Советский опыт начинался не в пустом месте: ещё Николай II в 1914 году ввёл фактический «сухой закон» – запрещение продажи крепкого спиртного для населения при сохранении государственной монополии на производство и оптовые операции. Декрет ВЦИК и СНК РСФСР от 19 декабря 1919 года «О запрещении изготовления и продажи спирта, крепких напитков и различных суррогатов» распространил запрет уже в логике новой власти: алкоголь объявлялся социальным злом и «пережитком капитализма», а нарушение каралось в том числе по линии революционного трибунала. Однако экономическая реальность быстро показала, что без «пьяных» доходов жить трудно: уже в начале нэпа производство спирта для технических целей и экспорта легализуется, а дискуссия о частичном восстановлении водочной монополии идёт как спор между идеологическим самоограничением и необходимостью наполнять бюджет.

К середине 1920‑х годов стало ясно, что тотальный запрет не уничтожил потребление, а лишь отправил его в подполье – к самогону и суррогатам. Это фиксировали и милицейская статистика, и медицинские отчёты, и партийные постановления о росте бытового пьянства. В 1923–1925 годах принимается серия решений о возобновлении промышленного производства водки и крепких напитков для внутреннего рынка, при этом ключевым аргументом становится стабильный источник доходов: к концу десятилетия государственные алкогольные поступления занимают одно из первых мест в структуре бюджетных доходов СССР. Важный поворот произошёл  в политике конца 1920‑х: на фоне индустриализации и коллективизации возрождение монополии сопровождается одновременно и усилением борьбы с самогоноварением, о чём свидетельствуют постановления о «мероприятиях по усилению борьбы с кустарным производством спиртных напитков» и ужесточение уголовной ответственности.

Когда в середине 1920‑х годов руководство СССР обсуждало вопрос о восстановлении водочной монополии, речь шла не о «разврате народа», а о способе избежать финансовой зависимости от Запада и заложить фундамент индустриализации. На октябрьском пленуме ЦК 1924 года Сталин напоминает, что партия стояла перед жёстким выбором: либо уступить иностранным кредиторам, отдавая им под залог важнейшие заводы и фабрики, либо самим искать «оборотные средства» за счёт государственной продажи водки как временной меры «необычного свойства» для развития собственной промышленности. В беседах с иностранными рабочими делегациями он прямо формулирует логику этой политики: передача производства водки государству позволяет, во‑первых, не усиливать частный капитал, во‑вторых, контролировать объёмы производства и потребления, и, в‑третьих, сохранить свободу манёвра на будущее, когда появятся иные источники доходов и монополию можно будет отменить.

При Сталине водочная монополия окончательно становится «нормой» социалистического хозяйства: выпуск и продажа водки – прерогатива государства, а доходы от спиртного планируются наравне с налогами и прибылью промышленности. В годы индустриализации алкогольные доходы используются как один из источников финансирования крупных проектов, а в войну появляется символический жест – «наркомовские 100 грамм», официально утверждённые приказами Наркомата обороны: ежедневная выдача фронтовикам порции водки рассматривалась как средство поддержания морального духа. После войны, в условиях массового демобилизационного стресса и разрушений, государство не ставит целью сокращать продажи спиртного; наоборот, расширяются сеть магазинов и ассортимент, тогда как борьба с пьянством остаётся на уровне кампаний по «укреплению трудовой дисциплины» и эпизодических рейдов милиции.

Никита Хрущёв принёс с собой новый язык («борьба с пережитками») алкогольных доходов. В 1958–1959 годах проводятся кампании по ограничению распития на предприятиях и в общественных местах: сокращаются часы продажи, ужесточаются административные меры, вводятся товарищеские суды, рассматривавшие дела об алкоголизме. Параллельно идёт попытка переключить массовое потребление с водки на более культурные напитки – вина и пиво; это отражается в структуре производства: доля водки в общем объёме легального потребления снижается с примерно 75 % в 1960 году до 53 % к началу 1980‑х. Однако системного перелома не происходит: бюджет остаётся «подпитым» водкой, а антиалкогольные инициативы носят скорее воспитательный, чем структурный характер – без радикального пересмотра финансовой зависимости государства от торговли спиртным.

При Брежневе алкоголизация общества становится хронической проблемой, которую все видят, но никто не решается лечить радикально: в 1970‑е – начале 1980‑х годов удельное потребление алкоголя (без учёта самогона) растёт с 4,6 литра абсолютного алкоголя на человека в 1960 году до 10,5 литра к 1980‑му, а реальные оценки доходят до 14 литров с учётом нелегального сектора. Политбюро несколько раз возвращается к теме, в том числе в 1972 году, когда принимается постановление Совета Министров СССР от 16 мая 1972 года, предусматривающее «меры по снижению производства водки и других крепких напитков на 1972–1975 годы», но сами же руководители признают, что планы оказались невыполненными: «кривая потребления пошла ещё выше». Власть экспериментирует с косметическими ограничениями – изменением часов торговли, запретом продажи вблизи предприятий, усилением контроля за самогоноварением, созданием комиссий по борьбе с пьянством при исполкомах и на заводах, однако при этом сохраняет и расширяет государственное производство спиртного, поскольку оно обеспечивает значительную долю бюджетных поступлений.

Приход Михаила Горбачёва совпадает с моментом, когда пьянство уже воспринимается как угроза не только здоровью нации, но и управляемости системы: рост смертности (с 6,9 на тысячу человек в 1964 году до 10,8 в 1984‑м), трудовая дисциплина, преступность – всё это напрямую связывается в партийных документах с алкоголизацией. 7 мая 1985 года выходит постановление Совета Министров СССР «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения», ставшее центром последней крупной антиалкогольной кампании: сокращается производство и продажа спиртного, закрываются часть винзаводов и ликёрно‑водочных заводов, резко ограничиваются места и часы торговли, повышаются цены. Внутренние аналитические записки фиксируют масштабность мероприятий: разрабатываются государственные программы, расширяются полномочия комиссий по борьбе с пьянством, усиливается система лечебно‑трудовых профилакториев (ЛТП), ужесточаются штрафы за появление в общественных местах в состоянии опьянения и за нелегальное производство.

Краткосрочный эффект кампании впечатлял: после 1 июня 1985 года зафиксировано существенное снижение легального потребления алкоголя и рост продолжительности жизни, особенно у мужчин трудоспособного возраста; современный анализ демографов и эпидемиологов подтверждает, что кампания «спасла тысячи жизней». Но столь же быстро проявилась и теневая сторона: дефицит легального алкоголя подстегнул развитие самогоноварения, рост спроса на технические жидкости, одеколоны и суррогаты; одновременно резко вырос спрос на сахар (как сырьё для самогона), что отражено в статистике потребительского рынка Москвы и других крупных городов. Финансовые итоги для государства оказались болезненными: падение алкогольных доходов ударило по уже и без того напряжённому бюджету позднесоветской экономики, а разрушение части виноградарства (включая виноградники Крыма, Грузии, Молдавии, Кубани и Ставрополья, подвергшиеся массовой вырубке) стало долгосрочным ущербом для целых регионов. К концу 1980‑х кампания выдыхается: под давлением растущего недовольства населения, кризиса снабжения и бюджетных проблем ограничения постепенно смягчаются, а монополия де‑факто размывается лавиной нелегального и полулегального оборота спирта.

Распад СССР сопровождается формальным демонтажом союзной монополии, но фактически многие практики – от региональных монополий до акцизной зависимости бюджета от алкоголя – перейдут в Россию 1990‑х, где «пьяная» составляющая доходов останется важным фактором бюджетной политики. Таким образом, советский опыт оставил в наследство двойственную традицию: с одной стороны, декларативная борьба с пьянством, выражавшаяся в кампаниях, постановлениях и наказаниях; с другой – структурная зависимость финансовой системы от водки, как от товара, который государство само производило, продавало и одновременно клеймило.

Если свести воедино опыт от нэпа до перестройки, виден устойчивый парадокс: каждое поколение руководителей декларировало борьбу с алкоголизмом, но почти никто – за исключением краткого горбачёвского периода – не был готов разорвать «пьяной пуповины» бюджета и водочной монополии. Сталин утвердил монополию как финансовый инструмент индустриализации, Хрущёв и Брежнев пытались «регулировать» пьянство административными и воспитательными мерами, не трогая основу системы, тогда как Горбачёв впервые рискнул ударить по источнику доходов и столкнулся с цепной реакцией экономических и социальных последствий.

Если статья Вам понравилась - можете поблагодарить меня рублём здесь, или подписаться на телеграм и бусти. Там я выкладываю эксклюзивный контент (в т.ч. о политике), которого нет и не будет больше ни на одной площадке.

Замечали, что как только появляются планы, то тут же в них с двух ног врываются нюансы и враз мешают людей с конями? Прошлый вечер пятницы разыграл такой сценарий. Я устроился в кресле с бокалом ароматного пива и листал книгу о колесе вкусов солода. Удивляло разнообразие оттенков – кофе, бисквит, изюм, карамель, но в жизни удаётся нащупать только «сладенькое» и «хлебушек». Тем временем первая банка вошла, как в сухую землю и, катая по нёбу последний глоток, я заметил странное. Вместе со сладковатым послевкусием, приносящим радость изо дня в день, чувствовалась странная маслянистая плёнка на корне языка. Как будто пососался с альтушкой, которая брала в обед не только ванильный раф.

В этих мыслях я добрался до холодильника, за дверцей которого стояли опрятные жестяные солдатики в нарядных мундирах. Цветовая дифференциация вселяла надежду на будущее и я принялся искать на этикетке вероятного виновника среди четырёх столпов пивного мироздания – солода, хмеля, воды и дрожжей. И практически сразу обнаружил следы пятой колонны… хмелепродукты.

Пока руки наполняли бокал, я спросил у Алисы, что это за зверь такой, и нежный голос сообщил: «Это хмель в гранулах, хмелевые экстракты и лупулиновый порошок». Вместе с нарастающей злобой во мне пропадало желание платить треклятым пивоварням за то, как они заливают всё к чертям экстрактом. Выпив второй бокал, я наполнился решимостью, которой могли позавидовать крестоносцы, и жаждал рассказать всем о пивной проказе.

Уже позднее в тот же вечер ворвался в паб с твёрдым намерением распространять свою веру и походя жечь несогласных. Точно сам Бахус острой пикой толкал на борьбу с нечестивыми пивоварами, что травят и людей, и души. Желая того или нет, но каждый, кто присаживался рядом за баром, получал от меня горячую проповедь о мерзких экстрактах, ибо глас из колонки возвестил! Несмотря на то, что с каждой выпитой пинтой ноги теряли твёрдость, а аргументы вес, в сердце всё ещё оставалось полно решимости, чтобы начать крестовый поход прямо у барной стойки.

Одному такому попутчику я изливал свои чаяния и добрых полчаса в ярчайших эпитетах расписывал стройную теорию о пивном заговоре. А спустя несколько бокалов этот подозрительный пассажир расплатился на баре и на выходе бросил через плечо, словно плюнул: «Почитай ГОСТ, не всё так однозначно…» Кадры разлетающейся крепости Хельмовой пади всплыли в памяти. А ближе к полуночи я вопил, что кругом враги, и приглашал присутствующих встретиться вечером в среду после обеда на юбилейном первом собрании своего пивного ордена.

Выходные встретили хмуро, несмотря на яркое зимнее солнце и бодрящий мороз. Шутка ли, полдюжины IPA накануне и чтение ГОСТ 32912 вряд ли назовёшь лёгким похмельем. Заталкивая знания через боль, я понемногу приходил в себя. Со страниц стало ясно, что хмелепродукты, это, считай, целая бригада: пеллеты 90, пеллеты 45, этанольный экстракт и CO₂-экстракт. Первые, обычный хмель в гранулах. Вторые, те же рубленные шишки, только в профиль и концентрированные. Экстракты разными способами ловко выуживают из хмеля и используют для точной дозировки горечи, в основном заказывают крупные пивоварни. Ничего криминального, вот это поворот! Бунт правоверных умер в зародыше и я оказался не по ту сторону вил, словно пчёлы против мёда.

Воскресив себя лагером в воскресенье, я вновь распахнул двери паба и с порога предложил бармену пари. Если в слепом тесте угадываю хмелепродукты, рвём счёт пополам, если нет, то чаевые размером со счёт. У меня оставались ещё вопросики к экстрактам, дюже химозно звучат. Да и кто не мечтал оказаться правым, даже когда факты против. Спустя пару минут десяток пузатых снифтеров выстроились передо мной, как рыцари хмеля и солода, ожидая, кто награды, а кто казни. Но в слепом тесте незрячим оказался только я, и все попытки угадать имели такой же шанс, как встретить эскортницу в метро. Азарт таял, как пена в бокале, а на душе становилось пусто. Эта же участь постигла мой карман, известно, что карточный долг – дело чести!

Неделя началась с горького осознания, что я с треском провалил охоту на ведьм, а костры инквизиции полностью потухли. Борьба и насилие ни к чему не привели. Лучше уж сполна отдаваться содержимому и наслаждаться, разве что иногда играя с самим собой в угадайку.

Только одна мысль тревожила сознание – за каким же бесом альтушки разливают масло?

0π√e