Почтовый ящик Людмилы Петровны не закрывался.
Я это понял не сразу. День третий был, или пятый — вообще запутался. Но точно помню: газеты из щели торчали, как язык собаки в жару, и каждое утро туда попадала новая. Кто это ещё бумажные газеты читает? «Аргументы и факты» — да, этот кто-то точно читал. Жила она тут: третий подъезд, первый этаж, вторая квартира.
Нет, жил. Живу. Формально вроде живу — спим там, едим, коммуналку плачу. Только вот после того четверга я минимизирую время в этом месте, и если вы слушаете, то сами поймёте почему.
Число одиннадцатое — вот тогда запах появился. Сначала думал, что не одиннадцатое, потом вспомнил: как раз ёлку на помойку волок в феврале (да, знаю, странно), и в подъезде вонь такая — кислая, давящая. Канализация, подумал. Хрущёвка, старая, трубы ещё при Брежневе менялись, потом только ржаветь начали. Обычное дело для таких домов.
Прошла неделя. Запах стал другим.
Сладким. Но не печеньем пахло.
Вы представляете? Или не хотите. И правильно, не стоит. Но скажу всё равно: это запах мяса, которое уже не совсем мясо, а превращается во что-то... в землю. В какую-то химию. В тяжёлую, приторную гадость, которую не перебивает ни морской бриз из баллончика, ни три слоя малярного скотча на решётке. Я пробовал. Всё пробовал.
Двадцать третьего февраля позвонил участковому (запомнил, потому что праздник). Денис Сергеевич, молодой, ушастый, вечно с папкой под мышкой. Пришёл только двадцать пятого.
За спиной у Дениса Сергеевича я стоял, смотрел, как слесарь Толик из ЖЭКа монтировкой замок ковыряет, матерится вполголоса (уважение, видимо, либо к мертвецу, либо к участковому — не разобрать). Щёлк. Дверь открывается сантиметров на десять и упирается.
Денис Сергеевич глядит на меня. Я на него. Толик — «ё-моё» — и кусачками цепь перекусывает.
В прихожей порядок. Тапочки: бордовые войлочные, задники стоптаны, и ещё мужские, клетчатые, размер сорок четвёртый наверное. Людмила Петровна — ну, бабушка была, нога тридцать седьмого-восьмого. Мужские тапочки — это не должно быть. Это не может быть.
Людмила Петровна в кресле. Старое, продавленное, зелёный гобелен с какими-то цветами (лилии там или что-то в этом роде). Сидит прямо, руки на подлокотниках, голова чуть в сторону, как будто уснула перед телевизором. Только.
Плазма работала. «Самсунг», новенький, приличный. На экране — «Слово пацана», сезон второй, я по заставке узнал. Звук тихий, но в полной тишине казалось, что оглушительный. Макс Корж оттуда — медленная, басистая песня. Саундтрек какой-то.
Денис Сергеевич — бледный весь.
Я — нет. Я вообще ничего не ощутил, только запах (плотный, как одеяло) и какую-то тупую растерянность. Не страх. Страх — это потом, ночью. Сначала просто не могу сообразить.
Денис Сергеевич туда пошёл, я вслед (зачем — не понимаю, ноги сами несли). Кухня маленькая, метров шесть, окно во двор, занавески в ромашку. Газовая плита, раковина, холодильник белый, гудит. Обычная кухня в обычной квартире.
В сушилке — посуда. Две тарелки, две ложки, кружка.
На плите стоит кастрюля. Эмалированная, синяя, край отколот. Денис Сергеевич крышку поднял.
Свежий. Тёплый ещё, почти горячий. Сметана, укроп сверху зелень, видно. Запах борща — он пробил весь остальной ужас, и на секунду мне — по-детски, по-домашнему — стало хорошо. А потом... дошло.
Людмила Петровна в кресле сидит. Три недели сидит. Борщ кто-то варил.
На столе счёт за электричество. Оплачен, печать Сбербанка, число: двадцать второе. Вчера было. Людмила Петровна умерла в начале февраля — третьего, четвёртого числа, по предварительным оценкам.
Счёт оплатили через девятнадцать дней после смерти.
Мы вышли. Денис Сергеевич дверь опечатал, бригаду вызвал. У него руки не дрожали — молодец. У меня дрожали. Я на второй этаж подернулся, оба замка запер.
Потолок подо мной — её потолок.
В одиннадцать ночи услышал шаги.
Подо мной. В её квартире. Опечатанной. Шаркающие, не спешные, туда-сюда — от комнаты к кухне. Маятник какой-то. И потом — звук. Не сразу сообразил какой.
Газовая плита, пьезоподжиг, щёлк — это я слышал тысячу раз. Щёлк. Гудит газ.
Денису Сергеевичу звонить не стал. Что я скажу? «Там ходят»? В опечатанной квартире мертвой старухи? Он подумает, что я с ума сшёл.
Лёг спать. То есть лёг. Спать не спал.
Три ночи — телевизор снизу. Тихо, но я узнал мелодию. Макс Корж. Знакомое дело.
Утром спустился. Печать целая. Не тронута.
Из-под двери — борщ. Свежий, пахнет.
Я три минуты стоял перед этой дверью (или десять, или тридцать секунд — не уследил). За дверью тишь. Потом, я готов клясться, кто-то тарелку на стол поставил. Фарфор о клеёнку — мягкий звук, домашний.
Тапочки. Шлёп-шлёп. К двери.
Я вверх так быстро, что ступень пропустил, колено об край — содрал. Тридцать четыре года, прораб по профессии, я не верю ни во что сверхъестественное, но я содрал колено, убегая от звука тапочек.
Через два дня тело вывезли. Эксперты ещё раз дверь открывали. Я со своего этажа подсматривал. Один вышел покурить, говорит другому:
«Борщ свежий, в кастрюле. Сегодня варен. Квартира два дня запечатана, окна закрыты. Кто, блядь, борщ готовит?»
Коллега молчит. Докурили. Ушли.
Снова ночь. Опять шаги. Снова конфорка. Телевизор.
Неделя прошла — я съехал. Снимаю однушку в Бирюлёво, далеко от работы, но подальше от третьего подъезда подальше.
Свою квартиру выставил на продажу. Приходят люди, смотрят, кивают — и отказываются. Все. Каждый раз. Риелтор говорит: рынок плохой. Я думаю: не рынок.
Вчера звонила Валентина. С третьего этажа. Соседка.
«А я слышу. Каждую ночь. Ходит, ходит. Борщом пахнет. И интересное такое...»
«Газ отключили. Свет, воду — тоже. А пахнет. Каждое утро. И эти тапочки, боже, шлёп-шлёп, шлёп-шлёп...»
Я сижу на кухне в своей бирюлёвской однушке. Час ночи. За окном — двор, фонарь, мусорные баки.
Запах. Борщ. Свежий, с укропом.
Но я на первом этаже. Подо мной подвал.
Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!
Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)
