В комнате Хозяйки пахло чем-то горьким и вязким. Тяжёлый воздух оседал на плечи, рассыпался песком во рту.

Сама Хозяйка, казалось, этого не замечает, несмотря на то, что прямо над её головой курилась сушёная трава, и белый дымок был продолжением седых волос.

- Можно открыть окно, Госпожа? – спросила я, когда дышать стало просто невозможно.

- Нет, нет! Зараза, везде зараза! Сегодня ночью ещё трое ушли к праотцам. Эти травы уже не раз спасали меня от мора чёрной чесотки, от падучей, и от горлодёрки. Страшные были эпидемии, замки пустовали, - Хозяйка скользнула взглядом по моему лицу, недовольно причмокнула, и отрывисто бросила. – Ладно, деточка. Выйди, подыши. Но если…

- Если будет Господин, то я спрячусь, - мне не терпелось вынырнуть из душного болота.

В замке бушевала болезнь. Она подкралась незаметно, словно дикий зверь, что хочет напасть. Сначала подкосила самых слабых, несколько девушек поломоек и прачек просто слегли с сильнейшим кашлем, а через два дня их бездыханные тела уже уносили прочь из замка. Потом подошла очередь тех, кто крепче.

Кому-то удавалось победить лающую смерть, так прозвали новую болезнь за сильнейший кашель, кто-то отчаянно боролся, а кто-то умирал.

Хэйвина болезни не волновали.

- Его ничего не берет, - пояснил мне Чин-Су. – Ещё ни одна человеческая болезнь не могла их сморить.

Однажды вечером Чин-Су принёс мне странного вида платок, что надлежало повязывать на лицо, а между тонкими тканями были какие-то растения, якобы не дающие болезни пройти внутрь. Такие платки старались носить все, но скоро стало понятно, что они едва ли помогают. Одна из дородных кухарок стала носить эти платки ещё с самого начала эпидемии, а вчера я видела, как её тяжёлое тело вынесли из замка.

Жадно глотая воздух, я все время оглядывалась готовая сорваться и скрыться в спасительном кабинете. Руккур был в замке. Теперь он редко выезжал,  может от того был зол и жесток. Рюи рассказывала, что он отправил в подвалы девушку за несвоевременный смешок.

Если за такое наказывают, то, что он сделает со мной? От этих мыслей в душе холодело. Потому каждое неровное биение штор, или лёгкая тень вызывали страх. Ещё страшнее было от того, что ничего не было слышно об Идель. Болезнь поглотила замок, и судьба её стала никому не интересна. Никому кроме меня и Ноа, но и мы, если говорить честно, беспокоились не об Идель, а о себе. Неизвестность пугала, каждую ночь я сжимала руки от страха и кусала подушку, чтобы не закричать, каждое утро я с замиранием сердце выходила из комнаты вот уже семь дней.

Тихий рокот в глубине коридора растревожил, и я нехотя вернулась в кабинет. Едва ли это был Руккур, Хозяйка как-то проговорилась, что он предпочитает в последние дни сидеть в своей комнате, или принимать горячие ванны, отчего нутро замка бесконечно горело.

- Что-то случилось? – встрепенулась Хозяйка, когда я зашла.

Я покачала головой - все хорошо.

Рука механически разглаживала морщинки на тканях, но мыслями я была далеко. Мир Хэйвинов открывался мне совсем с другой стороны. Там в своём доме около рисовых полей засыпая, я иногда думала о том, что происходит здесь, представляла себе, как Хэйвины за большим круглым столом обсуждают проблемы людей и как им лучше помочь, как бороться с Тьмой, как освободить нас от вечного гнёта. Но тут все оказалось иначе. Хэйвины собирались за большими столами и играли в карты или громко спорили, смеялись, нектар лился рекой. Они не думали о бедах и трудностях людей, они жили свои прекрасные жизни, принимали ванны из жемчужных рисинок, топили печи базиликтовой рудой, бесконечно много ели и пили. Меня не удивляло, то, что появились подпольщики. Больше удивляло, что они были везде, и все про них знали. Даже Хэйвины. Ноа говорила, что в каждом из замков у подпольщиков есть свои люди, те которые доставляют им информацию. Эта была большая сеть, ведущая свою тихую, но очень активную жизнь.

За связь и помощь подпольщикам казнили. А перед этим пытали, это тоже не было тайной. И Идель была у них. Что она могла рассказать под пытками? Что её искалеченный разум мог поведать? Её было совсем легко расколоть, расскажи ей, что опустишь, что дашь посмотреть на могилу сына, и она выдаст Ноа. А та запросто выдаст меня. Почему нет? В такие дни чувствуешь незримую связь с человеком. Заметив в толпе Ноа я непременно встречалась с ней взглядом, в столовой мы перебрасывались едва заметными кивками, незримо мы были рядом друг с другом. И связующим звеном был страх.

Все уже знали, что Идель и кто-то ещё сидит внизу в подвале. Теперь туда никого не пускали. Как-то раз я завела разговор с Чин-Су, что может быть стоит спуститься и чем-то помочь ей, но, не дав договорить, он одёрнул меня.

- Даже не думай об этом, - сказал он. - Идель преступница! Она помогала подпольщикам, этим животным, что хотят уничтожать защитников мира. Идель уже не жилец, и судьба её решена. Прибереги доброту для других.

А меня гнала вовсе не доброта, как бы мне этого не хотелось, меня гнал страх. Я думала (не в открытую, пряча эти мысли даже от самой себя), что может быть как-то помочь ей сбежать, чтобы она не сказала чего лишнего.

- Ты сама не своя, деточка.

Я не заметила, что Хозяйка внимательно смотрит на меня.

- Просто… эти болезни. Очень страшно, Госпожа.

- Ты права, - Хозяйка понимающе покачала головой, видимо и ее эта болезнь очень беспокоила. - Смерть подобралась совсем близко. Но иногда и болезни нужны, они убирают слабых, очищая путь сильным. Если не умрёшь - значит, ты сильная, значит, сможешь многое пережить и перенести, в этом весь замысел. На сегодня все. Иди, от тебя все равно мало толку, копошишься только, пыль поднимаешь. И не общайся с нижними, там болезнь особенно сильна. Подожди, - остановила она меня у самой же двери, - возьми. Он чёрствый, но ты можешь его размочить.

У меня в руках оказался кусочек сахарного кренделя. Такого я не ела уже несколько месяцев. Рот быстро наполнился слюной.

Стоило мне выйти из половины Хэйвина, как я тут же пошла вниз.

Это бы не понравилось никому. Ни Хозяйке, ни Чин-Су, ни Рюи, ни Тэ. Каждый из них предостерегал от этого. Верхние ощущали себя в мнимой безопасности, отделившись от полыхающего в агонии нижнего этажа. Но я так не могла. Мне нужно было увидеть Ноа. Последние дни её не было видно в столовой, и в коридорах, по слухам она слегла.

Внизу было непривычно тихо. Говорили шёпотом, словно где-то лежит тяжелобольной. Я приоткрыла дверь моечной, сиротливый луч света выхватил незнакомое бледное лицо.

- Ноа здесь? – спросила я. – Или в прачечной?

- В спальне,- выдохнула незнакомка.

Все были в масках разных цветов, кто какую материю нашёл и приспособил. Я укрывшая лицо белоснежной тканью приковывала к себе не нужные взгляды, поэтому старалась передвигаться лишь по тёмным углам. Это было легко. Редкие рабочие скорее пробегали длинные коридоры, казалось, они даже задерживали дыхание, чтобы лишний раз не заглотить ядовитый воздух.

Я никогда не была внутри женских спален. Проходила десятки, может сотни раз, но внутри не была. Три тихий удара утонули в бесконечном мерном гомоне сиплых голосов и кашля, тонкая дверь легко поддалась и я впервые очутилась внутри, и впервые поняла, что наверху действительно хорошо живут.

Огромная комната, пожалуй, лишь немногим меньше, чем зал новичков, вся была заставлена. Кровати располагались хаотично, некоторые были занавешены тряпками, какие-то придвинуты ближе друг к другу и словно отгорожены от остальной комнаты, у кого-то рядом были стулья, кто-то разжился покосившимся шкафчиком или сундучком. Все это нагромождение вещей давило, сбивало с ног. Взгляда не хватало увидеть, выцепить, запомнить каждую деталь.

- Э, ты чего? – грубый голос раздался прямо над ухом.- От лехаря что ль?

- Нет, нет, - я обернулась и обнаружила нависшую надо мной женскую фигуру громадных размеров, лицо её было обёрнуто так, что остались видны лишь глаза. Как я не силилась, никак не могла узнать её, наверное, кто-то из поварих.

- А чего тогда тут делаешь? Чего пришла?

Я попятилась назад, оглядываясь по сторонам, но до нас никому не было никакого дела. Те, кто были в комнате либо лежали, свернувшись калачиком, либо же помогали тому, кто лежал. Частый кашель разносился по спальне и словно передавался от одной к другой.

- Я к Ноа, - промямлила я, все ещё отступая под натиском женщины.

- Да ты што-о-о, из верхних што ль? – маленькие глазки сузились, так что я уже не могла разглядеть белок глаз.- Я знаю тебя! Хозяйкин прихвостень!

- Но я… но я…

- Сидите там, наслаждаетесь! – большая фигура неумолимо надвигалась на меня.

- Нет, нет, - пятилась я назад, пока не упёрлась в крошечный клочок не занятой стены. - Нет!

- Хорошо живете, едите? Отвечай.

- Едим, - зачем-то пискнула я в ответ.

Я окончательно перестала понимать, что она хочет от меня, в чем обвиняет.

- Отстань от неё, - услышала я где-то слева плаксивый, тоненький голосочек, но отвести взгляд от свирепых глаз не решилось, - она из наших, к Ноа пришла. Я провожу тебя.

Незнакомка взяла меня под руку, и повёл по бесконечному лабиринту кроватей.

Я видела эту девушку несколько раз, кажется, она была прачкой. Это же подтверждали и грубые ладони, кое-где стёртые до крови.

Кровать Ноа была у самой дальней стены, чуть правее от окна, что выходило на конюшню. Окно было открыто и слышались ржание лошадей и нетерпеливый стук копыт.

- Ты? Зачем пришла? – Ноа была странного зелёного цвета, а глаза её большие и светлые впали, словно утонули внутри черепа. – Тут опасно. Понимаешь?

- Я в защите, - тряхнула я платком.

Ноа усмехнулась.

- Чушь это все, - она достала откуда-то из-под тонкого одеяла ткань. – Я с самого первого дня в ней, не помогла.

- Может снять? Я тут, похоже, сильно выделяюсь.

- Не надо! Дуреха. Хотя ты и вправду сглупила, кто ж такую парадную форму сюда носит? Раздавила бы тебя Кабанина, как жучка, - Ноа засмеялась, но скоро смех её перерос в лай. - Зачем пришла-то?

Я оглянулась по сторонам – никто не обращал на нас внимание. Осторожно, прикрывая одной рукой другую, я вытащила из кармана крендель.

- Вот, - я вложила в её холодные руки сахарный кружок.

Глаза Ноа загорелись. Она облизнула серые губы и принюхалась.

- А я-то думаю, чем так сладко пахнет, - она зачмокала губами, словно уже ела. – Налей, налей мне воды, вон там, в кувшине.

Ноа достала металлическую кружку из-под подушки и передала мне, а сама быстро и ловко разделила крендель на три части.

Когда я вернулась с ледяной водой в руках, в руках Ноа уже ничего не было.

- Зря так быстро съела.

Отчего-то слюны во рту стало больше, наверное, я надеялась, что Ноа поделится и со мной.

- А я только кусочек съела, остальное спрятала.

Пока Ноа жадно пила, я осматривала её нехитрый уголок: кровать, два стула, небольшая коробочка, вот и все. На спинке кровати по все длине шла трещина. Я не сразу заметила её, а когда увидела, то руки сами потянулись ощупать шероховатые грани.

- А, это от…

-Топорика, - слова вылетели быстрее, чем я успела подумать.

- Да, - удивлённо подтвердила Ноа. - Не помню, чтобы я об этом говорила. Прилетел прямо из окна. Чуть-чуть и мне бы в голову, представляешь? Так я и не нашла этого идиота, что кинула, - Ноа закашлялась, - что за проклятие! И это... спасибо тебе конечно, но ты сюда больше не ходи.

Странно заныло где-то в районе виска, на мгновение перед глазами потемнело, но тут же все пришло в норму.

- От болезни не спрячешься.

- При чем тут болезнь, дуреха. Тут дела серьёзнее намечаются. Видишь, сколько нас лежит? А сколько умирает? Люди недовольны,- прошептала Ноа приподнявшись. - Кормят плохо, гонят на работы. Мы тут, словно на тонущем корабле. Вода поднимается, а мы выбраться не можем.

- А Хэйвин?

- А что Хэйвин? Он ждёт, пока мы все передохнем, словно скот, а потом наберёт новых. Понимаешь, да? Всегда будут те, кто захочет прийти на наше место. Вот Ру ушла, но нас меньше не стало.

- Ру ушла? - я охнула и закрыла лицо руками.  - Как же так?

- Вот так, - лицо Ноа не выразило ни капли сожаления. – Забудем об этом.

Мы замолчали. Каждая подумала о своём, но в то же время об общем.

- Что-нибудь слышно? – спросили мы друг друга одновременно. И обе знали, о ком говорим.

- Ничего, - покачала я головой. – Может её уже…

- Нет. О таком бы быстро узнали. Надеюсь, она никого из наших… точно, а это ты хорошо пришла, - Ноа приподнялась на коленях, а к её серому лицу вновь прилила краска. – Точно-точно! Передай, передай это сегодня, – она запустила руки под матрас, что-то ища, - вот. Передай, - она протянула мне сложенный в конверт листок бумаги.

- Кому?

- Им.

Я одёрнула руку.

- Это опасно.

- Ничего опасного.

- Это… это не правильно.

- Ты и сама знаешь, что правильно, - Ноа настойчиво протягивала листок. – Сейчас всем не до того. Никто и не спускается сюда вниз. Сегодня на закате тебе нужно будет пойти в котельную. Ты же знаешь где это?

- Знаю. А топщики?

- В семь, в семь там никого нет. Дверь они не запирают, дают подышать трубам и печам. Там будет очень жарко, туманно. Увидишь пять печей, шестая, тебе нужна шестая самая дальняя. Она плохо работает, и её редко топят. Шестой кирпич снизу, три коротких удара. Потом ещё три. Потом один. И жди. Если откроют, отдай им это. И не говори, что я болею.

- А ответ?

- Они найдут, как передать. Сделаешь это? – чувствуя, что я готова отказать, Ноа сказала, - для меня?

Я задумалась, но все-таки кивнула.

- Спасибо, - Ноа повалилась на подушку. – А теперь иди, и не попадайся никому на глаза.

- Хорошо, - я поднялась и расправила платье. – Ты крепись. Я приду, может быть, завтра. И может… может ещё, что смогу принести.

Ноа закусила губу, и двумя пальцами схватила меня за подол платья.

- Знаешь, спроси … спроси, а можно двоих?

- Что это значит?

- Какая разница? Я тебе просто говорю, просто спроси. Они знают. Так и скажи, Ноа спросила, можно ли двоих. А теперь иди.

Стараясь не задеть ни чьи вещи, не смотреть никому в глаза я тихо вынырнула из общей спальни.

Меня трясло.

Пока я шла, меня трясло.

Пока я поднималось по лестнице, дрожь не уходила.

И даже, когда легла в кровать я не могла унять этот странный озноб.

Все никак не могла выкинуть из головы впалые глаза Ноа. Она смотрела на меня, как… как мать. Я вспомнила материнские тонкие руки, сухую, как пергамент кожу, и эта боль в глазах. Я её узнала. Теперь я её узнала. Это была смерть.

Достаточно лишь один раз увидеть эту белую дымку, что заволакивает глаза, и больше никогда не забудешь, так же смотрела и та девушка с третьего этажа, несчастная Мю-Син. Ещё до того, как отказывает тело, до того, как дыхание остановиться, можно увидеть, что человек уже на пороге смерти.

Я повернулась на бок и закрыла глаза. Смерть. Как сказала Хозяйка? Смерть уже в замке? Уже? Она ведь всегда была тут.

Нужно забыться, нужно перестать думать об этом. Дрожь перешла выше, теперь не только ноги и руки вздрагивали, но и зубы стали стучать друг об друга.

Трещины, трещины на стенках. Я вела по ним пальцем, следила, как одна линия переходит другую. Они связаны, без этой линии не будет другой. Так же и в замке, так же и в жизни.

Очнулась я лишь, когда зазвонил колокольчик над дверью. Уже семь! Время ужина!

С сегодняшнего дня еду поднимали, чтобы не приходилось спускаться вниз. Дежурили, по очереди и сегодня была Рюи и ещё одна девушка из их труппы.

В коридоре было шумно. Рюи разливала по плошкам пахучую горячую жидкость.

- Это мало! Давай до краёв! Тут одна вода, - шипели женские голоса, перебивая друг друга.

- Ш-ш-ш,- Рюи махнула половником, так, что капли похлёбки разлетелись в разные стороны. – Ш-ш-ш-ш, нам дали лучшее! Знаете, что едят внизу? Пусть и мало, зато съедобно! – она, как и странно, очень органично смотрелась с половником и кастрюлей.

В такой суматохе никто не заметил, как я ушла и вскоре уже была в котельных, ожидая встречи.

Было тихо, лишь усталые печи пыхтели, выдыхая из разгорячённых ртов облака жаркого дыма. Я помню запах, густой, дымчатый, но не та, тошнотворная гарь, что исходит от Тьмы, а полный уюта запах сгоревших поленьев. Казалось, что людей здесь уже давно не было. Ноа оказалась права, скудная пища манила оголодавшие тела, печники ушли, оставив огонь в одиночестве. У самой стены чуть спрятанная за тряпьём стояла самая большая, но холодная печь.

Я подала знак, но никто не ответил. Наверное, пришла слишком рано.

В эти мгновения я думала. Думала о том, что мир не такой, каким мы себе его представляем. Взять даже этот замок. Снаружи с одной стороны он приветливый, располагающий, с  другой, там, где его нутро вгрызается в скалу замок похож на хищного зверя. И внутри он скрывает три мира: лощёный, красивый, безоблачный мир Хэйвина, куда он не пускает чужих, наш мир - грязный, жалкий, находящийся на грани выживания с крупицами ложной радости и третий мир – невидимый, спрятанный где-то в ходах и лазах по всему замку. Кто знает, как далеко распространяется этот третий мир?

Сердце стало стучать громче, а рука сама сильнее сжала самодельный конвертик. Нужно попробовать ещё раз. Три стука. Перед глазами тут же встало серое лицо Ноа. Ещё три стука. Отдать конверт. Ещё один стук. Сказать, что Ноа приболела, но не сильно. И что-то ещё… что-то ещё… ещё…

Мерный хруст ознаменовал то, что я была услышана. Моё первое личное знакомство с теми, кто может принести скорую смерть.

Из отверстия показалась широкая грубая ладонь, в которую я тут же положила конверт.

- Ноа? – раздался сиплый голос.

Я сразу узнала её.

- Ру? Это я – Ли! Помнишь меня?

- Ли? – показалось два черных глаза.

- Что за Ли? - раздался незнакомый голос, - ни с кем кроме Ноа в контакт не вступать! Приказ главного.

- А кто теперь главный? – злобно ругнулась Ру. – Я ей доверяю.

- Нельзя, - голос невидимки был сиплый и какой-то злой. – Прерываем связь.

- Нет, это Ли. Вы её знаете, - упорствовала Ру. – Ли из провинции Сал-ват.

- Это точно?

- Я уверена.

Неужели они меня уже знают?

- Смотри сама. Но и отвечать перед главным тоже будешь сама! И это… спроси, спроси ещё про подвалы…- неожиданно голос в темноте стал тревожным и заискивающим.

- Ты сможешь попасть в подвалы? – спросила меня Ру. – Ты же ходила там?

- Не могу, - честно призналась я. – Они теперь под охраной. Очень надёжной охраной. Вы хотели попасть к Идель?

Ру усмехнулась, как мне показалось презрительно.

- Кого она интересует? Об Идель можешь забыть. Там взаперти сидит кое-кто намного более важный. И если бы ты могла… - Ру замолкала и вновь я увидела её глаз в открытом пространстве. – Нет, не надо. Ничего не надо, лучше наоборот опасайся подвалов. Не спускайся вниз. А что с Ноа? Почему она не пришла?

- Вот письмо от неё. Ещё она просила передать, что она приболела. Но не сильно. Совсем немного. Совсем чуть-чуть. Скоро уже поправится, - затараторила я, боясь, что сейчас Ру уйдёт. - Ещё она просила передать, можно ли двоим?

- Двоим, - за стеной замялись. Разговаривать с отверстием, в котором лишь изредка появлялся глаз, было тяжело, - а кто ещё?

Ответ на такой вопрос я не знала. Кто ещё? А действительно кто? И зачем? Или куда?

- Э-э-э, - промямлила я. – не знаю…

В стене появился незнакомый  голубой глаз. Он внимательно осмотрел меня с ног до головы, будто бы пытался запомнить, зажмурился и скрылся.

- Хотя не важно. Только один. Передай - времени мало. Конец контакта.

Кирпич снова хрустнул, и отверстие закрылось, так, будто ничего и не было.

Ещё секунду я просто стояла, вглядываясь в стену. А подом не выдержала и потрогала шершавые кирпичики. Может быть, только показалось? Но нет, письма в руке уже не было. Нужно было идти наверх, скоро будет построение перед отбоем и если меня не найдут…

Я в страхе отпрыгнула за печь. Дверь скрипнула, и в печную зашли, нет, ввалились несколько человек.  Меня не было видно, я стояла в маленьком закутке за неработающим котлом. Сердце гулко стучало и казалось, его стук эхом разносится по всей котельной. Мне нечего было бояться, но отчего-то мои ладони взмокли, а во рту пересохло.

- … и верхних запрём наверху, но старую грымзу надо вытащить, - голос одного из них был совсем юный, практически мальчишеский, но в тоже время нервный, лой. – Пусть отвечает!

- Глупость, глупость затеяли, - буркнул другой, - на Господина хотите…

Я вжалась в стену. Эти точно не будут рады, если увидят меня здесь.

- Хотим! - в молодом голосе слышались надрывные нотки, - мы тут, как собаки! Я жить хочу, я не умирать сюда приехал. И тебя, если будешь мешаться, то не пощадим.

- Хе-хе-хе, - смех у второго был старческий, словно скрипело ржавое колесо, - жить. Приехал сюда считай, смертный приговор подписал. Жить. Хе-хе-хе.

Дальше я слышала лишь шёпот, который разобрать не смогла.

- … замолчи, - это был третий, усталый, но сильный голос. – Это вы тут привыкли жить, как скот, но можно все изменить. Пусть убирают Хозяйку, старая карга выжила из ума, и этих верхних давно пора спустить вниз. Профурсетки и танцовщицы, бездельники, лакеи в стёганых сюртуках.

- И есть вам дело до них, - не унимался старик. - Такие же рабы, только и могут хвастаться тем, что Хэйвина чаще видят. Тоже мне привилегии.

- Ничего, скоро и мы видеть его будем чаще.

- Ладно, хорош, - сильный голос прекратил спор. - Господин дал задание хочет принять ванну на ночь.

- То-о-опим, - завыл старик, и печи задышали. С громким гулом они выпустили из себя пар, и комната начал наполняться жаром. Хоть печь, за которой я пряталась и не топилась, но именно через трубы рядом со мной, потекла горячая вода. Я тихо вскрикнула, ошпарившись. Меня не услышали - лопаты, и огонь заглушили мой голос.

Спина взмокла, а по лицу потекли тонкие струйки пота. Становилось тяжело дышать, сухой, раскалённый воздух не давал вздохнуть полной грудью. Нужно просто выйти из своего убежища. Сделать вид, что ничего не слышала. Просто уйти и все.

К горлу сал подкатывать склизкий комок страха.

Как же глупо!

Комната начала заполнятся дымом, которые больно щипал глаза. Главное не потерять сознание. Держаться, держаться.

В тот момент, когда я уже была готова выйти и будь, что будет, отворилась дверь, короткий крик и мужчины побросали лопаты, и заторопились на выход.

- Опять перетопили, - вскрикнул старик. – Трубу прорвало!

И они все вместе выбежали из котельной.

Девушка, пережившая сексуальное насилие, впадает в тяжёлую депрессию и медленно опускается на социальное дно. Но однажды к ней на помощь приходит одно необычное существо.

Когда закончился корпоратив, Надя нетвёрдой походкой спустилась во двор ресторана, и, едва не сломав каблук, упала на лавочку. Контакты в телефоне сливались в мутные строчки. Вроде Саша, а вроде нет, как бы не позвонить кому не надо. Надя усмехнулась. Хорошо, что бывший её заблокировал, а то можно и учудить на пьяную голову. Опасно, короче. Наконец, после десятка длинных гудков в телефоне прозвучал заспанный голос.

- Мм, это кто?

- Сашуль, - заплетающимся языком проворковала Надя, - а ты где?

- Дома. Ты на часы смотрела?

- В смысле смотрела? - взвизгнула Надя. - Ты меня встретить должен был!

- Блин, - протянул Саша. - Зай, прости, я заснул.

- Супер. И чё мне делать?

- Давай я тебе такси вызову. Ты ток адрес скажи.

- Спи дальше! - крикнула Надя в трубку и сбросила вызов.

Сама дойдёт, а этот пусть понервничает. Девушка пошарила в сумочке, но одноразка куда-то запропастилась, пришлось стрельнуть сигарету у главбуха. От никотина немного прояснилось в голове, и Надя, наконец, поняла, почему улыбчивый дедуля уборщик в пятый раз проходит мимо неё. Вот как можно не заметить, что сидишь с задранным чуть ли не до пупка платьем? Можно.

Надя одёрнула платье, что так хорошо подчёркивало её точёную фигурку, и бросила бычок со следами помады старику под ноги. Будет знать, как заглядывать под юбки молодым девчонкам. Дед хотел было возмутиться, но тут же осёкся, улицезрев вытянутый средний палец.

- Антипова! - раздался крик, от которого Надю передёрнуло. - Подвезти тебя?

- Спасибо Валентинсаныч, мне недалеко - ответила Надя начальнику по возможности вежливее. Уж Захарцов то подвезёт, ага. Опять будет свои потные ручонки на коленки класть.

Надя сделала коллегам ручкой и двинулась в путь. Но стоило ей выйти за ворота, как стало ясно: далеко она не уйдёт. Стёртые неудобными туфлями ноги ныли от боли, а на пятке вздулась мозоль.

Надя поёжилась от пробежавшего по коже морозца. Зябкий ветер, что гулял по опустевшим улицам, бросил ей в лицо облако колкой, дорожной пыли. Девушка зажмурилась и чихнула так сильно, что вылетели контактные линзы. Как назло, запасных в сумочке не оказалось. Да уж, ситуация хуже некуда. Стоит одна на тёмной улице, ноги подгибаются от боли, вызвать такси денег нет. А слепой, да ещё и со стёртыми в кровь пятками идти по длинному пути не вариант. Значит остаётся оно: через парк по прямой.

О дурной славе парка Наде знала, как никто более - мама и папа всё детство пугали её ведьмой, жившей у озера. Якобы та заманивает в своё логово глупых детишек, а потом жарит их живьём на медленном огне. Впрочем, оказалось, что в дурацких историях взрослых была доля правды, в чём Надя убедилась одним промозглым октябрьским днём.

Близорукая с детства она страшно ненавидела очки и как только переступала школьный порог забрасывала уродливые окуляры в ранец. Поэтому никто из однокашников и подумать не мог, что милашка из «А» щурится не из кокетства. И когда очки разбились, Наде пришлось добираться домой наощупь. По небу ходили тяжёлые тучи и мрачные лабиринты спальных районов окрасились в безжизненные оттенки ночи. Блуждая среди одинаковых серых многоэтажек, Надя сама не поняла, как забрела в злополучный парк. Долго она слонялась по заросшим лабиринтам пока не наткнулась на жилище той самой озёрной ведьмы. Старуха помешивала в кастрюле вонючее варево и не замолкая шептала что-то на неизвестном языке. Надя оторопела от ужаса. Родительские страшилки оказались правдой, ведьма существует! А та, почуяв страх девочки, бросила своё занятие и взяв в руки посох направилась к непрошенной гостье. От вида косматой, смуглой морды, от тяжелого запаха грязного тела Надя потеряла сознания. Проснулась она уже дома, живой и невредимой. Оказалось, что существуют ведьмы вполне добрые.

Однако, не всем улыбалась удача, заплутав, наткнуться на безобидную нищенку, которую тёмный люд величал ведьмой. Надя прекрасно помнила о судьбе студентки из соседнего подъезда. Несчастную изнасиловали и убили в парке какие-то отморозки, которых так и не нашли. Эта история здорово всколыхнула округу и на прощание с девушкой, казалось, пришёл весь город. Даже Надя, несмотря на родительский запрет, удрала из дома посмотреть на похоронную процессию. На всю жизнь ей запомнилось белое как бумага лицо покойной, гроб с бордовой обивкой и душераздирающие причитания матери девушки. Впрочем, Надя видела на похоронах ещё кое-что, о чём старалась не вспоминать: мерзкие ухмылки на лицах троицы мужланов, что держались поодаль ото всех.

Возвращаясь в воспоминаниях в тот день, Надя думала, а не могли ли те мужчины и быть убийцами? Где они сейчас? Может быть, они больше не совершали преступлений, жили тихо, женились. Может у них самих теперь есть сыновья. А вдруг они вырастут и станут такими же чудовищами, как их отцы?

- Дети не виноваты, что у них кровь дурная, - вздыхала мама на опасения Нади. - Тут ничего не поделаешь.

Зрелище похорон повлияло на Надю и в её разуме поселилась навязчивая идея: а ведь я тоже могу стать жертвой. И свыкшись с ней, девочка изменилась. Из добродушной малышки превратилась в дерзкую и саркастичную грубиянку. Казалось, что, только став не похожей на замученную студентку, Надя отведёт от себя беду. Поэтому и мужчин она выбирала сильных. Чтобы всегда были рядом и могли защитить.

- У в-вас з-закурить не надётся? – донёсшийся из темноты пьяный крик вырвал Надю из тяжёлых рассуждений. Забулдыга с расплывшимся тёмным пятном между ног, глупо улыбаясь, шаркал в её сторону.

Надя ускорила шаг. Судя по всему, история со слепым блужданием повторяется. Главное сохранять спокойствие и держаться под светом подмигивающих фонарей. То ли по вине летнего зноя, то ли от страха, пробивавшегося через пелену опьянения, её спина покрылась липким потом, на коже выступили мурашки. Волосы из-за быстрой ходьбы постоянно лезли в лицо. Надя откинула их назад, подальше от глубоких, тёмно-зелёных глаз, но белокурые локоны не слушались. Они жили отдельно от хозяйки и искренне не понимали почему именно сейчас их красота скорее вредит. Ещё и каблуки отстукивают по асфальту громче некуда. И компания гуляк, что расположились на лавочке, услышала их дерзкий цокот. Притихнув, троица пацанов о чём-то заговорщицки зашепталась.

- Э, слышь, давай, провожу тя, - засмеялся кто-то из малолеток.

Вдруг за спиной послышались быстрые шаги. Надя прикусила губу и едва не срываясь на бег зашагала быстрее. Шаги приближаются. Вдруг ногу пронзила внезапная боль, ноготь на большом пальце сломался. Надя скинула туфли. Может быть если не показывать страх, то преследователь отстанет? Да и всё равно не сможет убежать не получится. И так уже ступни горят огнём.

- Антипова! - за спиной раздался знакомый гнусавый голос.

- Валентин Саныч - выдохнула Надя, - я думала вы домой.

- Что ты, - гаденько улыбнулся Захарцов. - Как я могу отпустить девушку ночью одну.

В пиджаке он выглядел едва ли старше птушников, оравших песни Цоя на лавке неподалёку. Волосатый кадык ходил вверх-вниз по цыплячьей шее, то и дело задевая белоснежный воротник рубашки. Широкий лоб блестел капельками пота. Если бы не очки в роговой оправе и жидкие волосёнки, начальника Нади вполне можно было принять за зубрилу, который запыхался, убегая от хулиганов. Но сейчас она настолько была ему рада, что позволила взять себя под руку.

- Надежда, а давайте-ка срежем дорогу, - озорно подмигнул Захарцов.

Возражения не принимались, и Надя послушно поплелась следом. Отметила только, что раньше Захарцов никогда не называл её по имени, только «Антипова». Правда от этой перемены Наде стало не по себе. Её и раньше коробило от неуместного флирта начальника, а сейчас тот вообще заговорил про утопающую в летнем зное ночь, да про любовь, что витала в воздухе.

- Вы чувствуете? Чувствуете её флюиды?

- Ммм, угу, - зевая, отмахивалась Надя.

Жутко хотелось спать. Ещё и Захарцов со своими душными историями. Начал на жену жаловаться. Какая она жирная и вообще он с ней давно спит на отдельных кроватях. Наде оставалось только кивать. А ведь они давно должны были выйти из парка, даже затуманенный алкоголем мозг это понимал.

Голоса ночных шатал стихли, уступив место стрекоту насекомых и редким вскрикам птиц. Асфальтовая дорожка сменилась протоптанной в высоком бурьяне тропинкой, что вела к озеру, ставшему пристанищем для расплода комаров.

- Вы ведь согласны со мной? - горячо выпалил Захарцов. Он очень долго и горячо что-то втирал Наде.  

- Ко-конечно, В-валентин Александрович, - кивнула она, лишь бы это пугало наконец отстало.

Надя невольно засмотрелась на тусклые огни многоэтажек, что виднелись на противоположном берегу пруда. Интересно, а Саша хоть чуть-чуть волнуется? Наверное, места себе не находит. Но не успела Надя продолжить свои рассуждения как чья-то рука мягко обвила её талию, а затем опустилась на попу. От неожиданности девушка взвизгнула. Тут же в губы впился жадный, слюнявый рот, а покрытые жёсткими волосками руки Захарцова заключили в удушающие объятия.

Что было сил Надя боролась, однако её силёнок не хватало. Захарцов словно огромный тарантул держал свою жертву мёртвой хваткой. Будь рядом Саша, то наверняка накостылял бы этому недомерку. Но сейчас он был дома. В отчаянной попытке вырваться Надя как следует укусила Захарцова за язык. По нёбу растёкся вкус железа, хватка ослабла. Вот сейчас она закричит на всю округу и ей обязательно помогут. Но Захарцов был начеку. Почувствовав, что добыча ускользает, он резким ударом под дых лишил Надю воздуха. Девушка отшатнулась и беззвучно хлопая ртом рухнула в кусты. Сверху навалился Захарцов. Он схватил Надю за волосы и уткнул лицом в землю. Грязь набилась в ноздри и рот, перед глазами заплясали мириады тёмных мушек. Девушка хотела попросить о пощаде, но в лёгких всё влажно клокотало и вместо слов с её разбитых губ сорвался лишь жалобный стон.

Захарцов разорвал лёгкое платьице и трусики Нади, в возбуждении укусил за шею. Тонкая струйка крови сорвалась с отпечатка зубов и покатилась вниз по солёной от пота коже. Девушка жалобно всхлипнула и задрожала, чем ещё больше раззадорила насильника. Взвизгнула, расстегнувшись, ширинка брюк, и оторопевшая от ужаса Надя замерла.

Кажется, это длилось вечно. Надя зажмурила глаза и до крови прикусила язык, лишь бы предательские стоны ещё больше не разгорячили Захарцова. Влажные всхлипывания и кряхтение заслонили звуки ночного парка. Сейчас лишь одно желание владело Надей: вот бы потерять сознание и не чувствовать ничего. Но разум её был предательски ясным, и лишь когда всё было кончено она наконец почувствовала, как мысли утекают в тёмный колодец забытья. Телом наполнила воздушная лёгкость, а глаза налились свинцом и медленно сомкнулись. Последним, что почувствовала Надя перед тем, как отключиться, были холодные, потные руки Захарцова, сомкнувшиеся на её шее.

В себя она пришла под утро, когда над озером закрякали утки. Они стайками плавали по тихой заводи, то и дело ныряя под воду. Лишь убедившись, что людей на берегу нет, самые смелые птицы вальяжно выбрались на сушу. Толстые селезни деловито расхаживали среди густой травы в поисках съестного, но вместо вожделенных остаток пикников и мусора, обнаружили Надю.

Обессилевшая, она лежала на спине и тихо поскуливала. Её обнажённая грудь подрагивала в такт беззвучным рыданиям. Разорванное платье едва прикрывало измученное, расцарапанное тело, бёдра горели пунцовым. Надя всё ещё чувствовала у себя внизу остывшее семя, но едва ли могла нашла в себе силы, чтобы вытереться. Казалось, стоит пошевелиться, как в тот же миг воспоминания о произошедшем минувшей ночью кошмаре сломают её.

Зашуршали кусты, и среди колючих ветвей показалась завёрнутая в лохмотья фигура Айны. Оперевшись на сухую трость, что пропутешествовала с ней прямиком из Пакистана, она прощупывала перед собой землю. Обрубок носа жадно втягивал воздух, и казалось, старуха идёт по запаху. Айна, она же озёрная ведьма, жила в заброшенной каморке охранника и промышляла тем, что побиралась на помойках и гадала по руке тем, кто не брезговал приблизиться к её зловонному жилищу.

Надя невольно сжалась, когда изуродованное кислотой лицо старухи вперилось в неё. Почему-то под тяжёлым взором глаза, черневшего среди струпьев и ожогов, девушке стало стыдно.

Послышалась короткая вибрация, и Надя, сделав над собой усилие, выудила из валявшейся неподалёку сумочки телефон. «Малых, я с пацанами на соревы. Буду завтра. Не скучай», - гласило сообщение.

- Помочь тебе, деточка? - прошамкала Айна.

Надя бросила телефон старухе и захромала к пруду. Утренний воздух холодил кожу, ветер трепал грязные волосы и уносил едва успевшие сорваться слёзы. Девушка развела руками камышовые заросли и побрела к центру озера. Плавала она хорошо, но сейчас ей хотелось зайти поглубже и укрывшись под толщей воды провести остаток жизни подальше от света и людей. Вот только озеро не становился глубже, а густая грязь на дне мешала идти. Поняв, что ноги увязли в густой каше, Надя упала на колени и отчаянно закричала.

- Совсем обмелел, прудик-то, - крикнула Айна.

Кабинет следователя встретил затхлым запахом старых бумаг и сигаретным дымом. За заваленным папками столом сидела грузная женщина с ядовито-красным маникюром и обрюзгшим, недовольным лицом. Её вырвали на работу в единственный выходной, а всё из-за очередной мокрощёлки, припёршейся писать заявление на износ.

- Значит, повалил на землю, а дальше что? - раздражённо спросила следователь, массируя виски. Перед ней стояла пепельница и кружка остывшего MacCoffee 3 в 1. За спиной висел диплом о награждении за отличные результаты работы старшего следователя СК РФ Гущиной Екатерины Евгеньевны.

- Изнасиловал меня, - вымолвила Надя, уставившись на обутые в кроссовки ноги. Перед тем, как идти в полицию, она переоделась в мышиного цвета спортивный костюм.

- Конкретнее, - протянула следователь. - Куда? Как? Я должна по слову из тебя тянуть?

- Туда и… и в попу.

- Не в попу, а в задний проход, - пробормотала следовательница. Слышались энергичные удары по клавишам ноутбука.

- Я знаю, кто это был, понимаете? - выпалили Надя. - Я знаю где он живёт, он…он мой начальник.

- Фуух, - выдохнула Екатерина Евгеньевна, замахав перед собой толстой ладонью. - Чувствую неплохо вы вчера с начальником накидались. Его найдём по запаху амбре.

- Нет, от трезвый был, - сказала Надя.

- О как, хорошо, хорошо, - присвистнула следователь, продолжая печатать. - То, что знаете, это хорошо, но без экспертизы никак.

- Какой экспертизы?

- Осмотрим место преступления, соберём улики. Одежда, в которой вы были вчера, у вас?

- Нет, - отсутствующим голосом проговорила Надя, - я сожгла всё.

- А биологические следы не смывали?

- Что?

- Подмывалась, говорю? - раздражённо прикрикнула на Надю следовательница.

Девушка сжалась и сглотнув подступившие рыдания виновато прошептала:

- В пруд зашла. Утопиться хотела.

- А вот этого не надо, - хмыкнула Екатерина Евгеньевна, хлебнув из чашки кофе. «Я из-за этой дуры без отпуска останусь», - добавила она про себя. - А свидетели-то есть какие?

- Ребята из парка, наверное, - сказала Надя. - Только я их не знаю.

- Понятно.

Больше Екатерина Евгеньевна ничего не спрашивала. Докурив очередную сигарету, она напечатала протокол и дала Наде расписаться. Заодно сунула ей буклет анонимной линии для самоубийц. Девушка сухо поблагодарила и закусив потрескавшуюся губу поплелась к выходу. Она готова была разрыдаться прямо сейчас, но царившая в здании тишина словно строгий родитель одёргивала её: плачь в другом месте, не мешай людям работать.

- Я убью этого гада! - орал мечущийся по квартире Саша. - Где он живёт?

- Саш, не надо, - тихо отвечала ему Надя. Она лежала на кровати, свернувшись калачиком.

- Что не надо? Что?! - брызнув слюной выкрикнул Саша, и ударил пудовым кулаком по стенке. Его всклокоченная борода топорщилась в разные стороны, а карие глаза горели как у безумного.

- Я заявление подала, его арестуют, - прошептала Надя.

Она мягко спустилась с кровати и подошла к разгорячённому парню. Тот стоял у окна и, задыхаясь от ярости, часто дышал. Надя мягко положила руки на его широкие плечи, но Саша тут же отстранился, как если бы девушка вдруг стала ему противна.

- Твою честь это не вернёт, - буркнул Саша.

Желваки ходили по его широким скулам. Злость на насильника немного спала, уступив место тяжким мыслям. А ведь ещё вчера, когда он ни о чём не знал, в голове роилось столько планов. И предложение руки и сердца, и свадьба, и медовый месяц в Дагестане. Но теперь это всё в прошлом. Рассыпалось. Артефактом хороших времён осталось помолвочное кольцо, спрятанное в спортивной сумке. Интересно, а его примут обратно?

- Что? - вымолвила огорошенная Надя.

- Ничего не вернуть, - сказала Саша как бы самому себе. - Всё в прошлом

- Ты о чём?

- Прости. Просто, - Саша на мгновение замолчал, подбирая слова. - Мысли разные в голову лезут. Просто мне лучше уйти. Надо обдумать всё хорошенько, да. Прости.

- Ты бросаешь меня? - воскликнула Надя.

- Нет, ты не понимаешь, я. Я этого гада размажу, правда. Можешь не беспокоиться, он, сука, будет через трубочку жрать до конца жизни. Но насчёт нас с тобой, - Саша кивнул на Надю, одетую в его растянутую майку. - Пойми ты очень красивая и вообще классная, мне все друзья завидуют. Но. Но блин. Да не могу я с тобой жить, понимаешь? После всего этого.

Надя впервые в жизни не знала, что ответить. В голове роились мириады слов и крепких выражений. Унижаться в попытке удержать мужика, который её предал, она не собиралась. Хоть его хрупкое, мужское эго можно было размазать одним лишь едким замечанием: а ничего бы не случилось, если бы ты, дорогой, приехал тогда за мной. Однако нужные слова рассыпались, стоило Наде начать собирать их в предложения. Ругательства забылись, а злость улетучилась, оставив в душе звенящую пустоту.

Девушка молча стянула с себя майку, ещё пахнувшую Сашиным парфюмом, и, скомкав, кинула в окно. Саша ещё что-то говорил, оправдываясь, но было уж плевать. Надя молча поплелась в душ, кажется, уже в третий раз за день. Ей постоянно казалось, что от кожи смердит потом Захарцова.

Теперь только в ванной Надя чувствовала себя в безопасности. Стоя под горячим душем, она из раза в раз докрасна натирала тело колючей губкой. Её белоснежная кожа трескалась, шелушилась и покрывалась кровоточащими расчёсами. Особенно бёдра и голова, ещё помнившие влажные прикосновения Захарцова. На раскрасневшихся отметинах выступала сукровица, кожа грубела и превращалась в плотную, сухую корочку. В попытке прекратить чесаться Надя решилась избавиться и от ногтей. Сняла яркий розовый лак, а затем с остервенением обрезала длинные коготки под корень.

Вдруг зазвонил телефон. Надя бросила ножницы в раковину и окровавленными пальцами схватила мобильник. Не сразу ей удалось ткнуть в зелёную иконку «принять вызов» и на экране остались кровавые отпечатки.

- Надежда Борисовна? - в трубке раздался хриплый голос следовательницы.

- Да, да это я, здравствуйте, - затараторила Надя. Она присела на краешек ванной, чтобы унять в ногах дрожь.

- Поговорили мы сегодня с вашим начальником, - сказала Екатерина Евгеньевна и на секунду запнулась, затянувшись сигаретой. - В общем лично мне всё ясно.

- Его посадят? - перебила её Надя.

- Как бы вас, моя дорогая, не посадили, - сказала Екатерина Евгеньевна строго.

- За что? - ответила Надя. Прерывисто и больно в груди забилось сердце.

- За клевету. Валентин Александрович ваш оказался мужчиной предусмотрительным и всю вашу прекрасную прогулку по ночному парку записал на диктофон. А на записи прекрасно слышно, как вы, моя дорогая, мило с ним беседуете, и в конце променада утвердительно отвечаете на предложение вступить в половой акт. Вот такая вот, говоря канцелярским языком, загогулина у нас получается.

- Я же, я не помню ничего, я была пьяна, я сопротивлялась! - закричала Надя в трубку.

- Не знаю я как вы сопротивлялись, но только на Валентине Александровиче следов сопротивления нет, - сухо парировала следовательница. - Запись можете у него спросить, думаю его контакты остались.

Надя замолчала. Солёные слёзы вновь потекли по щекам.

- Мой тебе совет, чисто между нами, девочками - продолжила Екатерина Евгеньевна после паузы. – Забудь, что было и живи дальше. Не знаю, чем тебе Захарцов насолил, но посадить его у тебя не получится. Сама видишь, что кроме твоих похмельных бредней показаний против него нет, развалится дело-то. Меня за такое саму прокурор изнасилует. А вот на тебя вполне можно дело состряпать. Это ж надо было додуматься: следствие ещё идёт, а ты уж всем раструбила что именно Захарцов тебя и изнасиловал. Поосторожней надо со словами, девочка. У Валентина Александровича жена беременная, ребёнок-инвалид, им вот зачем слушать твои бредни? И вообще…

Кажется, Екатерина Евгеньевна хотела продолжить, но Надя не дослушала. Она яростно закричала и что было сил кинула телефон в трельяж. Зеркало лопнуло и рассыпалось по ванной мириадой мелких осколков.

Последняя надежда на справедливость рухнула. Теперь стало ясно, что для всех вокруг отрицательным персонажем в этой истории была именно Надя. Коллеги на работе ладно, они Захарцову всегда в рот глядели. Следовательница эта тоже наверняка руки нагрела на этой истории, иначе бы не стала читать Наде нравоучительную лекцию. А вот жена Захарцова, эта тупая, беременная курица, почему ей то всё равно? Её муженёк мало того, что пялит других баб, об этом Надя рассказала во всех подробностях, так теперь ещё и насилует их. А может Надя только первая? Или, что ещё хуже, не первая, а очередная жертва? Нет, плевать. «Вы всё врёте, потому что влюблены в Валюшу, он сам рассказывал» - вот и весь ответ. Надя пыталась звонить ещё, но её добавили в чёрный список.

Через месяц после разговора со следовательницей на почту пришло заказное письмо на имя Антиповой Надежды Борисовны о проведении проверки и отказе в возбуждении уголовного дела по 131 УК РФ. Но Надя не могла его прочитать, ведь для этого нужно было выйти из квартиры и дойти до почты, которая работала с девяти утра до шесть вечера.

Шли месяцы, жизнь за окном текла своим чередом, а Надя жила в домашнем заточении. Лишь изредка, то ранним утром, то ночью она выбиралась из дома купить в круглосуточном ларьке сигареты и выпивку. Немногочисленные подруги забыли о её существовании, куда интереснее им было ходить по тусовкам и бороться между собой за ставшего одиноким Сашу. Свои обещания найти и покарать Захарцова тот конечно же не выполнил: побоялся за то, как избиение малохольного отразится на спортивной карьере. Квартира, доставшаяся Наде после смерти родителей, погрузилась в стерильную тишину. Мама и папа грустно взирали со стоящих на комоде фотографий на то, как их дочь часами лежит на кровати смотря в потолок.

Мир за пределами квартиры окончательно превратился для неё в потустороннее измерение, готовившее лишь горести и боль. Сюда нужно было выбираться ненадолго, ведь еда сама себя не купит, а мусор не вынесет. Но вновь становиться его частью Надя не собиралась. После коротких вылазок наружу она долго сидела в прихожей, пытаясь отдышаться от быстрого бега, а потом наблюдала за улицей. Не увязался ли за ней кто-нибудь?

За время одиноких посиделок за бутылкой Надя выучила всех обитателей двора. Вон в «КБ» ковыляет красноносый дедуля с первого этажа, а на лавочке неподалёку устроилась вечно беременная бабища из второго подъезда. Пока дети бесились в песочнице она как раз успевала прикончить бутылку «Жигулёвского» и выкурить стик. Однако в последнее время в темноте заросшего пустыря мелькала фигура кого-то пришлого. Незнакомец появлялся поздно вечером и, обойдя квартал по одному и тому же маршруту, исчезал. Казалось, он упорно кого-то ищет, кого-то, кто совершенно точно живёт в одном из окрестных домов. И у Нади не было никаких сомнений кого именно.

Через щёлочку в задёрнутых шторах она решила понаблюдать за густыми зарослями американского клёна, откуда появлялся незнакомец. И долго ждать не пришлось. Как только стемнело, и улица обезлюдела, из бурелома вынырнула грузная фигура. Надя пригнулась. Нужно подгадать момент, когда неизвестный покажется в свете фонарей, лишь бы он не заметил слежки. Только в этот день маршрут чужака изменился: он шёл прямо к дому Нади. Слышалось бормотание и стук клюки по асфальту. Всё ближе и ближе. В панике девушка нырнула под подоконник. На улице скрипнула лавка. Совсем близко.

Похолодевшими пальцами Надя схватила телефон и, включив запись видео, поднесла его к окну. Запись получилась замечательная, можно было в подробностях рассмотреть, как завёрнутая в лохмотья Айна дремлет на лавочке. Надя облегчённо выдохнула.

Повинуясь вдруг вспыхнувшему чувству жалости к юродивой бабе, Надя иногда оставляла под лавкой завёрнутые в фольгу остатки нехитрого ужина. Привычку готовить сразу на двоих она не изжила. Вот и подкармливала Айну, в глубине души ощущая с несчастной бездомной некую близость. Ту самую, что возникает у людей, переживших одну и ту же катастрофу. И как оказалось её чувство взаимно. Однажды на той самой лавочке Надя нашла самодельную куколку из сухих веток и горчично-жёлтого сена, изображавшего копну густых, золотистых волос. А следующим мрачным осенним вечером, когда пронизывающий до костей ветер гнал кучи пожухлой листвы, Надя наконец решилась встретиться с Айной лицом к лицу.

- Это ищешь? - сказала Надя и протянула целлофановый пакет с жареной картошкой.

Айна тяжело охнула и выпрямилась. Высоко задрав нос, она принюхивалась к аромату горячей пищи. Грязные пальцы с чёрным ореолом грязи под ногтями привычно сжимали кряжистый посох. Сухие ветки на его навершии расходились в разные стороны как у трезубца.

- Тебя я искала, деточка, - прошамкала Айна. Надя поёжилась от тяжёлого трупного запаха, исходящего изо рта бродяжки.

- Нашла, получается, - хмыкнула Надя. - Поблагодарить хотела?

- Помочь.

- Мне не нужна помощь, - отрезала Надя. - Помогли уже.

- Разве ты не хочешь справедливости? - тихо промолвила Айна.

Надя оторопела, такого она не ожидала от полоумной бродяжки.

- Я не знаю, что такое справедливость, - раздражённо бросила она.

- Справедливость - это язык, на котором говорят с нами боги. И слова в нём складываются из наказаний грешников.

Надя не нашлась чем ответить. Конечно же она хотела отомстить Захарцову, даже думала о том, как это сделать. Впрочем, рассуждения эти были столь фантастичны и наивны, что в конце концов стали восприниматься не иначе как свидетельство собственной слабости. Пусть правда и на её стороне, но одной правды мало, чтобы виновный мог понести наказание.

- Может пригласишь меня к себе? - сказала Айна, кивнув на курящего на балконе мужика.

Айна скинула рассохшиеся ботинки из облезлой кожи и, стуча по ламинату посохом, уверенно пошла по квартире. Она плотно зашторила окна, а затем уселась на кресло в зале. В замкнутом помещении её зловоние усилилось. Наде казалось, что она сама пропиталась запахом потных лохмотьев и земли. Однако, что-то не позволяло ей выпроводить гостью обратно на улицу. Уж слишком уверенно бродяжка заговорила о мести, её непоколебимость подкупала. Ветхое тряпьё бездомной сливалось с кромешной темнотой, отчего не обезображенное лицо казалось отделённым от тела обрубком.

- Ты же хочешь отомстить тому мужчине? - спросила Айна.

- Хочу, - прошептала Надя.

- Тогда что тебя останавливает?

- У меня нет ни денег, ни связей, боец за справедливость из меня никакой.

- Твоё тело слабое, потому страх и овладел тобой.

Побледневшая Надя посмотрела Айне в глаза и ответила:

- Да, мне страшно, я не могу жить зная, что на улице меня может поджидать такой как Захарцов.

- Дурная кровь, - цокнув языком, сказала Айна. - Дурной мужчина и род его проклят.

- У тебя всё? - резко спросила её Надя. - Извини, но жалость мне не нужна.

- Никакой жалости, дитя, - усмехнулась Айна. - Я же сказала, что помогу. Твой страх уйдёт, поверь. Ты станешь сильнее и сможешь отомстить. Но сперва выслушай меня. Твоя история очень похожа на историю одной девушки, которую я когда-то знала. Она так же, как и ты пережила страшные испытания, показавшие, как хрупка женская красота.

Девушку эту звали Анджули, и родилась она в городе Карачи в семействе бедного сапожника. Она стала пятым ребёнком в семье, и единственной девочкой. Две её сестры умерли, не успев сделать первый вздох, поэтому сапожник рьяно молился богине Сарасвати, когда узнал о беременности жены.

И Богиня вняла мольбам, Анджули родилась прекрасной, здоровой девочкой. Говорят, что в день её рождения в священном городе Варанаси сами собой зажигались погребальные костры, будто Шива своим дыханием распалял пламя. И пускай сапожник был беден, но тяжкая доля нищего не тяготила его, ведь главным его сокровищем была дочь. Даже соседи говаривали, восхищаясь красотой Анджули, что в нищете индийского квартала родилась новая аватар богини Лакшми. Время шло, девочка взрослела, становясь всё краше и краше, и вскоре слухи о прекрасном дитя дошли до ушей городской знати.

Молодой человек по имени Валид, бывший сыном самого богатого в городе торговца хлопком, так увлёкся рассказами о сказочной красоте Анджули, что в сопровождении воинов и многочисленных слуг спустился в грязные трущобы Карачи. Долго он слонялся среди кособоких хижин бедняков, пока наконец не наткнулся на девушку, в одиночестве стиравшую грязные сари. Не смотря на тяжёлую работу она улыбалась и тихо напевала песню. Звуки её мелодичного голоса пронзили сердце юноши. Но ещё больше его поразила красота незнакомки. Бедная одежда и зловоние щелочного раствора, в котором отмокало бельё, не могли посрамить достоинств Анджули. Даже наоборот, именно сейчас, стоя по пояс в смрадных водах ручья, она казалось подобна безупречному алмазу, затесавшемуся среди руды.

И Валид безнадёжно и крепко влюбился. Тут же он устремился обратно во дворец, чтобы обрадовать отца: невеста найдена! Однако отец его по имени Ахмад, скупой и чёрствый человек, был не рад мезальянсу. Мало того, что выбранная сыном девушка происходила из нищей семьи, так она ещё и не была мусульманкой! Такого властный торговец потерпеть не мог.

Зная горячую натуру Валида, и то, что он не поддастся на уговоры, Ахмад решил погубить Анджули. В сопровождении двух самых верных слуг он нашёл девушку, возвращающуюся после работы, и зверски над ней надругался. Долго и жестоко трое изуверов издевались над несчастной. Её жалобные крики оглашали всю округу и, казалось, их слышали даже на небесах, но увы. То ли жители близлежащих домов в одночасье лишились слуха, то ли их страх перед могуществом Валида был так силён, что никто и не думал прийти на помощь. И когда Анджули уже не смела молить о пощаде, потому что слёз у неё не осталось, Ахмад велел облить её купоросным маслом.

Лишь утром Анджули очнулась от тяжкого сна без сновидений и, увидев своё отражение в грязной луже, ужаснулась. Кожа, прежде мягкая как шёлк, покрылась струпьями и ожогами, прекрасные глаза помутились, волосы облезли и висели словно лохмотья нищего. Даже голос и тот изменился, стал грубым и неприятным как у старухи.

Семья не приняла Анджули. Её бесчестье они посчитали несмываемым позором и лично отец прогнал девушку со двора. Валид же свою возлюбленную просто не узнал. Он принял её за ведьму, что хотела поглумиться над его бедой, и в бешенстве спустил стаю разъярённых собак.

Долго скиталась отвергнутая Анджули по городам и весям. Из-за уродливого облика все почитали её за колдунью и бранясь прогоняли. Так бы и сгинула она среди изумрудных долин реки Инд, если бы не наткнулся на путешествующий цирк уродов. Хозяином его был пожилой британец, что колесил по British Raj в поисках диковинных экспонатов для своей коллекции человеческих уродств. В его кунсткамере был и четвероногий ребёнок, и сиамские близнецы и старик с двумя головами и даже девушка с кожей как у леопарда. Но главной своей находкой британец полагал карлика-прорицателя, звавшегося Агхори-баба. Этот изъеденный морщинами, большеголовый коротышка со скверным и неуживчивым характером, славился как могущественный колдун агхори. Он был последним из древней секты служителей кровожадной богини Смашан-Тара и о силе его ходили легенды. Даже сам хозяин цирка, позабыв о выработанном за годы обучения в Кембридже скептицизме, побаивался Агхори-баба, бывшего в балагане главной звездой.

Памятуя подозрительность могучего ведуна к новым людям, британец сперва не хотел брать в труппу Анджули. Однако последнее слово осталось за Агхори-баба. Стоило ему увидеть девушку как он тут же заявил, что той уготована судьба стать его ученицей.

Так Анджули и стала путешествовать в балагане уродов как ученица Агхори-баба. Простодушные крестьяне, посещавшие цирк, роптали перед карликом и его ученицей, но в тайне презирали их за омерзительною обличье. Гуру же на мнение несведущего люда было наплевать. Уродство он полагал ниспосланным свыше благословением. Ведь только утратив достоинства физической оболочки, можно было познать истину, заговорив с Богами на равных.

Анджули с присущей молодости жадностью впитывала знания о древних ритуалах колдунов агхори, что черпали свои силы в служении богине Смашан-Тара. Тёмная, трупная кожа Богини, её окроплённые кровью клыки и склизкий язык, которым она слизывала с лиц умирающих холодный пот, сперва пугали девушку. Но углубившись в изучение таинств, Анджули стала испытывать к леденящему душу лику Смашан-Тара лишь религиозный трепет и почтение.

Агхори-баба дивился способностям ученицы, и, чувствуя приближение смерти, спешил обучить всем колдовским премудростям. Но всё же кое-что тяготило уставшую душу гуру: горящая внутри Анджули жажда мщения не позволяла той достичь просветления. Обучаясь колдовству, она в глубине души надеялась однажды покарать недостойного Валида, и Агхори-баба видел этот изъян своей ученицы. Долго и упорно, самыми искусными слова, что могли убедить самого Будху, он увещевал Анджули отринуть то последнее, что связывало её с миром страстей. Но девушка была непреклонна, так глубоко яд мщения проник в её помыслы. И лишь почувствовав, что день кончины близок, Агхори-баба оставил попытки достучаться до ученицы. Его сил хватало лишь на то, чтобы совершить последнее таинство, передав Анджули в руки Смашан-Тара. А уж Богиня решит судьбу ученицы сама.

За день до таинства Агхори-баба и Анджули ушли из ставшего им домом цирка уродов. Им нужно было найти правильное место, что будет благословлено Богиней, и, на счастье, оно вскоре нашлось. Серая язва погребального пепелища стала местом прощания с ослабевшим старцем. Анджули положила измождённое тело гуру на тлеющие угли и, едва подавив слёзы, принялась готовить обряд. Огонь под Агхори-баба разгорался всё сильнее и сильнее, разошедшееся пламя быстро слизывало с немощного тела остатки жизненных сил. Гуру перебирал чётки и, едва шевеля губами, шептал джапу. Он уходил легко, с улыбкой смотря как в девственно-чистое небо упирается столб чёрного, смоляного дыма. Ведь огонь уничтожал только его жизнь, которая имела смысл лишь как инструмент служения Смашан-Тара.

Как того требовал ритуал Анджули вкусила смрадной плоти гуру и, смахнув предательскую слезу, села медитировать. В небытие утекали часы и дни, день сменялся ночью, а она всё продолжала читать мантры. И наконец, когда истощённое тело девушки стало тонким и хрупким как фарфор, ей явилась Богиня. Обнажённое тело Смашан-Тара сияло запретной красотой. В руках она держала орошённые кровью мечи, а её иссиня чёрные волосы развевались во всполохах священного пламени.

Смашан-Тара оглядела Анджули с ног до головы и изрекла: «Возрадуйся, моя верная послушница! Ибо я пришла наградить тебя. Ещё никогда я не встречала человека, в чьей душе так ярко пылает пламя мщения и его горячие всполохи радуют меня. Воистину! Учитель твой был мудр, и ошибся лишь единожды. Он хотел потушить разгорающийся внутри тебя пожар, когда как нужно было дать ему выход! Я признаю тебя достойной стать проводником божественной воли, ты станешь первым знаменосцем наступающей эры справедливости. И огонь твой будет нести надежду слабым и муку грешникам. Приблизься же, дитя».

Одной из четырёх своих рук Смашан-Тара слегка коснулась лба Анджули. В тот же миг девушку объяло божественное пламя. Безобразное обличье треснуло и кровавыми лохмотьями рухнуло на землю. Охваченная огнём Анджули вновь засияла ослепительной красотой. Её глаза блестели как обсидиан на полуденном солнце, а лицо было безмятежно словно смерть.

В столь прекрасном обличье Анджули и явилась во дворец Ахмада, где шло торжество по случаю свадьбы его сына Валида. Ни вооружённая охрана, ни жалобные причитания богачей, ни молитвы имама - ничто не могло остановить шествие мстительного духа. Любой, кто касался голубой кожи девушки, тут же сгорал в страшном пламени. Вопли умирающих и треск разгорающегося пламени услаждали уши Анджули. Ни единой слезинки не пролилось из её прекрасных глаз, когда за спиной остались лежать обугленные останки Валида. В последние мгновение жизни он узнал возлюбленную и слёзно просил у неё прощения. Но во мщении Анджули была непреклонна.

Ахмад же, увидев, как погибает всё нажитое им, спрятался в крохотной комнатушке прислуги, что располагалась в дальнем конце дворца. Он трясся и шёпотом молил о пощаде, но молитвы его утонули в холодных стенах и слышали их только затаившиеся в углах крысы и тараканы. При виде того, как жалкий старик цепляется за существование в болезненном, дряхлом теле, Анджули улыбнулась. Это была первая улыбка с того самого дня, как она, погружая руки в холодную воду, стирала бельё. А затем внеземной свет, сияющий тысячью цветов, названия которым не знает ни один человек, поглотил её.

В тот день Анджули умерла, а вместе с ней погибли все те, кто когда-то её знал. Огненный торнадо за считанные часы поглотил город, оставив на утро дымящиеся горы пепла. Путешественники, ночевавшие в ту ночь в предместьях Карачи, рассказывали, что пожар прекратился только после того, как в небо ударил ослепительный столб света, ознаменовавший рождение из земного праха новой богини.

Айна замолчала, а затем резко схватила себя за грудь. Острые, пожелтевшие ногти рассекли ветхие обноски и тонкую старушечью кожу. На пол брызнула тухлая кровь.

- Жажда мщения не дала Анджули стать свободной и достичь просветления, - хрипела Айна. - Так же и ты, желая мести, не можешь быть свободной. Но вижу я, что свобода тебе не нужна.

Надя отшатнулась, но кровавая капля всё равно угодила ей на щёку. Затем ещё одна и ещё. Айна нещадно вырывала из живота и груди куски мяса. Кровь ручьём струилась на пол, брызги летели в разные стороны. Остановить её Надя не пыталась, лишь заворожённо наблюдала как бездомная рвёт себя на части. В открывшихся ранах показались опарыши. Белёсые черви комками падали на пол и шурша расползались в стороны. Но среди груд омертвевшей плоти виднелось что-то ещё. Что-то гладкое и лоснящееся, как чешуя полоза, рвалось из дряхлого старушечьего тела.

- Всё внутри тебя пылает, - из глотки Айны вырывались булькающие кровью слова. - Пылающий в душе огонь делает тебя подобной Анджули, подобной богам, решающим судьбы смертных.

Айна схватилась за края зияющей раны и, закряхтев, потянула в стороны. С громким шлепком разорванная плоть упала на пол и перед Надей предстала Она. Нагое тело Богини источало сладковатый аромат падали и восточных пряностей. От сизой кожи исходило тёмное, слегка подрагивающее сияние. Это было сияние готовящейся взорваться звезды, после смерти которой наступит лишь гнетущая темнота. Тьмой были заполнены и глубокие глаза Богини. Под их тяжёлым взором оробевшая Надя не смела вздохнуть.

- Приблизься, дитя, - томный шёпот лизнул слух девушки. – Могуществу Богини тесно в старом, истлевшем теле, ей нужно войти в свежую плоть.

Из изящного разреза рта Богини вынырнул кроваво-красный язык. Его обугленный кончик извивался в чарующем, змеином танце. Надя, поборов дрожь, шагнула вперёд.

- Это правда, - сказала Надя. - Я не хочу свободы без мщения.

Богиня протянула вперёд покрытую кровью руку. Невольно Надя засмотрелась на гладкую, лишённую линий ладонь и кривые старушечьи ногти - единственное, что роднило это существо с Айной. Прикосновение к голубой коже обожгло, Надя отдёрнула руку. На подушечках пальцев остались пульсирующие болью метки. Испещрённые красными трещинами ожоги медленно расползались, расчерчивая на теле хитросплетённые узоры. Кожа лоскутами опадала вниз, обнажая кровоточащее мясо. От пронзившей нутро адской боли Надя не могла и вскрикнуть. Перед лицом расплывались неясные силуэты воспоминаний о недолгой, дурацкой жизни: лицо мамы, школа, выпускной, работа, первая ночь с Сашей, родители в гробу, корпоратив, раскачивающиеся на ветру верхушки деревьев, что окружили бездонные небеса. А затем всё исчезло, и испепелённые прикосновением Богини руки налились неудержимой силой и могуществом.

День в доме Захарцовых не задался с самого утра. Сперва подвёл будильник. Светлана точно помнила, как ставила его на шесть утра: за час до того, как Валюша предпочитал просыпаться. Однако сегодня смарт-часы подвели и пришлось собирать завтрак в экстренном порядке. Муж недовольно ворчал, попрекая за нерасторопность, и к подгоревшей глазунье не притронулся. Брезгливо отодвинул тарелку, завязал мятый галстук и, глотнув кофе, выскочил из дома. Даже не поцеловал в щёку. Впрочем, и этот знак внимания за годы брака превратился в дежурный жест прощания.

Хуже капризного мужа был только разбуженный суетой Анатолий Валентинович. Недовольный плач резанул ухо, и Светлана бросилась успокаивать младшего сына. Лицо младенца побагровело, прямо как у Валюши, когда тот был чем-то недоволен. Разве что папочка не орёт, а только недовольно бухтит.

- М-мам, - из соседней комнаты раздался голос старшего сына. - В д-дэ-дверь з-звонят.

- Ох, - Светлана покривилась, учуяв запах испачканного подгузника. - Серёж, открой, пожалуйста, мне некогда.

- Л-ладно, - недовольно протянул сын и по паркету застучали костыли.

Серёжа подковылял ко входу. Шмыгнув носом, заглянул в глазок. То ли его заклеили хулиганы, то ли грязью покрылся, но незваного гостя рассмотреть не получилось.

- Извините, пожалуйста, - послышался за дверью бархатистый девичий голосок, - моя машина сломалась тут, неподалёку, а телефон разрядился.

- Кто там? - окликнула сына Светлана.

- Д-девушка какая-то, - прогнусавил сын. Гнойные сопли текли из его носа прямо на сияющую белизной футболку.

Слова Серёжи иглой пронзили мозг. Опять эта нахалка! Светлана ударила покрытыми тальком ладонями о выцветший халат и направилась к входной двери. Ей уже не раз приходилось сталкиваться с ушлыми девицами, которые липли к Валюше. Охотниц до лёгкой жизни, конечно, много, но эта новая по наглости и скудоумию превзошла остальных. Ведь надо было додуматься обвинить отца двух детей в изнасиловании.

Светлана, пытаясь хоть немного привести себя в порядок, провела пальцами по спутанным, сухим волосам. Невольно взгляд упал на отражение в зеркале. Да, она уже не та стройная, весёлая русалочка. Казалось, что в прихожей стоит и смотрит на неё исподлобья незнакомая, краснощёкая бабища с птичьим гнездом на голове. Такие торгуют на рынке или сидят с недовольным лицом перед кабинетом терапевта. От них не ждёшь ни хороших манер, ни свежих мыслей, скорее просто терпишь их присутствие. Вот Валя и терпел.

Несмотря на комичный вид и смешные, пушистые тапочки, Светлана собиралась раз и навсегда отвадить надоедливую девицу от Валюши. Только бы их ссору не увидел Серёжа. Дверь рывком отворилась и женщина, выставив грудь колесом, выскочила на крыльцо.

- А ну вали от…, - выкрикнула Светлана, но столкнувшись с незваным гостем осеклась и на шаг отступила. Её вечно слезливые, телячьи глаза округлились, застыв от ужаса, руки онемели. Хотелось завопить, но лёгкие не слушались, крик о помощи острой костью застрял в горле. Даже румянец ушёл с пухлого лица, ставшего в миг похожим на кусок непропечённого теста.

Нет, такого не бывает, таких людей не должно быть. Огромный рост, руки висят ниже колен, а обожжённое дочерна тело испещрено красными каньонами лопнувшей кожи. Это не человек! От удушливого запаха серы и мускуса из желудка Светланы поднялся ком рвоты, женщина с трудом себя сдержала, чтобы не стошнить прямо сейчас. Тварь учуяла её слабость и молниеносным движением схватила за грудки. Могучие чресла существа дрожали от нетерпения, а на обугленных остатках лица зияла гнусная ухмылка от уха до уха.

Светлана засипела. Теперь она могла лишь, ища пощады, заглянуть в глаза существа. Лучистые, ясные, радужка тёмно-зелёная. Они походили на тонущий в трясине изумруд. И этот пронзающий сердце мужчин взгляд. Женский взгляд. Как … как у Нади.

Захарцов приехал с работы как всегда поздно вечером. Остановившись у забора коттеджного посёлка, он заглушил машину и открыл окно. Домой возвращаться ещё рано, наверняка жена и дети ещё не спят. Света, наверное, опять заснёт в гостиной, как бы намекая что не против, если кто-то отнесёт её в спальню. Но не в этот раз, и не в следующий тоже. И дело тут было не в подурневшей после родов Свете, нет. Просто скучно это всё.

Немалые силы потребовались Захарцову, чтобы убедить самого себя в правильности выбранного пути. Сперва казалось, что все удовольствия мира густым персидским ковром расстилаются у его ног и нужно только взять их. Но стоило ему прикоснуться к манящей вещице, как она тут же обращалась грудой черепков.

Удивительно с какой скоростью пропадает из жизни радость, когда появляется всё то, чего ты хотел, будучи нищим ботаником, а на придумывание новых целей фантазии не хватает. Способность мечтать вообще штука скоропортящаяся и исчезает едва ли не с первыми пубертатными прыщами. Вместо мечтаний взрослому остаётся банальное: «хочу, чтобы всё было не хуже, чем у других мудаков». Унылое восхождение по пирамиде Маслоу, где на вершине ждёт экзистенциальный кризис.

Осенний лес наполнился тихим шёпотом ветра, уносящего из чащобы запах пожухлой листвы и падали. В моменты щемящей скуки Захарцов жалел, что бросил курить.

Курение Захарцов полагал процессом, не лишённым философской подоплёки и чем-то схожим с харакири. Живое, мыслящее существо, которое прекрасно знает о вреде никотина, сознательно вдыхает токсичные пары, чтобы что? Ради удовольствия? Но разве может привычка нести столь глубокое блаженство, что ради него неё не жалко заболеть раком? Отнюдь. Притягательность курения как раз и состоит в его разрушительной природе. Это акт саморазрушения, утверждающий свободу воли. Ведь нет большей вольности, чем возможность распоряжаться своей смертью.

Однако с курением пришлось завязать из-за Светы. В её возрасте и так тяжело забеременеть, а уж родить здорового ребёнка и подавно. И привычка мужа смолить в этом не помогает. Ещё один инвалид им со Светой был не нужен, так что пришлось всем участникам процесса зачатия начать вести здоровый образ жизни.

Можно было бы, конечно, найти новую женщину, помоложе и посимпатичнее, благо средства имелись, но бросать удобную жену-домохозяйку не с руки. Молодые девушки капризные, хотят много внимания, развлечений. С ними куда предпочтительней отношения формата встретились-кончили-разошлись. Впрочем, даже жаркий импульс возбуждения от супружеской измены вскоре приелся, да и проблемы с любовницами нет, нет, да возникают. Взять хотя бы ту идиотку с работы.

Но зато она подарила целую гамму новых ощущений. Захарцов долго думал о том, почему ему так понравилось взять девку силой. Будто в тихом омуте его души обнаружилась подводная пещера с невиданными сокровищами. Казалось бы, она всегда там была, но обнаружить её почему то не удавалось.

Вся эта дурацкая сытая жизнь, жена, дети, всё это, оказывается, было не нужно, та ночь это показала. Ни до, ни после Захарцов не испытывал такого наслаждения от власти над жизнью, и теперь хотел испытать это чувство вновь. Прогнать навязчивые мысли он пытался, но тщетно - голос сокровищ из подводной пещеры всё настойчивей шептал ему на ухо.

И кажется, сама природа благоволила тайному желанию Захарцова вновь обратиться монстром: вдоль забора, покачиваясь и спотыкаясь, шла женщина. Рука сама собой потянулась к кнопке выключения зажигания. Нужно затаиться.

Судя по очертаниям, женщина была немолода и не отличалась красивой фигурой. Её обрюзгшее тело колыхалось при ходьбе и мелко подрагивало от холода. Наверняка какая-нибудь бродяга или алкашка, забредшая сюда непонятно как. Но сейчас именно она была для Захарцова самой желанной женщиной на свете. Её слабость и уязвимость влекли его. Возбуждала сама мысль о том, что над этим существом можно безнаказанно надругаться, а потом как ни в чём ни бывало вернуться домой.

Захарцов подождал, пока бродяга отойдёт подальше от забора, и, тихо прикрыв водительскую дверь, направился в след за ней в глубь леса. Тайное желание завладело им настолько быстро, что более ни одна мысль не могла протиснуться в разгорячённый разум. Под гнётом инстинктов мозг отключился и тело стало механизмом, работающим на одну единственную цель.

Лес медленно погружал в себя двух припозднившихся гостей, мрак вокруг Захарцова сгущался. Из-за близорукости его глаза с трудом привыкали к темноте. Пару раз он едва не упал, споткнувшись о корневища деревьев. Они густо покрывали землю и, срастаясь, походили на огромную паутину, опутавшую всё вокруг.

Женщина бесцельно брела под сенью косолапых сосен, то ускоряясь, то едва волоча ноги, а Захарцов неспешно приближался. Чтобы не выдать себя раньше времени он даже дышать старался тише. Но кажется его жертве было всё равно на происходящее вокруг. Она прижимала к груди целлофановый пакет и что-то тихонько бормотала. Слова колыбельной гулким эхом разносились среди лесных дебрей. Захарцов прислушался. Голос показался знакомым.

Вдруг слова песенки резко оборвались. Женщина оступилась и кубарем скатилась по склону широкой балки. Всё стихло. Захарцов подкрался к краю и на всякий случай осмотрелся. На секунду ему показалось, что в кустах мелькнули зелёным чьи-то глаза. От испуга он едва сам не рухнул в след за бродяжкой. Но наваждение быстро рассеялось. Там, где секунду назад виднелись глаза зверя, теперь горели алым крупные ягоды.

Уняв дрожь, Захарцов шаг за шагом спустился вниз. Женщина лежала, распластавшись на груде влажной листвы, и тихо поскуливала. Нет, не от страха слёзы текли по перепачканному кровью лицу, не неловкого преследователя она испугалась, и не ужас сковал горло. Чувство куда страшнее завладело её измученным телом. Кажется, теперь ни одна из мыслимых пыток не могла сделать больнее, чем ей было сейчас. Даже ледяной осенний ветер не холодил кожу, под которой горел адский огонь страдания.

Захарцов выпрямился и уверенно зашагал к обездвиженной жертве как вдруг под его ботинком что-то влажно хрустнуло. В любой другой день он бы проигнорировал это происшествие. Подумаешь, будто мало мусора. Но в этот раз его что-то смутило в чавкающем под ногами месиве. Округлые очертания выдавали то ли сгнившее яблоко, то ли наполненный картофельными очистками пакет. Захарцов вытянул из кармана смартфон и, щёлкнув фонариком, посветил.

Яркий луч тут же выхватил из тьмы раздавленную в кашу крохотную головёшку. Куски мозга с налипшими тёмными волосками растекались внутри смятого лица младенца. Его тонкая шея, а точнее разорванные лоскуты, которые от неё остались, блестели ярко-алой кровью. Держащая смартфон рука дрогнула и изрыгаемый фонариком столб света коснулся целлофанового пакета, который тащила с собой женщина. Сквозь полупрозрачный пластик узнавались очертания оторванной человеческой головы. Растрёпанные волосы, крупный нос с горбинкой. Захарцов отпрянул и, побледнев, попятился назад.

- Валюша, - хныкала Света. Это точно была она, её голос Захарцов узнал бы из тысячи. - Ты дурная кровь, она убьёт всю дурную кровь.

Чтобы унять поселившийся в конечностях тремор, Захарцов схватился за смартфон обеими руками. В мельтешащем луче фонарика кружились многочисленные мошки и опадающие с деревьев мелкие листки, пыль. Световое пятно нехотя коснулось фигуры женщины, выхватив из темноты покрытые мурашками босые ноги, изорванный халат, расцарапанное до мяса лицо.

- Я заставила её смотреть, как умирают твои дети, - звонкий голос Нади разорвал воцарившуюся тишину. - А она себе морду разодрала, представляешь?

Захарцов оглянулся. Холодный пот тут же выступил на спине, а редкие волосы налипли на высокий лоб. Очки покрылись конденсатом, но протереть линзы не было никаких сил. Пальцы разжались и смартфон рухнул в хлюпающую под ногами грязь. Но прежде, чем навсегда погаснуть, свет фонарика успел лизнуть огромное существо с горящими зелёным глазами, что затаилось за широким телом сосны. И этого мгновения было достаточно чтобы Захарцов понял: бежать бесполезно.

- Скажи мне, Валентин Саныч, - шаги тяжело ухали всё ближе и ближе. - Страшно умирать то?

- Не-не надо, - выдавил из себя Захарцов.

- Знаю, что страшно, - сказала Надя. - Мне вот страшно было.

И холодные, влажные от внутренностей руки сжали шею Захарцова в смертоносные тиски. Мир в глазах потемнел, в висках забилась исступленно кровь, но жизнь не спешила покидать щуплое тело, беспомощно барахтавшееся в плену монстра. Так не бывает, это просто противный, липкий сон в душном салоне автомобиля. Надо только найти силы и ущипнуть себя, но руки не слушались, болтаясь бессильными плетьми.

Надя осмотрела Захарцова с ног до головы и, ухмыльнувшись, бросила его в густой кустарник. Всё, как и в тот день. Уши резанул звук рвущейся ткани. Надя отбросила в сторону шерстяные брюки и бельё Захарцова, а затем резким движением перевернула податливое тело мужчины на живот. Из сгустившейся темноты слышались хриплые стоны вперемешку с неловкими мольбами о пощаде. Надя не помнила молила ли она тогда своего насильника остановиться. Наверное, нет. Не хотелось доставлять ему удовольствия почувствовать ещё большую власть. Этого Захарцов, кажется, не понял, раз так жалобно хныкал, пока сильная рука вновь не сжала его шею до хруста в позвонках.

Рассвет Надя встретила далеко от места, где свершилось мщение. Звери потихоньку растаскивали самые аппетитные куски разорванных в клочья тел, а то, что останется, доедят черви и мухи. Пройдёт немного времени, и лес поглотит остатки человеческих нечистот, вновь вернувшись в состояние покоя.

Надя выплюнула застрявшие в зубах обрывки сухожилий и посмотрела на расстилавшееся перед ней извилистое шоссе. Судя по указателю, эта дорога вела во Владимир. Красивый, говорят, город. А ещё коллеги с работы рассказывали, что там живёт родной брат Захарцова, его фото Надя видела на стене детской, когда откусывала Толику ручки.

Путь предстоит неблизкий, но подаренное Богиней тело пылает здоровьем и не боится ни жары, ни холода. Тем не менее его оковы тяготили Надю, хотелось поскорее вновь стать девушкой, но для этого нужно сперва постараться. Нужно сделать мир безопасным, пресечь линию дурной крови, заставляющую мужчин совершать с женщинами злодеяния. Да, не так просто обнаружить среди тысяч и миллионов носителей скверны, но Надя будет искать, она уже нашла. Один из братьев вместе со своим приплодом мёртв, а второй может и не ведать какую гадость носит внутри себя. А значит нужно поскорее с ним закончить, пока он никому не навредил.

Денёк выдался на редкость погожим. После стылой ночи ветер разогнал тяжёлые тучи и миру открылось сияющее чистотой небо. Слепящие лучи солнца мягко коснулись огрубевшей кожи Нади и сердце её вновь ожило, забившись жаждой новой жизни.