык, встал на одно колено и вместо заранее отрепетированного жуткого крика заорал на весь двор:

— Да твою ж мать, ну конечно! Конечно, блядь! Я же не мог один раз в жизни нормально упасть, да? Да пошло всё в ад, и небо, и мотор, и моя ебаная жизнь! Что лыбитесь, черти?! Из за травмы губ и языка речь у него получилась с явным американским акцентом.

Первым засмеялся охранник на переднем сидении. Не профессионально, а по-человечески — коротко, с предательским вдохом, после которого уже всё. За ним согнулся второй. Водитель в машине дёрнул головой. В заднем автомобиле кто-то матерно спросил, что происходит. Игорь между тем уже поднялся, ткнул кулаком в собственную поясницу и с искренней ненавистью к обстоятельствам выдал ещё громче:

— Поясницу мне, суки, сломали. И на кого? На кого я похож? На ночное правосудие? Ебаная жизнь моя!

Охранники ржали уже в полный голос. Это был тот прекрасный, разрушающий дисциплину смех взрослых людей, которые внезапно увидели нелепость, для которой у службы нет регламента. Даже помощник главы, державший чёрный чемодан, улыбнулся, как человек, которому потом будет очень стыдно.

И вот тут произошло главное чудо всей операции: глава республики сам согнулся от смеха и велел опустить стекло.

Елисей Матвеевич Туровцев был человеком весьма плотным, важным и медленным. У него было лицо мужчины, которому много лет объясняли собственную государственную значимость, и вдруг реальность внесла дешёвую поправку. Он высунулся в окно, трясясь от смеха, и произнёс:

— Ты кто такой вообще, чудила?

Игорь подбежал вплотную, всё ещё держась за бок, и сказал с тем честным отчаянием, которое невозможно сыграть плохо:

— Я? Я! Я ужас, я ваша народная галлюцинация. А это...

Он выдернул из плаща пластиковый шар, обмотанный изолентой и железками для вида, с этикеткой биологическая опасность и сунул его в открытое окно.

— ...это, это тебе подарок!

Смех закончился моментально.

Игорь заорал:

— ГРАНАТА! ДА ЗДРАВСТВУЕТ СМЕРТЬ! УРА!

Дальше всё произошло быстрее, чем он ожидал, и глупее, чем надеялся. Охранник справа отшатнулся. Водитель рванул дверь, не открылась. Он продолжал биться в нее как воробушек в стекло пока не выбежал и драпанул. Кто-то из задней машины выкрикнул: «Назад!» Туровцев, не спрашивая у собственного достоинства разрешения, вывалился из автомобиля удивительно прытко для своего телосложения и поскакал, сердито посапывая. За ним выскочил помощник с чемоданом, ударился о крышу, уронил его на сиденье, схватил, снова выпустил и явно за одну секунду прожил весь свой служебный путь до пенсии.

Игорь распахнул дверь, выдернул чемодан и чуть не вывихнул плечо. Вес был честный. Такой вес любят наличные, камни и чужая уверенность, что их никто не тронет.

Кто-то уже перестал смеяться и начинал соображать. Это ощущалось спиной. Игорь метнулся к краю спуска, где под уклоном ждал купол. Он даже не думал, просто делал всё, что вбили за месяцы тренировок. Мир сузился до трёх вещей: чемодан не выпустить, плащ не запутать, ноги не сломать.

Позади раздался вопль:

— Стоять!

Потом второй:

— Психический!

— Да, — рявкнул Игорь, даже не оборачиваясь. — Айл би бэк, мазафака!

Купол подхватил его не сразу. Сначала чемодан ударил по бедру, потом стропа сдёрнула его назад, потом ветер схватил плащ, и на одну ужасную секунду нашему отважному герою показалось, что он сейчас не улетит, а второй раз шмякнется на тот же чёртов капот и станет местной легендой уже не как преступник, а как полный кретин. Но мотор взвыл, ткань наполнилась, земля стала уходить вниз.

Сверху он увидел прекрасную картину унижения службы безопасности. На дороге метались люди в бронежилетах. Возле машины валялась его фальшивая граната. Туровцев тыкал пальцем в небо и орал так, словно воздух его лично оскорбил. На ступенях Белого Дома уже столпились сотрудники, охранники и случайные свидетели, которым судьба сегодня подарила редкий культурный опыт.

Река Седая блестела впереди под вечерним солнцем. До неё было меньше минуты. И вот тут Игорь услышал за спиной то, что потом ещё долго вспоминал с нежностью: сначала стрельбу, короткую и бесполезную, потом захлёбывающиеся голоса в рации. Один выкрикнул:

— Кто это был?!

Другой, уже на пределе служебного достоинства, ответил:

— Это был Бжэтмен!

Третий, злее и отчётливее:

— Да не бжэтмен, а Бэтмен, блядь! В реку ушёл! В реку!

Игорь чуть не расхохотался прямо в воздухе. Смех на высоте — плохая аэродинамика, но лучшее лекарство от ужаса.

Он чиркнул ногой по перилам набережной, выругался, пересёк бетонную полоску и вылетел над водой. Река дохнула холодом. Внизу, в середине реки, у бетонного выступа, уже ждала Вероника. Она была почти не видна, только тёмная точка в воде и короткий условный знак. Какие невероятные у нее глаза, даже в маске!

Дальше всё происходило как на очень плохой репетиции, которая внезапно решила стать хорошим спектаклем. Игорь дёрнул фиксатор. Манекен ушёл в воду, за ним фальшивый чемодан. Почти сразу на поверхности хлопнул механизм быстрого наполнения, и резиновый двойник в тёмном плаще вздулся, поплыл по течению и закачался так убедительно, что самому Игорю стало удивительно.

Он же ушёл вниз, под бетонный откос. Вода сдавила холодом и тяжестью костюма. На секунду он перестал быть психиатром, мужем, должником, преступником и человеком вообще. Был просто организм, который хочет воздуха. И вот тут рядом возникла Вероника — в маске, в гидрокостюме, злая и очень сосредоточенная.

— Живой? — крикнула она.

— Пока да!

— Тогда не беси меня!

Она натянула на него маску, сунула мундштук и показала вниз. Подводный скутер дрожал в её руках, как собака, которую заставили служить искусству. Они ушли под воду вместе с чемоданом, и весь мир сразу исчез. Не было Белого Дома, охраны, республики, денег, смеха. Была мутная зелёная тяжесть, бетонное дно и ощущение, что назад уже нет ничего, кроме новостей.

IV

Когда они втащили чемодан и подводный мотор в схрон и захлопнули люк, тишина ударила сильнее утекающей воды. Игорь сорвал маску, сел прямо на бетон и минуту только дышал, глядя в пол. С него капало. Плащ лежал рядом чёрной мёртвой тряпкой. Вероника сняла маску, отжала волосы и сказала:

— Ну что. Поздравляю. Ты первый в истории человек, который ограбил государственную махину, упав на неё с неба как обиженная жаба.

Он поднял на неё глаза и начал смеяться. Смех шёл приступами, почти болезненно. Вероника сначала смотрела, потом села напротив и тоже засмеялась. Так они и сидели в мокрой бетонной дыре, как двое людей, у которых либо только что получилось невозможное, либо окончательно лопнуло всё, что связывало их с приличием.

Чемодан стоял между ними. Тяжёлый, чёрный, аккуратный. Оба смотрели только на него.

— Открывай, — сказала Вероника.

— Если там носки и папки?

— Тогда мы вылезем отсюда и начнём честно ненавидеть всех ещё сильнее.

Кодовых замков они не знали. Это, как ни странно, не стало проблемой. Чемодан был хорош, но не рассчитан на семейную злость, лом и три месяца подготовки. Игорь работал инструментом, Вероника держала фонарь и комментировала.

— Левый угол.

— Я вижу.

— Ты долбишь как интеллигентный дятел. Нормально бей.

— Я не могу нормально бить чемодан, в котором, возможно, лежит новая жизнь.

— Можешь. Представь, что внутри наш автокредит.

После пятой попытки металл поддался. После седьмой — лопнул замок. Крышка открылась с тем скучным, почти деловым видом, с каким открываются самые развратные вещи на свете.

Сначала они не осознали до конца, на что смотрят. Внутри лежали плотные пачки долларов, упакованные без фантазии, как товар. Между ними — маленькие бархатные коробочки и два плоских пакета с прозрачными камнями, от которых фонарь ответил холодной тупой искрой. На боковой стенке мигал крошечный зелёный огонёк.

— Блядь, — сказал Игорь.

— Да, — ответила Вероника. — Наконец содержательная оценка.

Он наклонился ближе.

— Маячок.

— Вижу.

— Надо его вытащить, спрятать отдельно, экранировать, может быть, в банку, в бетон, над нами бетон же! Я не знаю...

Вероника молча встала, подошла к полке, взяла молоток, вернулась и с первого удара вбила зелёный огонёк внутрь корпуса. Вторым ударом расколола остаток. Третьим окончательно превратила электронную жизнь маячка в бесполезный мусор.

— Вот, — сказала она. — Теперь он лежит тихо. Как и должен был с самого начала.

Игорь смотрел на разбитую плату с тем уважением, которое мужчина испытывает к жене, когда она только что сократила длинный интеллектуальный путь до одного точного движения.

— Ты даже не проверила...

— Я всю неделю проверяла. Теперь я ударила.

Они пересчитали деньги. Получилось семь миллионов долларов, если пачки не врали, и бриллиантов на сумму, про которую гуманитариям лучше не думать, чтобы не начать уважать роскошь сильнее, чем допустимо приличному человеку. Игорь сел на ящик, обнял голову руками и сказал:

— У нас получилось.

— Пока да.

— Нет, ты не понимаешь. У нас реально получилось.

— Я как раз понимаю. Поэтому и говорю “пока”.

На маленьком телевизоре с вынесенной внешней антенной, который они притащили в схрон как элемент бытового любопытства, сначала шёл плохой сериал, потом выпуск местных новостей. На экране появилась ведущая с лицом женщины, которой в редакции сказали сохранять серьёзность любой ценой. За её спиной крутили мутные кадры: чёрная фигура на крыше машины, бегущие охранники, чья-то поднятая рука, купол над рекой, крики. Подпись внизу сообщала: «ДЕРЗКОЕ НАПАДЕНИЕ НЕИЗВЕСТНОГО В МАСКЕ».

— Я в телевизоре, — сказал Игорь.

— Не ты. Это все Бэтмен. Ты у меня тут сидишь мокрый, с синяком на бедре.

Ведущая сообщала, что следствие рассматривает все версии, включая тщательно спланированную иностранную провокацию. Затем в кадре появился важный мужчина в очках и заговорил о «дестабилизации общественного порядка посредством образов западной поп-культуры». Игорь посмотрел на Веронику.

— Слышишь? Я иностранный агент.

— Поздравляю. Дожил.

Через пять минут сюжет разросся до национального масштаба. Ведущая уже сообщала, что министерство внешних сношений не исключает ноту заокеанскому послу, и что агентов нужно учить говорить по-русски без акцента. Игорь чуть не подавился водой.

— Ноту? За что?

— За тебя, — сказала Вероника. — Ты международная проблема.

Но лучшее было впереди. В прямой эфир вывели местного верховного духовного наставника — седого, круглого, в тяжёлом халате как у деда мороза и с лицом человека, который хотел спасти человечество любой ценой. Наставник начал размеренно говорить о нравственном разложении, культурной агрессии и духовной стойкости, потом внезапно выхватил из-за кресла шашку, вскинул её над головой и заорал в камеру:

— Если это проделки заокеанской сатанинской цивилизации, то я лично объявляю ей джихад! Слышишь, Америка?! Джихад!

В студии кто-то ахнул. Ведущая застыла. У оператора дрогнула камера. Потом эфир оборвался на полуслове.

Игорь медленно сел обратно на ящик.

— Вероника.

— Что?

— Мне кажется, мы только что уничтожили остатки внутренней дисциплины в целой республике.

— Неправда. Не уничтожили. Просто толкнули с лестницы.

На следующем канале показывали уже международный блок. Два посла — один официальный, другой осторожно улыбающийся — жали друг другу руки и вручали ноты с такими лицами, с какими взрослые люди вручают друг другу приглашения на плохо придуманный школьный спектакль, где никто не хочет смеяться первым.

И вот тут с ними случился лучший приступ счастья за всю их семейную жизнь. Они сидели на полу схрона, вокруг лежали пачки долларов, коробочки с камнями, пледы, консервы и молоток, и оба понимали, что мир окончательно сошёл с ума, а они теперь внутри этой болезни не жертвы, а случайные бенефициары.

Вероника потянулась к нему первой. Игорь даже потом не мог бы сказать, кто из них больше смеялся, а кто целовал сильнее. Это не было ни нежностью, ни эротикой для приличных людей. Это была жадная, живая, почти хулиганская благодарность за то, что другой человек рядом, живой, тёплый, свой, и именно с ним ты сделал самую ужасную и лучшую глупость в жизни. Они опрокинули две пачки долларов, смяли плед, ударились локтями о бетон, и Вероника между поцелуями сказала:

— Только попробуй потом сказать, что у нас брак без искры.

— У нас, — выдохнул Игорь, — очень пиздатый союз.

— Замолчи и работай.

Потом они лежали рядом, тяжело дыша, а с телевизора как раз сообщали, что “неизвестный злоумышленник в образе Бэтмена, возможно, действовал не один”.

— Ну слава богу, — сказала Вероника. — Хоть это они правильно почувствовали.

V

На второй день Игорь обнаружил, что рядом с миллионами долларов очень трудно спокойно есть тушёнку. Каждая банка открывалась с тем унизительным звуком, будто жизнь специально напоминала, кто ты такой. Ты всё ещё человек, который сидит на складном табурете под землёй и ковыряет вилкой дешёвое мясо из жести. Просто теперь рядом лежит сумма, на которую можно купить приличный воздух и целую коллекцию новой биографии.

Вероника, наоборот, стала суше и практичнее. Она вела тетрадь. Отмечала время. Проверяла камеры. Делила продукты. Составляла списки маршрутов, новых имён и мест, где у человека с деньгами и без вкуса начинается другая жизнь. Иногда открывала путеводитель по островам и читала вслух:

— “Фиджи славится мягким климатом, коралловыми рифами и гостеприимством”.

— Хорошо написано, — сказал Игорь. — Ничего не сказано про то, сколько семейных преступлений туда уехало.

На камерах шла государственная суета. Водолазы ныряли до темноты. Потом по берегу бегали люди, которым очень важно найти труп, потому что труп удобнее любого сюжета. Если человек погиб, дело становится понятнее. Государство любит понятность. Манекен, судя по новостям, сначала приняли за главную улику, а потом, увидев его открытый в беззвучном вечном крике рот и перевязанный гульфик, сместили камеру и больше не показывали. Сменили начальника охраны. Один эксперт по безопасности объяснял, что злоумышленник, скорее всего, имел высокий уровень специальной подготовки.

— Высокий уровень, — повторила Вероника. — Слышал? Это про человека, который перед делом разбил ебало, вызвав международный резонанс.

— Это специально!

— Вот именно. Очень высокий уровень.

На третий день у них произошёл большой скандал. Повод был ничтожный: Игорь предложил ещё раз проверить, не осталось ли в чемодане чего-нибудь электронного. Вероника сказала, что если он ещё раз начнёт тревожиться вслух, она заколотит в бетон уже его самого. Через пять минут они орали друг на друга так, будто под землёй кроме них сидела целая комиссия по семейной терапии.

— Ты всё контролируешь!

— Потому что кто-то должен!

— Ты даже преступление превратила в таблицу!

— А ты превратил бы его во внутренний монолог и умер от стыда ещё на разбеге!

Потом наступила та неприятная фаза брака, когда оба уже сказали лишнего, но голод, теснота и невозможность хлопнуть дверью не дают красиво удалиться. Они молчали минут сорок. Потом Вероника поставила перед ним кружку кофе.

— Пей.

— Я на тебя злюсь.

— Пей злым.

Он выпил.

— Я тоже на тебя злюсь, — сказала она. — Но это никак не отменяет того, что я тебя люблю и что без меня ты бы сейчас сидел в реке, а без тебя я бы никогда не решилась на такой ужас.

На шестой день случилось то, чего они боялись с самого начала: погасла камера у заброшенного дома. Не мигнула, не зашумела, а просто ушла в чёрный квадрат.

— Может, сдохла сама, — сказал Игорь.

— А может, наверху кто-то дышит в нашу сторону, — ответила Вероника.

Через час сверху раздались шаги. Потом голоса. Один молодой, суетливый. Второй старше, с раздражённым служебным тоном. Они ходили по дому, пинали доски, что-то проверяли. Игорь почувствовал, как у него леденеет затылок. Не от страха быть пойманным даже. От близости чужой случайной жизни. Пока ты скрываешься, система кажется далёкой и безличной. А потом над твоей головой начинают ходить два конкретных мужика в ботинках, и весь государственный механизм внезапно сужается до их подошв.

— Тут копали, что ли? — сказал молодой.

— Да где ты видишь? — ответил старший. — Тут всё само осыпалось лет пять назад.

Потом коротко гавкнуло.

Собака.

Вероника бесшумно поднялась, подошла к полке, взяла большой кусок копчёной колбасы, который они берегли как праздничный ресурс, и просунула его в вентиляционную щель у боковой стены. Через несколько секунд собака заскулила уже в стороне.

— Чего тебя туда несёт? — буркнул молодой наверху.

— Жрать почуяла, — сказал старший. — Фу, пошли.

Когда машина уехала, они ещё долго не двигались. Тишина после близкой угрозы не успокаивает. Она звенит.

— Всё, — сказал Игорь. — Сегодня выходим.

— Согласна.

— Даже если не планировали.

— Тем более.

VI

Вышли они ночью через дальний люк. В чёрной одежде, с рюкзаками, чемоданом, инструментами и тем измождённым видом, который появляется у людей после ремонта, болезни или хорошо организованного безумия. Дождя не было. Земля пахла сыростью и травой. Лесок за старой насосной станцией стоял тихий.

До машины добрались без приключений. Это в каком-то смысле было даже обидно. После всего пройденного организм ждал финального плевка судьбы: патруля, собаки, свидетеля, падения в канаву, внезапной икоты истории. Но жизнь иногда устаёт издеваться и просто даёт доехать.

Они перегрузили вещи, переоделись, вытерли руки, сели. За рулём, конечно, оказалась Вероника.

— Я поведу, — сказала она.

— Ну не я же.

— И правильно. У тебя сейчас лицо человека, который или уснёт, или начнёт морально разлагать дорогу.

Машина пошла по тёмной просёлочной дороге. За поворотом остались насосная станция, мокрые кусты, подземная неделя и большая часть той жизни, в которой они были просто уставшей супружеской парой с долгами. Теперь они были уставшей супружеской парой с деньгами и новой степенью вины. Это, как ни странно, поднимало настроение.

Они почти выбрались на трассу, когда позади вспыхнули синие огни.

— Только не это, — сказал Игорь.

— Это не “это”, — ответила Вероника слишком спокойно. — Это привет.

— Вероника...

— Сиди тихо.

Патрульная машина вышла сзади и коротко моргнула фарами. Видимо, их заметили у старой насосной, а может, просто судьбе стало скучно. Вероника посмотрела в зеркало, чуть опустила подбородок, как делала всегда перед сложным поворотом, и спросила:

— Чемодан пристёгнут?

— Что?

— Чемодан, говорю, пристёгнут?

— Да.

— Хорошо. Значит, не летает.

Она прибавила скорость так естественно, будто просто решила не унижаться перед отечественным автопромом. Патруль тоже ускорился. Тогда Вероника перестала играть в приличия. Старое ведро вошло в первый поворот быстро, слишком быстро для здравого смысла, но не для её рук. Игорь упёрся ладонью в дверь и понял две вещи. Во-первых, он женат на человеке, с которым надо было спорить осторожнее ещё до преступления. Во-вторых, все рассказы Вероники про молодость, гаражи и кольцо были не литературой. Игорь повизгивал.

— Ты с ума сошла?!

— Поздно заметил.

Трасса была полупустая. Впереди — грузовик, справа — отбойник, слева — тьма и рекламный щит с обещанием счастливого коттеджного будущего. Вероника нырнула в зазор между грузовиком и медленной машиной так, что Игорю захотелось исповедаться немедленно и без посредников.

— Я тебя убью, если выживу, — сказал он.

— Нет, — ответила она. — Если выживешь, ты будешь меня благодарить в старости.

Патруль отстал на секунду, потом снова сел на хвост. Тогда она ушла с трассы на узкую боковую дорогу, которую заранее приметила ещё на карте, когда строила маршруты отхода. Дорога петляла через складские ряды, мимо бетонных заборов и двух круглосуточных автомоек. Здесь скорость уже не решала всё. Решали память, реакция и та самая нехорошая радость, которую некоторые люди получают, когда мир наконец-то перестаёт притворяться нормальным и начинает требовать настоящих действий.

Вероника вела так, как другие люди пишут последние письма: быстро, ясно и без украшений. На третьем повороте патруль промахнулся с траекторией, на четвёртом исчез в зеркале, на пятом они уже выехали через промзону к старой окружной, где синие огни пропали окончательно.

Минуту они ехали молча. Потом Игорь сказал:

— Напомни мне никогда больше не обсуждать с тобой ограничение скорости.

— Напомню. Но позже. Сейчас дыши.

— Ты всё это время умела вот так?

— Нет. Сейчас хуже. Раньше я ещё шутила.

Они переночевали в отеле у трассы. Перед этим они торжественно утопили машину в пруду.

Отель назывался «У Дуси жили гуси». Номер им достался с коричневым покрывалом, телевизором под потолком и запахом моющего средства, которым безуспешно пытались стереть предысторию этого места. На обоях везде были фотографии гусей.

Игорь вошёл, поставил чемодан на ковролин и неожиданно почувствовал такую усталость, что сел прямо на край кровати, не разуваясь. Вероника включила телевизор без звука. На местном канале снова крутили новость про Бэтмена. Теперь уже с новым акцентом.

— Смотри, — сказала она. — Ты уже фольклор.

Внизу бегущей строкой шло: «Следствие рассматривает все версии, включая тщательно спланированную провокацию». Игорь фыркнул.

— Тщательно спланированную. Если бы они видели, как я пузом ехал по крыше, у них бы язык отсох.

— Не обесценивай нашу работу, — сказала Вероника. — Мы действительно старались.

Они ели лапшу из пластиковых стаканов и запивали её дешёвым вином из бумажных стаканчиков, будто это был не ужин в отеле после ограбления века, а просто очень неудачная годовщина. Потом выключили свет. Чемодан стоял между кроватью и стеной. Дело почти сделано.

VII

Деньги нельзя просто разложить по карманам и улететь в рай. Рай, как и любое приличное место, любит документы и объяснения. У Вероники нашёлся знакомый старого знакомого, державший в городе агентство “международной логистики жизни”. По сути — серый мостик между людьми, которым срочно надо исчезнуть из одной биографии и влиться в другую, не задавая лишних вопросов. Это стоило дорого. Но когда у тебя в багажнике лежит чемодан, стоимость которого меняет жанр разговора, вопросы постепенно выходят из моды.

Через три недели они уже не были в Прибелье. Через шесть — не были в стране. Через три месяца сидели на острове в тёплом море, в доме на склоне, откуда было видно воду, пальмы и чужую медленную жизнь без экстрадиции.

Первое утро на острове Игорь встретил босиком на веранде с кофе в кружке и подумал, что всё произошедшее всё ещё звучит как чужая ложь. Воздух был тёплый, солёный. Внизу лениво шумел океан. Птицы орали так, будто их никто никогда не просил быть скромнее. Дом был белый, лёгкий, просторный. Ничего не капало с потолка. Ничего не напоминало о коллекторе, бетонной вони и банках тушёнки.

Через минуту вышла Вероника в рубашке до колен, забрала у него кружку, отпила и сказала:

— Ты всё равно стоишь как человек, которого могут вызвать в кабинет.

— Профессиональная деформация.

— Ты уже не работаешь.

— Мозг не в курсе.

— Мозг вообще медлительный. Поэтому у людей и появляются государства.

Он усмехнулся.

— Тебе хорошо?

Она посмотрела вниз, на воду, потом на него.

— Да. Но не так, как в идиотских фильмах. Не “ах, мы свободны”. Просто хорошо. Нет банка. Нет счётчика. Нет начальника. Нет региональной важности. И никто не знает, что ты однажды упал с неба на бронированную машину как очень уставшая жаба в маске.

— Где-то знают.

Из обрывков новостей и слухов складывалась прекрасная картина. Расследование буксовало. Манекен сначала приняли за главную улику, потом за издевательство. Внутри республики долго спорили, что именно произошло: диверсия, внешняя провокация, внутренняя борьба, операция спецслужб, художественный экстремизм или просто падение дисциплины. Торжественно по телевизору Главе республики вручили орден Мужества за стойкость к иностранной агрессии.

Вероника забрала у мужа маску от костюма, хранящейся в спальне на втором этаже как реликсия, надела себе на лицо, посмотрела в окно на океан и сказала глухим пластиковым голосом:

— ЭТО БЫЛ БЖЭТМЕН.

Игорь согнулся от смеха. Она сняла маску, села рядом и добавила уже своим голосом:

— Да, Бэтмен, блядь.

2026, Phantom4us (c)