Martageerblog

За 10 дней до этого он позвонил мне вечером и начал нести какую-то чушь. Разговаривал крайне странно и очень долго. Постоянно задавал странные вопросы, при том что в обычной жизни наш телефонный разговор не длился более 5 минут.

Когда через полчаса у меня полилась кровь из ушей, я передала телефон мужу и попросила помочь. Муж терпеливо что-то объяснял медленно, так, как будто отец записывал что-то за ним.

Тем же днём уже в 3 часа ночи мне позвонил отец и попросил приехать и поднять его с пола.

— Как ты мне звонишь, если не можешь встать?

— Я дополз до телефона.

— И сколько ты так лежишь?

— Не знаю. Час. Может, два.

Я не стала будить мужа, несмотря на то, что мой папа весил 130 кг, и я понятия не имела, как буду его поднимать с пола.

Когда приехала, он был в сознании и лежал на полу на кухне с телефоном в руках. Сознание ясное, но затуманенное. Отвечал на вопросы, реагировал, понимал, что я говорю. Но почему упал — вспомнить не мог.

Не знаю как, но я смогла его поднять и посадить в кресло. Одела его — он почему-то был голым — и вызвала скорую.

Первая бригада сделала стандартные обследования: пульс, давление, ЭКГ, сахар. Не обнаружила ничего подозрительного. Отец был достаточно бодр и нормально отвечал на вопросы. Только причину падения так и не объяснил.

Они сказали, что причин ехать в больницу нет и мы потратим время просто так, если поедем. Папа согласился и написал отказ от госпитализации.

Следующим днём к отцу пришёл участковый. Также не нашёл причин для госпитализации или какой-то особой помощи.

У отца к тому моменту подходил срок КТ, которое он делал раз в год после удаления почки — на проверку метастазов.

А потом. Потом всё посыпалось.

День за днём он просто начал уходить. Вёл такие же странные диалоги со мной, начал писать с ошибками, но когда приходили врачи — превращался в адекватного и говорил, что с ним всё хорошо.

У него начали отказывать ноги. Он с трудом передвигался по квартире. Каждый день всё меньше шагов и меньше сил.

Начал ходить под себя. Появилось недержание кала и мочи. Я привозила ему подгузники и меняла их в полном ахуе, не понимая, что мне делать. У него просто каждый день отключалась ещё одна функция.

Вторая бригада скорой помощи, также проведя все обследования, сказала, что нет смысла ехать в больницу. Это пустая трата времени.

Когда я их вызывала, я позвала с собой мужа, чтоб тот поговорил с отцом и помог убедить его в том, что он должен проситься в больницу и говорить, что помрёт вот прям щас.

Но ничего не сработало. Когда врачи приехали, он им мило улыбался и говорил, что всё ок.

Я просто смотрела, как он умирает.

Я знала, что это конец. Эта смерть была грязной и тяжёлой. Даже врагу такое не пожелаешь.

В последний день он уже ничего не ел и не пил. И, как оказалось, ничего не видел.

Когда я пришла к нему и разговаривала с ним, то обнаружила, что он не смотрит мне в глаза. Я посадила его в кресло. Подержала ему сигарету, пока он курил. Дала попить. Я хотела его накормить, но в него не лезло. Вызвала скорую. И перед её приездом в лютой истерике умоляла Бога закончить эти страдания.

Мне было так больно смотреть на то, как он распадается на части.

Последняя бригада оказалась решающей. Я была уже не в адеквате и просто постоянно плакала. Мне было тяжело говорить с ними адекватно. Я умоляла папу перед приездом повторять всё за мной и подтверждать каждое моё слово. Но снова нет. Он говорил: всё ок. Будто издевался надо мной.

А на мой уместный сопливый комментарий фельдшеру о том, что отец не в себе — посмотрите, он сидит в подгузнике, весь в говне, он вас не видит и не может давать адекватную оценку собственному состоянию, — я получила такой ответ:

— Это ваше субъективное мнение как дочери. Ваш отец лучше знает, как он себя чувствует. И с его слов всё хорошо.

Они снова сделали этот ход с тем, что госпитализировать они его могут, но я потащу его обратно на себе сама, так как причин для госпитализации нет.

Последний отказ подписала уже я.

Когда мы остались с папой одни, он спросил меня:

— Дочь, а почему меня не забирают?

Я хотела в него бутылку кинуть. В полной уверенности, что он правда издевается.

- Не знаю, пап.

Мы сидели в тишине. Он смотрел на меня — но не на меня. И курил. Я смотрела на него, плакала и курила.

Мне нужно было уйти к врачу. За несколько дней перед смертью, я заподозрила беременность.

Просидев с ним пару часов, я спросила:

— Ты веришь в Бога?

— Не знаю.

— Может, попробуешь через него?

Он ухмыльнулся.

Вернувшись спустя 6 часов, я обнаружила его на полу. Лицом вниз. На сломанных ходунках, которые я ему оставила. Трупных пятен ещё не было. Спина была тёплой.

Финальное вскрытие показало, что у него были метастазы в брюшину, лёгкие. Но основная причина смерти — сердечный приступ. Бляшки были забиты на 75%, атеросклероз и отёк мозга.

Я не виню врачей. Я не виню себя. Его уход был логичным завершением его нежелания менять своё отношение к жизни. Он выбрал этот путь.

Мне жаль, что я не успела. Мне жаль, что он был один. Мне жаль, что я не смогла дать ему достойный уход.

На следующий день подтвердилась моя беременность.

Я пишу это для того, чтобы эта история могла жить. И я пишу для тех, кто переживает горечь утраты, винит себя или кого-либо ещё. Вина уйдет. Боль останется. Но с ней можно будет научиться жить.

Он о вас. И о ваших детях. Мне очень грустно видеть, как мода на паблик «40 кг» возвращается. И грустно мне за детей. Когда-то я ездила волонтёром в клинику расстройств пищевого поведения. В детское отделение. Я приходила, чтобы поговорить с детьми.
Показать им, что есть другой путь. Многие из них были под препаратами.
Обессиленные. Не всегда способные воспринимать информацию. Но я видела, что многим нужно было только : тепло, любовь и поддержка.

Некоторые подходили обниматься после встреч. Если вы читаете это и понимаете мои слова. Или не понимаете, но видите, как ваш близкий человек убивает себя, и вы не знаете, как ему помочь. Я понимаю вас. Но...

У меня нет для вас чудесной таблетки. Мне потребовалась вся жизнь, чтобы начать жить как нормальный человек. Я не стала видеть в зеркале красавицу. Синдром жирной девочки никогда не пройдёт. А голос РПП никуда не исчезает. Но с этим можно научиться работать. И жить.

Если вам нужна будет поддержка, опыт или какая-то помощь по этим вопросам — пишите. Я с радостью отвечу вам.

Это будет серия постов. В следующих я распишу на своём опыте мыслительные процессы человека с такими диагнозами. И привычное поведение.

Там было письмо моей маме в ворде.
Наверное, он отправлял его ей в «Одноклассниках» или кидал на почту.
Либо оно так и ушло вместе с ним и осталось лишь памятью на жёстком диске.

Там он сказал ей: «Я плохой отец, но и ты плохая мать. Мы всё испортили».

На этом моменте я начала рыдать крокодильими слезами.
Просто потому что так и не смогла услышать от него это лично. Я скучаю.
И мне грустно, что он не смог быть честным и открытым со мной.
Даже когда я пыталась. Последние пару-тройку лет перед его смертью я часто приходила к нему.
Звонила. Пыталась как-то всё построить заново. Но эта пропасть… это пиздец…

В моей памяти осталась одна его история.Я везла его к онкологу.
И он рассказывал, как в 90-е вёз стволы до Питера. Я так смеялась и восхищалась. Мой папа был "крутой", думала я.

Я скучаю… Я скучаю по несуществующим временам и историям, которых у меня не было. Я скучаю по несуществующему любящему отцу. Я скучаю по возможности позвонить и спросить:

- Как ты там, Пап?