Ратибор сжимал рукоять меча, смазанного сажей, чтобы не блестел. Глаза привыкли к темноте, различая силуэты коряг и черный блеск воды. Мысли текли вяло, путаясь с дрёмой. Три дня... Травник в подклети... Спущенные штаны мертвецов...

А потом мир изменился.

Это произошло не сразу. Сначала с реки пополз туман. Он был густым, белесым, словно кто-то вылил в черную воду бочку скисшего молока. Туман не стелился по воде, он вставал стеной, скрадывая звуки, поглощая очертания берега. Он полз к засаде Ратибора, касался лица влажными, холодными пальцами, оседал росой на усах.

Видимость упала до вытянутой руки. Ратибор моргнул, силясь проглядеть сквозь мутную пелену, но та была непроницаема.

И тут наступила тишина.

Лягушачий хор оборвался не постепенно, а разом. Словно невидимый дирижер взмахнул палочкой — и сотни глоток захлебнулись страхом. Замолчали сверчки. Затих ветер в верхушках ив. Даже вода перестала плескаться о коренья.

Полоцк, мир живых, остался где-то далеко, за спиной. Здесь, у кромки воды, воцарилась Пустота.

Ратибор почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Это было не затишье перед бурей. Это была реакция всего живого на присутствие Смерти.

В груди вдруг стало горячо. Амулет ведуньи Велены — сушеная куриная лапка — словно нагрелся под рубахой, начал колоть кожу острыми когтями, вызывая зуд. Ратибор хотел было почесаться, но замер.

В тумане, там, где должна быть река, что-то было.

Звука не было. Не было плеска весел, не было чавканья сапог по грязи. Но Ратибор кожей ощущал тяжелое, давящее присутствие. Словно огромная гора медленно смещалась в пространстве.

Голова начала кружиться. Веки стали тяжелыми, накатила сладкая, тягучая усталость. Захотелось встать, выйти из укрытия, посмотреть, что там белеет во мгле... Захотелось опустить меч.

«Морок!» — прожгла мысль.

Амулет царапнул грудь сильнее, боль отрезвила. Ратибор прикусил губу до крови, прогоняя наваждение.

Он вглядывался в молочную стену до рези в глазах. Ему казалось, что он видит движение — плавное, тягучее колыхание тьмы внутри тумана. Огромный силуэт? Изгиб исполинского тела? Или просто игра воображения, испуганного разума?

— Покажись... — одними губами прошептал он. — Только покажись.

Но ничего не произошло.

Ни всплеска, ни атаки, ни горящего взгляда. Сущность прошла мимо. Или постояла, выжидая, пробуя воздух своим раздвоенным языком, и, не почуяв легкой добычи, утекла дальше.

Туман стоял еще долго, давя на плечи. Ратибор лежал, чувствуя, как деревенеют ноги. Он проиграл этот раунд. Тварь не пошла по старой тропе. Она была хитрее. Или же...

Лягушки, осмелев, неуверенно подали голос — одна, другая, и вскоре хор возобновился, хоть и не так бойко.

Тварь ушла. Но куда?

Ратибор медленно поднялся, отряхивая мокрые листья. Его трясло от напряжения и холода. Охота не удалась. Капкан остался пустым.

Но тишина, которая стояла над рекой минуту назад, сказала ему больше, чем любой свидетель. Зверь здесь. И зверь голоден. И если он не клюнул на засаду у реки, значит, он нашел еду в другом месте.

И тут, словно в подтверждение его черных мыслей, далеко, со стороны дальних хуторов, разорвав ночную тишину, донесся крик. Не лягушачий, не птичий. Человеческий.

Ратибор рванул меч из ножен и побежал на звук, проклиная туман, ночь и свою неудачу.

Глава 12: Крик на хуторе

Ноги сами несли его сквозь подлесок. Ветки хлестали по лицу, как розги, цеплялись за плащ, пытаясь удержать, но Ратибор не чувствовал ни боли, ни усталости. В ушах всё ещё стоял тот крик — полный смертного ужаса, оборвавшийся так внезапно, словно кричащему перерезали глотку.

Туман, плотный у реки, здесь, на возвышенности, редел, превращаясь в рваные клочья, цепляющиеся за стволы сосен. Ратибор бежал на дальний хутор — уединенное хозяйство бортника Микулы, стоявшее особняком, в версте от городской стены. Глухое место. Идеальное для тех, кто ищет уединения… или жертву.

Когда впереди показался черный силуэт избы, Ратибор замедлил шаг, выравнивая дыхание. Меч лежал в руке привычной тяжестью, но ладонь была мокрой от пота.

Было тихо. Слишком тихо. Даже дворовый пес Брехун, известный своим скверным нравом, не встречал чужака лаем.

— Микула! — позвал Ратибор, но голос его прозвучал глухо, словно вата тумана поглотила звук.

Ворота плетня были распахнуты настежь. Одна створка сиротливо скрипела, раскачиваемая ветром.

Ратибор шагнул во двор, готовый к удару.

Никто не напал. Двор был пуст, лишь перевернутая корзина да рассыпанная поленница говорили о том, что здесь недавно кто-то бежал в панике.

Дружинник подошел к крыльцу. Дверь в избу была приоткрыта. Из темного провала тянуло холодом и… тем самым запахом. Едва уловимым теперь, выветривающимся, но всё еще узнаваемым. Шафран. И сладкая гниль.

Ратибор зажег от огнива припасенный в суме факел-смоляк. Яркий, трескучий свет разогнал тени, и дружинник едва не споткнулся.

У самого крыльца, в грязи, лежал человек.

Это был Микула. Крепкий, жилистый мужик, который мог в одиночку завалить медведя. Сейчас он выглядел как сдутый пузырь. Его одежда была разорвана, штаны спущены до лодыжек, обнажая иссохшие, серые бедра. Лицо Микулы было обращено к звездам, и на нем застыла та же чудовищная, блаженная улыбка, что и у других.

Он высох до дна.

— Проклятье… — выдохнул Ратибор, опускаясь на колено. Тело было еще теплым. Он опоздал всего на несколько минут.

Но тут свет факела выхватил из темноты еще одно пятно. Чуть поодаль, у колодца, лежало что-то белое.

Ратибор поднял факел выше.

Женщина.

Это была молодая жена бортника. Она лежала навзничь, раскинув руки, словно пытаясь отползти. Её сарафан был задран, длинная коса растрепалась в грязи.

Ратибор подбежал к ней, надеясь, что она просто лишилась чувств. Он перевернул её лицо к свету и отшатнулся.

Она была мертва. Но выглядела она… иначе.

Если Микула, как купец и стражник, был похож на высушенную мумию с пепельной кожей, то женщина выглядела так, словно просто уснула. Бледная, но не иссушенная. Плоть не покинула её.

Зато на груди, прямо напротив сердца, на белой рубахе расплывалось темное пятно. Кровь.

Но самой раны видно не было — ткань не была разрезана ножом или пробита стрелой. Казалось, удар прошел сквозь материю, не повредив её, но убив плоть под ней. И лицо женщины… На нем не было улыбки наслаждения. Оно было перекошено гримасой боли и дикой, запредельной ярости.

Ратибор встал, озираясь. Тени плясали по стенам избы, и ему казалось, что за каждым углом кто-то прячется.

Пятеро.

Ждан, Гойко, Зорян. И теперь эти двое.

Но здесь что-то было не так. Впервые «Змея» убила женщину. И впервые она оставила кровь.

Ратибор сжал рукоять меча до белых костяшек.

Он устроил засаду у реки, как дурак, слушая лягушек, а тварь в это время пировала здесь. Княжеский срок в три дня таял, как снег в печи, а крови становилось только больше. Он стоял посреди чужого двора, вдыхая остатки сладкого аромата, и понимал: он не охотник. Пока что он лишь тот, кто считает трупы.

Глава 13: Двойное убийство

Факел в руке Ратибора трещал, разбрызгивая капли кипящей смолы, но этот земной огонь казался тусклым по сравнению с леденящей картиной, открывшейся перед дружинником. Двор бортника Микулы стал ареной сразу двух смертей, но стоило присмотреться, как становилось ясно: эти смерти пришли с разных сторон света.

Ратибор воткнул факел в вязкую землю между двумя телами и опустился на колени. Сначала он еще раз осмотрел Микулу.

Тут все было знакомо до тошноты. Та же пепельная, похожая на кору старой осины кожа. Те же проваленные ребра, обтянутые сухой плотью. И та же чудовищная, бессмысленная улыбка блаженства на лице человека, из которого высосали жизнь до последней капли. И, конечно, запах. Пряный, сладкий дух южного шафрана и мускуса висел над телом облаком. Зверь был здесь. Зверь соблазнил бортника, вывел его во двор, раздел и «поцеловал».

С этим все было ясно. «Желтая пыльца» и здесь собрала свою жатву.

Но вот женщина...

Ратибор переполз по грязи к телу жены Микулы, которую звали, кажется, Забавой. Она лежала всего в трех шагах от мужа, но казалось, что умерла она в другом мире.

— Не то... — прошептал Ратибор, касаясь ее руки.

Она была холодной, но мягкой. Плоть под пальцами подавалась, мышцы и жир были на месте. Кровь, хоть и застывшая, осталась в венах, а не испарилась, как у мужа. Она выглядела спящей, если бы не лицо — искаженное гримасой ужаса и боли, с открытым в немом крике ртом. Она не знала наслаждения в миг смерти. Она видела что-то, что напугало ее до разрыва сердца.

Ратибор поднес свет ближе к темному пятну на ее рубахе, в районе груди. Крови было немного — темное, почти черное пятно. Он ожидал увидеть разрез от ножа или дыру от стрелы.

Дрожащими пальцами он рванул ворот льняной рубахи, обнажая бледную грудь.

— Матерь Божья... — выдохнул он.

Раны не было. Кожа была целой, не порванной. Но в районе сердца плоть была вмята внутрь, словно в нее с чудовищной силой вдавили невидимый кол или ударили боевым молотом с маленьким бойком. Вокруг вмятины расплывался черно-синий кровоподтек, похожий на паутину.

Ратибор провел ладонью над раной. От нее веяло холодом. Не осенней стынью, а могильным холодом Нави. Волоски на руке встали дыбом.

— Это не Змея, — твердо сказал он самому себе, поднимаясь с колен. — Змея выпивает. Она обнимает, дурманит и сушит. А здесь... здесь был удар. Удар такой силы, что сломал грудину, не порвав рубахи. Как магическое копье.

Он отошел назад, глядя на двор целиком.

Две жертвы.

Один убит сладким ядом и истощением.

Вторая убита грубой, злой, потусторонней силой.

Картина начинала складываться в голове, но от этого становилась только безумнее.

Микула вышел во двор на зов «Змеи». Попал под морок. Вдова (или кто она там) начала свою трапезу.

Забава, жена его, должно быть, услышала шум или вышла следом. Она увидела мужа с другой. Она кинулась спасать его или проклинать разлучницу...

И кто ее убил?

«Змея»? Зачем ей бить магией, если она могла просто «выпить» и ее? Старик Лука говорил, что они едят мужчин, но женщины для них лишь помеха. Могла ли Змея ударить так? Возможно.

Но почему тела лежат так? Микула уже иссушен. Значит, процесс был завершен. А женщина убита одним быстрым ударом, чтобы не мешала?

Ратибор принюхался. Над Микулой висел запах шафрана.

Над Забавой же запаха пряностей почти не было. От нее пахло озоном, как после грозы, и затхлой водой застоявшегося пруда.

— Два охотника, — понял Ратибор, чувствуя, как холод проникает под кольчугу. — Здесь, на этом дворе, сошлись два разных зла. Одно пришло за мужчиной ради голода. А второе пришло за женщиной... ради злобы?

Это было не просто совпадение. Это было столкновение.

Город гнил изнутри. Пока неведомая тварь охотилась на похотливых мужиков, что-то древнее и мстительное подняло голову, пользуясь общей паникой и смутой.

Ратибор вытер руки о траву. Три дня дал ему князь на поимку одного убийцы. А теперь оказалось, что в Полоцке идет война нечисти, и люди в ней — лишь разменная монета и корм.

Он должен был понять, кто нанес этот удар невидимым копьем. Потому что если Змею еще можно было объяснить хищной природой далеких краев, то убийца женщины был местным. Своим. И оттого — втройне опасным.

Глава 14: Вмешательство Волхва

Ждать пришлось недолго, но каждый миг этого ожидания давил на плечи тяжелее кольчуги. Когда из темноты, шаркая посохом, вышел старый Яромил, княжеский волхв, Ратибор едва сдержал вздох облегчения.

Яромил был дряхл, как столетний пень. Его лицо, изрезанное морщинами, скрывалось в тени надвинутого капюшона из волчьей шкуры, а на поясе, перевязанном вервием, глухо побрякивали обереги — куриные боги, сушеные лапки кротов и мелкие звериные черепа. Он не любил людей, и люди платили ему тем же — страхом пополам с уважением.

— Смердит, — каркнул старик вместо приветствия, не доходя до тел десяти шагов. — Чужим смердит. Сладостью гнилой.

Он подошел к трупу Микулы. Ратибор посветил факелом. Волхв не стал наклоняться. Он ткнул сухую грудь мертвеца кривым посохом.

— Выпит, — констатировал он без жалости. — Как яйцо пауком. Это та же сила, что и у реки. Желтая пыльца, южный дурман. Здесь мне делать нечего, воин. Эту тварь я не знаю, и боги мои ее не ведают. Иди к зверям за советом.

Яромил повернулся, собираясь уходить, но Ратибор преградил ему путь рукой.

— Постой, старче. Глянь на бабу. Тут другое.

Волхв недовольно фыркнул, но подошел к телу Забавы. Стоило ему приблизиться, как он изменился в лице. Из дряхлого старика он превратился в гончую, взявшую след. Он втянул воздух ноздрями, резко, со свистом.

— О-о... — протянул он, и голос его стал скрипучим, как несмазанная телега. — А вот это наше. Родное. Черное.

Он опустился на колени прямо в грязь, не жалея шкур. Его узловатые пальцы пролетели над грудью убитой женщины, не касаясь кожи, там, где незримый удар остановил сердце.

— Холод, — прошептал Волхв. — Ледяной кулак Нави. Ударили не злобой, а завистью. Ударили так, что душу вышибли, даже не порвав рубахи.

— Кто? — спросил Ратибор. — Та же, что и мужа убила?

— Нет, — Волхв резко встал. — Та, «сладкая», убивает ради еды. А эта убила, потому что помеха была. Или потому что увидела свое, желанное.

Старик резко развернулся и, не говоря ни слова, двинулся к распахнутой двери избы. Ратибор поспешил за ним, держа факел высоко.

Внутри было тихо и страшно. Тени метались по бревенчатым стенам, выхватывая нехитрый крестьянский быт: печь, лавки, опрокинутый горшок с кашей. Но Волхв смотрел не на беспорядок.

Он подошел к центру горницы, где под потолком, на очепе (гибкой жерди), висела плетеная колыбель.

Она покачивалась. Едва заметно, словно ее толкнули совсем недавно.

Яромил сунул руку внутрь.

Пусто.

Там было лишь скомканное одеяльце. Ребенка не было.

Волхв медленно вынул руку и обернулся к Ратибору. Глаза старика в свете факела горели недобрым, потусторонним светом.

— Сладкая Смерть забрала мужика, потому что хотела жрать, — прохрипел Яромил. — А потом она ушла. Ей не нужны бабы и дети. Но на этот двор пришло и другое. То, что шло следом. Или то, что привлек запах смерти.

— Два убийцы? — Ратибор почувствовал, как холодок бежит по спине. — Сговорились они, что ли?

— Нет, — покачал головой Волхв. — Одна наследила, открыла дверь в Навь, а вторая в эту дверь вошла. Посмотри сюда.

Он указал посохом на пол у колыбели. Там, в пыли, виднелись влажные следы. Но не слизь, а вода. Обычная, грязная вода, смешанная с тиной. Следы босых женских ног.

— Убийца мужчины ушел в лес. А убийца женщины забрал дитя.

Ратибор оцепенел.

— Зачем ей ребенок? Сьесть?

— Нет, — Волхв тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть мира. — Съесть — это просто. Зверь ест и спит. А тут... Тут горе, парень. Черное, беспросветное бабье горе.

Старик обвел взглядом темные углы избы.

— Здесь осталась иная сила. Сила, которая не знает покоя. Тот, кто забрал дитя, не хочет убивать. Она хочет... иметь. Она хочет вернуть то, что потеряла. И поверь мне, дружинник, мертвая мать, ищущая дитя, страшнее любой заморской твари. Ищи там, где плачут.

Ратибор сжал зубы. Вместо одной загадки он получил две. Младенец был похищен. И теперь, пока он гоняется за любительницей шафрана, где-то в ночи бродит безумный дух с чужим ребенком на руках.

- Я не думаю, что нам есть о чем разговаривать. – Голос Инны бесцветный, безжизненный, - не знаю, как ты меня нашел, но тебе не стоило за мной ехать. Уезжай, пожалуйста.

- Это как это – не стоило? – Я в изумлении таращу на нее глаза, - как это – не стоило?! Ты считаешь нормальным, вот так исчезать? Ничего не сказав, не предупредив! Просто села в машину и исчезла! Машина, между прочим, моя, а ты на какой-то шестерке разъезжаешь. Я вообще не понимаю, что происходит!

- Машина сейчас в ремонте. – Голос Инны дрогнул, - сломался топливный насос. Извини, что пришлось ей воспользоваться. Как починят, я ее верну, обещаю. И, вот…

Словно что-то вспомнив, она открыла сумочку и достала мою банковскую карточку. Я даже сообразить не успел, как Инна сунула мне ее в руки и  тут же отшатнулась, как ужаленная.

- Мне она не нужна. Как только устроюсь на работу, верну все потраченные деньги.

- Ты что, сошла с ума? – не могу поверить, что Инна говорит серьезно, - ты не собираешься ехать домой? Может, объяснишь своему мужу, что это за дом, - киваю в сторону ворот, - и кто эти люди, с которыми ты сюда приехала? Не знаю, что с тобой случилось, но я имею право знать, что происходит! Я все-таки, твой муж!

- Это долгая история, Никит. И я думаю, что нам нужно развестись.

- Не понял.

Смотрю на нее, и на этот раз понимаю, что Инна не шутит, не пытается манипулировать или придать своим словам значимости. Она смотрит на меня уверенно и немного отстраненно. Так, словно давно уже все решила. Но – развод?! Кто ей сказал, что она может вот так просто говорить подобные слова? Если уж на то пошло, то это не она, а я должен на развод подавать! Это я ее бросаю!

Если вы любите:

🔥Сильных героинь

🔥Притягательных и властных мужчин

🔥Чувство от ненависти до любви

🔥Острый и одновременно нежный сюжет

Здесь указан лишь отрывок истории, небольшая часть для ознакомления.

Котелок зашипел, выплевывая на плиту капли мутной воды. Я сдернул его с конфорки – перекипело. Опять. Мысли витают где-то, а руки делают свое дело на автомате. Вот и результат: чай горчит и отдаёт прокопченной тряпкой, а по кухне стелется пар, пахнущий пылью и старой олифой. Знакомо. Как и этот проклятый стук в висках. Не громкий, но настырный. Стучит внутри. Отзвук. Эхо давней ходки, отдающееся в костях чугунной дрожью, когда Зона капризничает перед Выбросом. Только Зона далеко. А я тут. На чистой земле. В своем покосившемся, но крепком домишке на отшибе поселка.

Выплеснул пойло в раковину. Звякнуло жестью о кафель. Звук гулкий, одинокий. Как и все тут. Последние полгода – тишина, покой, размеренность, от которой корежит как от сладкого. Вроде и хочется, а тошнит. Учитель Лик, да будет легка его доля, говаривал: «Зона – как баба стерва. Чем дольше без нее, тем сильнее тянет обратно в пекло». Старый хрен оказался прав. Только не баба тянет, а червоточина, въевшаяся под кожу. Заполняет пустоту, которую оставила она. Зона. Ее Величество. Ее Вонючее, Кривое, Смертельное Величество.

Прошел в комнату. Не спальня даже – каморка. Койка, стол, стул. На стене – старая карта Зоны, заляпанная пятнами непонятного происхождения и моими пометками. Красные крестики – места, где друзья остались навечно. Черные кружки – аномальные гнезда. Синие волнистые линии – маршруты, по которым ходил сам. Желтым – зоны влияния мародерских банд. Карта – как шрам. Наглядный. А есть другие. Глубокие. Как вот этот – под ребрами слева. Тянет, особенно перед сменой погоды. Или после глупых снов.

Сны… Вот где Зона берет свое. Не отпускает. Сегодня снилось снова. Не Лис. Нет. Сегодня снилась тишина. Та самая. Звенящая, гробовая тишина Рыжего Леса перед самым… Перед самым тем, как все началось. Стоишь среди этих скрюченных, облезлых великанов, поросших синей плесенью, как лишаем. Солнце – бледное пятно в серой мути неба. Ни птицы, ни ветра. Только стук собственного сердца – гулкий, как удары молота по наковальне. И чувство. Жуткое, леденящее чувство, что за тобой наблюдают. Тысячи незрячих глаз смотрят из-под каждой коряги, из каждой тени. И знаешь – сейчас что-то случится. Неизбежное. Ужасное. Просыпаешься в холодном поту, сердце колотится, как пойманная птица в клетке, и этот проклятый стук в висках усиливается вдвое. И дышишь. Глубоко. Ловишь запах пыли, дерева, своего пота – запахи реального мира. Чистой земли. Успокаиваешься. Постепенно.

Вышел на крыльцо. Вечер. Воздух чистый, прохладный. Где-то далеко лает собака. С запахами тут проще: скошенная трава, дымок из трубы соседского дома, пыль с дороги. Ни синей плесени, ни горелой изоляции, ни сладковатой вони разлагающейся плоти мутанта. Чистота. Должна бодрить. А она только подчеркивает пустоту.

Вот и сосед, старик Мирон, ковыряется у своего забора. Помахал рукой. Он – местный. Родился тут. Для него Зона – страшная сказка за горизонтом. Что-то вроде ядерной помойки, куда решат сунуться только дураки да преступники. Он не знает, как пахнет «мозговой хлопушкой» перед ударом. Не слышал вой Черных псов, от которого стынет кровь. Не видел, как Слепой Пес, этот лысый уродец с бельмами вместо глаз, плавно перетекает из тени в тень, словно капля ртути. Мирон живет здесь. А я? Я – существую. Отбываю срок на чистой земле. Три года уже. После той ходки… После Лиса.

Лис. Напарник. Друг. Остался там. В Зоне. Не в болоте с Прыщом и капитаном – раньше. Годом раньше. Глупо. Из-за моей ошибки. Не уследил за «комариной плешью», новенькой, активной. Он шел первым… Помню его крик. Не боли. Удивления. И хлюпающий звук, когда гравитация в десятки джоулей шлепнула его об камни, как тряпку. Остались очки. Одну линзу нашел потом, в трещине. Больше ничего. Зона не оставляет следов. Только шрамы. На карте. В памяти. Под ребрами.

Закурил. Дым горький, знакомый. Успокаивает нервы, но не мысли. Зачем? Вот в чем вопрос. Зачем я таскался в Зону все эти годы? Деньги? Да, платили хорошо в Центре Изучения за уникальные образцы. Но разве только за деньги? Славы? Среди сталкеров слава – это лишние глаза за спиной и нож между ребер в темном переулке. Адреналин? Возможно. Но после Лиса адреналин стал горьким, как этот чай. Как зола на языке. Ощущение, что делаю что-то важное? Помогаю ученым разгадать тайны Зоны? Смешно. Они там ковыряются, как слепые котята в ящике со скорпионами. А Зона живет своей жизнью. Чужой. Непостижимой. И, кажется, разумной. Или это только кажется?

Стук в ворота. Резкий, нетерпеливый. Не Мирон. Тот стучит ладонью, тяжело, с расстановкой. Этот – костяшками. Часто. Нервно.

Насторожился. Не ждал никого. Клиентов – сбыт хабара, консультации по картам – принимаю строго по своим правилам и в определенные дни. Сегодня не приемный. Да и кто по такой глуши вечером пойдет?

Подошел к калитке, не открывая. В щель между досками – темнота, силуэт человека. Невысокий, сгорбленный. Шапка, пальто.

– Кто? – Бросил резко.

– Леший? Это ты? – Голос старческий, хриплый, сдавленный. Знакомый. Очень знакомый. Лезвие старого ножа заскрежетало по далёким уголкам памяти.

– Кто спрашивает? – Уперся ногой в калитку изнутри. Рука сама потянулась к ножу за поясом. Привычка. На чистой земле отмирает медленно.

– Вернер… Доктор Вернер. Открой, ради бога. Времени нет…

Доктор Вернер. Из Центра Изучения. Физик. Теоретик аномальных полей. Честный ученый, не запятнавший себя сотрудничеством с военными крысами. Помогал мне когда-то. Вытащил из передряги лет… восемь назад? Кажется. После случая с тем артефактом-резонатором, что чуть не выжег мне мозги. Старик тогда был еще бодр, глаза острые, как у коршуна.

Отодвинул щеколду. Открыл. И едва узнал. Передо мной стояла тень того Вернера. Лицо – восковое, желтое. Глаза огромные, лихорадочно блестящие в глубоких впадинах. Дышит тяжело, с присвистом. Опирается на палку, но видно – держится из последних сил. От него пахло лекарствами, чем-то кислым и… страхом. Настоящим, животным страхом.

– Заходи, – буркнул я, отступая. – Только тихо. Сосед спит чутко.

Завел его в дом. В свете лампы на кухне он выглядел еще хуже. Живой скелет в дорогом, но поношенном пальто. Усадил за стол. Налил воды. Он пил маленькими глотками, руки тряслись.

– Умираю, Леший, – выдохнул он прямо, без предисловий. Голос – как шелест сухих листьев. – Рак. Давно. Теперь – конец. Неделя, от силы две.

Что сказать? «Соболезную»? Пустые звуки. Молчал.

– Помнишь Анну? – Его глаза впились в меня. – Дочь мою.

Анна. Сталкер. Хорошая была. Умная, дерзкая. Искала не артефакты для наживы, а знания. Как отец. Погибла… года три назад. Где-то на южном кластере. Подробностей не знал. Слухи ходили – угодила в «мясорубку» или наткнулась на гнездо Контроллера. Центр официально объявил «пропавшей без вести». Вернер тогда сдал. Видел его пару раз – постаревший на десятилетие.

– Помню.

– Она не просто пропала, Леший. Она… осталась там. – Он сжал кулаки на столе, костяшки побелели. – Не телом. Эхом. Якорем.

Слова висели в воздухе. Бессмыслица. Старик бредит? Болезнь, боль, горе.

– Доктор… – начал я осторожно.

– Не надо! – Он резко вскинул руку. – Не думай, что я спятил. Я три года молчал. Искал доказательства. Анализировал данные. Слушал… эфирные помехи Зоны. – Он достал из внутреннего кармана пальто небольшой предмет, завернутый в черную ткань. Аккуратно развернул. – Смотри.

На его ладони лежал артефакт. Не похожий на те шары, сгустки энергии или кристаллы, что обычно выносят сталкеры. Это было… нечто вроде морской звезды. Темный, почти черный металл (или камень?), холодный на вид. Пять изогнутых лучей сходились к небольшому, мутному шарику в центре. От него исходила едва уловимая вибрация. Не звук. Ощущение. Как зубная боль низкой частоты где-то в кости.

– Это… – Вернер коснулся артефакта дрожащим пальцем. – Резонатор. Анна его создала. Вернее, модифицировала из найденного образца. Он… взаимодействует. С полями. С эхом. С тем, что Зона сохраняет.

Вибрация усилилась. Я почувствовал ее кончиками пальцев. И… в висках. Тот самый стук. Он отозвался на артефакт.

– «Якорь», Леший, – прошептал Вернер, наклоняясь ближе. Его дыхание было горячим и прерывистым. – Сильная личность, сильное событие… смерть в агонии, в ужасе… Оно оставляет в структуре Зоны… отпечаток. Устойчивый. Как камень в потоке. Вокруг него нарастает энергия. Искажения. Другие эха притягиваются… Анна стала таким Якорем. Там, где погибла. В Лаборатории «Дельта».

Лаборатория «Дельта». Старое подземное спецхранилище на окраине Южного промкластера. Заброшенное еще до Катастрофы. Потом его облюбовали мутанты и аномалии. Место гиблое. Даже мародеры туда редко суются.

– Почему ты думаешь… – начал я.

– Знаю! – перебил он с неожиданной силой. – Чувствую! Сквозь боль, сквозь морфий… Чувствую ее страх! Ее боль! Она там, Леший! Не призрак. Не дух. Эхо. Сгусток памяти, эмоций, застывший в аномальном янтаре Зоны! – Он схватил мою руку. Его пальцы были ледяными и влажными. – И он… Оно… хочет ее использовать!

– Кто? – спросил я, чувствуя, как по спине ползет холодок. Не от его слов. От вибрации артефакта. Она входила в резонанс со стуком в висках. Становилось трудно дышать.

– Не знаю! – Старик отчаянно мотнул головой. – Сила. Сознание? Коллективное эхо? Что-то древнее, просыпающееся в глубинах… Оно питается этой энергией. Искажениями. Страхом. Анна для него… точка опоры! Рычаг! Если оно доберется до ее Якоря полностью… – Он не договорил. Закашлялся. Страшный, раздирающий горло кашель. Вытер губы платком. На белой ткани осталось алое пятно. – Возьми резонатор. Он поможет найти дорогу. Поможет… почувствовать. Иди в «Дельту». Найди ее комнату. Там должен быть… ее полевой дневник. В нем… все. Правда. И, возможно… ключ. Ключ к освобождению. Или к уничтожению. Не знаю. Но он нужен! Чтобы остановить… ЭТО.

Он сунул мне в руки холодный артефакт. Вибрация ударила по нервам, как током. В ушах зазвенело. На миг показалось, что тени в углу кухни сгустились, зашевелились. Старик смотрел на меня умоляюще.

– Я… не могу, доктор, – выдохнул я. Руки сами сжали резонатор. Холодный, живой. – Я вышел. Закрыл дверь. Лис… – Имя сорвалось само.

– Лис погиб, потому что ты был молод и глуп! – Вернер вдруг зашипел, в его глазах вспыхнул стальной огонек, который я помнил. – Ты жив! Анна… она не совсем мертва, Леший. Зона держит ее, как и всех нас, кто там оставил кусок души! Как держит твоего Лиса! Возьми долг! За меня! За себя! За всех, кого эта проклятая яма сожрала! Найди дневник! Принеси его мне! Или сожги! Но не дай… не дай ЕМУ использовать мою девочку!

Он встал. Шатаясь. Словно вся его ярость и боль выплеснулись в последних словах. Теперь он снова был просто умирающим стариком.

– Я… не обещаю, – сказал я тихо. Горло пересохло.

Он кивнул, не ожидая большего.

– Знаю. Но ты пойдешь. Чувствую. – Он повернулся, заковылял к выходу. На пороге остановился. Не оборачиваясь. – «Дельта». Комната Б-7. На третьем уровне. Там… был ее лагерь. Будь осторожен, Леший. Там… не только мутанты. Там… Эхо сильное. Очень сильное.

Он вышел в темноту. Скрылся за калиткой. Я стоял посреди кухни, сжимая в руках странный артефакт. Вибрация пульсировала в такт стуку в висках. Теперь они бились в унисон. Звучали как погребальный колокол. По Вернеру? По Анне? По моему спокойствию?

Поставил резонатор на стол. Отошел к окну. Смотрел в черный квадрат ночи. Там, далеко за горизонтом, тускло светилось марево Зоны. Как синяк на теле земли.

"Зона держит ее… Как держит твоего Лиса…"

Слова жгли. Как раскаленная игла. Я закрыл глаза. И снова увидел его. Лиса. Не в момент гибели. Раньше. У костра где-то под Припятью. Он чистил свой "Вепрь", напевая под нос похабную частушку. Улыбался. Глаза смеялись. Потом повернул голову… И лицо расплылось. Стало восковым. Мертвым. Глаза – пустые, как у Слепого Пса. И шепот: "Иди, Леший… Иди…"

Резко открыл глаза. Пот стекал по спине. Сердце бешено колотилось. На столе резонатор тускло поблескивал в свете лампы. Вибрация ощущалась даже на расстоянии.

"Найди дневник… Не дай ЕМУ использовать…"

Я подошел к старому, затертому рюкзаку, висевшему на гвозде у двери. Снял его. Пыль зашевелилась под пальцами. Запахло керосином, порохом, потом и… Зоной. Все еще пахло.

Распахнул его. Пустой. Чистый. Как чист был мой срок на этой земле. Тихий. Мертвый.

Взгляд упал на карту. На красный крестик там, где остался Лис. Рядом – синяя волнистая линия старого маршрута. К Южному кластеру. К «Дельте».

Рука сама потянулась к полке. К банке с болтами и гайками для разведки аномалий. Потом – к чехлу с ножами. Костяной основной. Стеклянный запасной. К кобуре пневматического игольника. Знакомый вес. Знакомый холод металла и кости. Знакомое чувство… Собираю себя в кулак. В оружие.

"Червоточина…" – подумал я, беря в руки резонатор. Холодная вибрация побежала по руке, встретилась со стуком в висках. Слилась в один низкий, зловещий гул.

За окном, далеко на горизонте, над Зоной, сверкнула молния. Беззвучно. Как предупреждение. Или приветствие.

Я втянул носом воздух. В нём улавливался уже не запах скошенной травы. А запах грозы. И пыли дороги. Дороги назад.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ ДЕЛА:

• [📁 Полный архив текстов (LitRes)]

• [📁 Сообщество свидетелей (АТ)]

• [📁 Закрытые сессии (TG Канал)]

===== ДОСТУП РАЗРЕШЕН =====