PolnaLuro

Несправедливо и глупо. Но я его не виню ― откуда вечно занятому собой и карьерой вояке знать, как долго «мерзавец» боролся, пытаясь снять её с иглы, сколько раз он откачивал жену, только чудом сохраняя эту никчёмную жизнь, с которой Лора с непонятным упорством пыталась расстаться. Зачем влюблённый мальчишка потратил на спасение неуравновешенной, скандальной дурочки целых пять лет своей жизни? Сам не знаю ― просто любил её ещё со школьной скамьи. Идиот...

С тех пор никто и ничто не могло заставить пустоголового Рика всерьёз довериться чувствам. Хватит, сыт по горло.

То, что случилось тем вечером, сначала рассмешило, а потом заставило задуматься ― Марта меня бросила. Просто сказала, что ей всё надоело, и выставила за дверь, вдогонку наговорив много неприятных, хотя и вполне заслуженных слов.

Я брёл по улицам летнего города, купавшегося в свете яркой рекламы, повесив пиджак на плечо и ухмыляясь собственным невесёлым мыслям:

― Что ж, придурок, наконец-то тебя послали. Закономерно, хотя немного обидно. Интересно, почему она так долго терпела все мои выходки, если раскусила подонка ещё в наш первый раз? Плевать, найду кого-нибудь на вечер ― вон Ники приглашал зайти на вечеринку в честь дня рождения сестры. Как же её зовут? Клодия, вроде ― мы познакомились в прошлом году и даже целовались на кухне. Почему бы и нет, раз уж теперь я свободен? Да такому красавчику это раз плюнуть.

На душе было погано, и стоило, наверное, просто пойти домой, чтобы напиться перед телеком c очередным дрянным порно и уснуть, как и положено холостяку, на диване в обнимку с подушкой. Ничего бы тогда не случилось... Но стерва-луна в тот вечер была огромной и круглой, как фонарь перед домом приятеля, и, наверное, поэтому, особенно не раздумывая, я позвонил в знакомую дверь.

Веселье, кажется, было в самом разгаре ― в холле с трудом протолкнулся между болтающими о всякой чепухе гостями, пытаясь глазами отыскать в этой пёстрой толпе Ника или его симпатичную сестру. Знакомый парень из техподдержки, Джим, с которым мы часто сталкивались у кофейного автомата, приветственно махнул мне рукой, и, успокоившись, я протиснулся в комнату, где какой-то седой нетрезвый тип толкал хвалебную речь.

Это было совсем не то, что нужно парню, только что брошенному коварной подружкой, и, осмотревшись по сторонам, пришлось найти другое помещение, где на столах у стены были расставлены бокалы с напитками и закуски. Почувствовав, что проголодался, ведь так и не успел поужинать, решил здесь задержаться, ни в чём себе не отказывая. Когда рука потянулась за третьим бокалом с игристым вином, я почувствовал на затылке чей-то горячий, любопытный взгляд, способный, наверное, прожечь небольшую дыру даже в броне.

Типичная креолка ― симпатичная, кудрявая, со смуглой кожей и на редкость правильными чертами лица ― улыбнулась, подняв бокал и пригубив из него со словами:

― Смотрю, Вы тоже не в восторге от болтовни в честь нашего «новорожденного»?

Кивнул, не сразу сообразив, что она сказала. А когда понял, брови стремительно поползли вверх:

― Что? Я думал, день рождения ― у Клодии...

Она забавно склонила темноволосую голову к плечу, посмотрев на меня как любопытная птичка на насекомое:

― А кто такая Клодия? Я знаю всех гостей дяди, пожалуй, кроме Вас.

В это время с дрогнувшего потолка посыпалась штукатурка, и дружный рёв где-то над нами:

― С днём рождения тебя!  ― быстро расставил всё по местам. Я чертыхнулся, опрокинув в себя остатки шампанского:

― Вот дела, кажется, задумался и ошибся этажом. Да что сегодня творится? Прошу прощения...

Заразительный звонкий смех незнакомки заставил меня остановиться, ещё раз присмотревшись к девушке: невысокая, стройная, с хорошей фигурой и озорными смешинками в больших карих глазах.

Она поняла ситуацию, неожиданно смело коснувшись руки тонкими пальцами:

― Я ― Мэг, а Вы ведь Рик из экономического отдела, да? Работаете на четвёртом этаже в нашей фирме. Видела Вас вместе с Джимом. Знакомы с ним? Отлично... Оставайтесь у нас, а то тут в основном собрались одни старики, ужасно скучно. Раз уж судьба занесла такого симпатичного гостя на дядюшкин юбилей, придётся мне Вас хорошенько накормить. Пойдёмте на кухню, там есть кое-что поинтереснее крошечных канапе, например, запечённая индейка и знаменитая тётушкина ветчина ― пальчики оближешь. Как насчёт этого?

Её глаза так многообещающе сияли, что я сразу согласился, тем более желудок призывно заурчал, напоминая, что дома у Ники, скорее всего, придётся довольствоваться дешёвым вином и пережаренной курицей из ближайшей забегаловки. И, надо сказать, мне не пришлось жалеть о принятом решении ― вечер удался на славу, а когда, провожая Мэг до дома, я словно невзначай прижал её к стене, нежно поправляя кудрявый локон, она, схватив за рукав, со смехом потащила покорную «добычу» к себе.

Ночь пролетела слишком быстро, а утром, когда горячая девчонка выпроваживала меня за дверь, я упрямо упирался, не желая с ней расставаться. И делал это вполне искренне, потому что уже забыл, каково это ― чувствовать себя настолько счастливым, а она напомнила.

― Ну не гони на улицу, Мэгги... Ещё так рано, давай позавтракаем вместе, ― ныл, кусая её маленькое смуглое ушко, с интересом рассматривая, как она аккуратно расставляет большие подсвечники и странные камни на небольшом столике у окна.

― Не сегодня, Рик, у меня важная встреча, ― Мэг поставила рядом со свечами коробку, но не стала её открывать, ― нет, не проси ― не могу перенести... Не скажу почему, и убери свои загребущие руки от этой вещи, если не хочешь случайно себе навредить. Всё, кому сказала, убирайся ― увидимся завтра! ― она со смехом вытолкнула грустного возлюбленного за дверь, щёлкнув замком прямо перед носом.

Но я совсем не обиделся, очарованный этой маленькой смуглой женщиной, почему-то называвшей себя болотной ведьмой. Мимо проносились потоки машин и торопились по своим делам незнакомые люди, а я шёл по утреннему окрашенному золотым рассветом городу, улыбаясь как последний дурак. Кто бы мог подумать, ещё вчера жизнь казалась мне унылой и скучной рутиной, а сегодня...

Вспомнились смеющиеся глаза Мэг и длинные локоны на обнажённых смуглых плечах. Её золотистая кожа пахла как-то по-особенному свежо и упоительно, словно девчонка только что вышла из ледяных брызг и пены водопада. Богиня...

Дал себе мысленную пощёчину:

― Ох, Рик ― да что это с тобой, неужели влюбился? Нет, только не это ― какая ещё «богиня»? Сама же сказала ― болотная ведьма. Интересно, почему? Надо же ― ведьма, скорее уж, колдунья...

Даже не заметил, как вернулся домой, и сколько ни старался, так и не смог выбросить Мэг из головы, словно подросток, торопя время. Желая только одного ― снова её увидеть. Мы встретились в воскресенье вечером и, поскольку погода внезапно испортилась, зашли в кафе, хотя маленькая ведьмочка собиралась показать мне какое-то удивительно красивое место в парке.

Я целовал её надутые губки, успокаивая:

― Подумаешь, не получилось ― сходим туда в следующий раз.

Мэг вздохнула, ковыряясь ложкой в мороженном:

― Да, конечно... Но сегодня был благоприятный день, чтобы кое-что увидеть. Впрочем, простым смертным вроде тебя не понять, ― она уже улыбалась, ― кажется, Мэгги не привыкла подолгу грустить, и мне это нравилось.

― Простым смертным? Ах ты... ― засмеялся, стащив кусочек вафли из её стаканчика, ― кстати, особенная девушка, почему ты называешь себя болотной ведьмой?

Она облизала ложку, загадочно трепеща ресницами:

― Потому что я потомок Джулии Браун.

Пожал плечами:

― Серьёзно? А кто это?

Мэг ткнула пальчиком в мой лоб:

― Темнота... Неужели не слышал о ведьме, больше ста лет назад проклявшей целый город? ― она снова улыбнулась, ― на самом деле, это всё сплетни: никого она, конечно, не проклинала ― просто, сидя на пороге дома, пела песню, что скоро уйдёт и заберёт город с собой. Так совпало, что налетевший ураган разрушил городишко, многие жители тогда погибли в окружавших его болотах, кого-то сожрали аллигаторы. А невежи во всём обвинили ведунью, прозвав её королевой вуду. Говорят, я очень похожа на Джулию...

Сделал «испуганное лицо»:

― Чёрт, мне уже начинать бояться? ― но, видя, что она нахмурилась, поцеловал её маленькие пальчики, ― прости, Мэг. Не хотел тебя обидеть ― никогда не верил во всю эту «магическую» чепуху. Вуду, колдовство и тому подобное ― бред какой-то, всему есть научное объяснение.

Она погладила щёку «неверующего», нежно поцеловав:

― Просто ты городской житель, Рик, и никогда не бывал в наших краях. Поверь, некоторые вещи невозможно объяснить. Во всяком случае, не советую тебе относится к этому легкомысленно.

Поднял руки вверх, признавая поражение:

― Как скажешь, малышка. Кстати, то, что я видел вчера в твоём доме ― свечи, камни, всё такое... Неужели ты «практикуешь», как знаменитая родственница? Надеюсь, без жертвоприношений?

Мне не удалось скрыть иронию в голосе, и, кажется, это её задело:

― Я иногда помогаю людям, правда, только в исключительных случаях. А в качестве «жертвоприношения» вполне подойдут фрукты. Разочарован? ― в её голосе было столько льда, что стало очевидно ― первое свидание грозило стать последним. Срочно пришлось горячими поцелуями доказывать, что она ошибается, и пожилая пара за соседним столиком посмотрела на нас с осуждением.

Больше к опасной теме не возвращались, прекрасно проведя остаток вечера, плавно перешедшего в не менее восхитительную ночь. Всю следующую неделю мы лишь мельком виделись на работе, а по вечерам Мэг постоянно была «занята», заставляя непривыкшего к такому обращению сердцееда сомневаться и ревновать. Она сама позвонила в субботу, позвав к себе, и я помчался к ней сломя голову с огромным букетом белых роз. Их влажные колючие стебли до крови царапали руки:

«Похоже, маленькая ведьма и в самом деле тебя околдовала, Рик».

Мэг открыла дверь, бросившись мне в объятия, и от души сразу отлегло. Но как только мы вошли в комнату, стало заметно, как она «сдала» за эту неделю: лицо осунулось, в глазах появилась непривычная грусть, и даже умело наложенный макияж не смог скрыть синеву вокруг длинных ресниц.

Я положил цветы на стол:

― Что случилось, ты заболела?

Она потянула меня на диван и, положив кудрявую головку на плечо, промурлыкала:

― Нет, Рик, просто «практиковать» магию, как ты говоришь ― очень нелегко. Это высасывает все силы, но отказаться я не могла ― надо было помочь найти ребёнка. Его родители совсем отчаялись, и полиция зашла в тупик...

От этих слов почему-то бешено забилось сердце:

― Но ты же справилась?

Вместо ответа Мэг нежно коснулась моих губ, и какое-то время нам было не до разговоров. Потом мы долго лежали, обнявшись, и молчали, пока она сама вдруг не сказала:

― Я-то справилась, а вот что с тобой не так, Рикки?

Удивлённо вскинул брови, не в силах разомкнуть слипающиеся веки:

― То есть? Да всё ок, тем более, что ты рядом.

Мэг осторожно убрала с моего лба непослушные пряди:

― Я ещё в первый раз заметила над тобой странную темноту. Не понимаю, что это ― на болезнь не похоже, может быть ― проклятие? Признавайся, что натворил, раз кто-то так сильно тебя ненавидит?

От этих слов я подскочил как ошпаренный:

― Издеваешься, Мэгги? Это совсем не смешно.

Она села в кровати, натягивая свободный халатик на обнажённое тело. В голосе уже не было привычного веселья:

― Сейчас не до шуток, Рик. Если это не проклятие, то даже не знаю, откуда в твоей душе столько тьмы. Неужели ты... сделал что-то очень плохое?

Она явно подбирала слова, стараясь не обидеть, но меня это задело:

― Говори прямо ― подозреваешь, что я кого-то убил? Это ужасно, Мэг. Неси библию, чем хочешь поклянусь, что не виновен в этом грехе. Чёрт, чёрт ― как ты только могла подумать такое...

Я не слушал её оправдания, а может, их просто не было ― быстро оделся и, уходя, буркнул, даже не оглянувшись:

― Увидимся в другой раз... Пожалуйста, не сердись.

За окном уже наступали тёплые летние сумерки, и, подставив раскрасневшееся лицо вечернему ветру, я поймал такси, назвав тот самый адрес. Через час пожилой таксист высадил меня у дома, где когда-то мы жили вместе с Лорой. Надо было давно его продать, но как-то руки не доходили. Боже, кого я пытаюсь обмануть? Рик Мейс просто не мог этого сделать...

Я не сразу заметил изменения в поведении жены. Привычно подавленное и постоянно раздражённое состояние после выхода из реабилитационной клиники сменилось слишком уж бурной жаждой деятельности. Никогда не желавшая чем-то себя занимать, Лора вдруг, к огромной радости отца, решила устроиться в фирму его друга, с энтузиазмом убеждая нас обоих, что намерена сделать карьеру, утерев нос всем своим подругам.

Она говорила так уверенно и была со мной ласкова, как в первый, самый счастливый год брака, что я, дурак, поверил в «перемены». Разумеется, во всём стараясь ей помочь. Но вскоре из фирмы пришлось уволиться ― со счетов начали пропадать большие суммы. Лора сама призналась, что это её рук дело, выдумывая себе оправдания и всё больше путаясь во лжи.

Сидеть дома ей было скучно, и приставленная за ней присматривать няня Кэти с болью в голосе говорила, что жена с каждым днём становится всё мрачнее и часто ведёт себя агрессивно. Возвращаясь с работы, я нередко заставал её за методичным разрезанием одежды или в куче осколков недавно купленного дорогого сервиза. Всё как обычно заканчивалось слезами и обвинениями в мой адрес, и уже тогда я снова начал подумывать о хорошей клинике. Но отец Лоры был против, считая, что его любимой девочке просто не хватает внимания мужа.

А вот когда у нас в спальне внезапно умерла канарейка, а потом пришёл сосед, жалуясь, что пропала любимая собака, в душу закралось подозрение. Хотя... Лора же всегда обожала животных, разве смогла бы она причинить вред тем, кто был ей дорог?

Я пытался с ней поговорить, но жена опять замкнулась в себе и молчала. А на следующий день няня Кэт внезапно умерла ― тяжёлый стеллаж с книгами упал на неё, и когда я в ужасе спросил Лору, как это случилось, та, как ни в чём не бывало, ответила:

― Кэти сама виновата, всё время раздражала своими приставаниями и нытьём. Я только хотела, чтобы она замолчала.

Это было ужасно ― разумеется, стоило вызвать полицию... Но Лора бросилась мне на грудь, раскаиваясь и обещая, что поедет в любую клинику, надо только помочь избавиться от тела. Она умоляла не позволять «им» её забрать, ведь ей не выжить в страшной тюрьме.

Наверное, во всём были виноваты шок и любовь к этой красивой рыжеволосой женщине. Или просто безумие заразно ― я снова дал слабину, перенеся ночью тело несчастной няни в старый семейный склеп. Соседка, с которой Кэти дружила, знала, что та собиралась ненадолго уехать, чтобы навестить могилу мужа. Других родственников у няни не было: если бы она передумала сюда возвращаться, никто не стал её искать.

Это же надо было быть таким идиотом... Уверен, что утром я бы передумал и поступил правильно, но случилось то, чего никто не ожидал. Лора сбежала в город.

Ночь выдалась бессонной и тяжёлой. Под утро меня сморило всего на каких-то полчаса, но ей этого хватило, чтобы умчаться к отцу. Не знаю, что там у них произошло, голова уже тогда отказывалась соображать, но в итоге, поругавшись с папочкой, моя ненормальная жена шагнула, вернее, вылетела в окно тридцатого этажа. Наверное, вообразив себя птицей, или просто назло нам обоим. Тем, кто без памяти её любил...

Навалившийся кошмар не способствовал хорошей работе измученного рассудка. Всё крутилось вокруг похорон, и только на следующий день после того, как тело было кремировано, я вспомнил о той, что осталась в склепе. Вспомнил, ужаснулся и ... решил ничего не менять. Безумие, конечно, но мне было страшно открыть тяжёлую дверь старой усыпальницы. Легче было сделать вид, что ничего не случилось, ведь никто тогда так и не поинтересовался, куда подевалась одинокая няня.

И вот теперь та, что заставила снова поверить в любовь, потревожила этот чёртов «нарыв» на моей совести.

Прошло три долгих года с того страшного дня: я снова стоял у склепа, не в состоянии не то что открыть дверь ― даже рукой пошевелить. Как вернулся в город ― не помню хоть убей, кажется, долго бродил по барам и, хорошо «набравшись», неожиданно оказался у дома Мэгги. Она словно ждала этого, приняв и терпеливо выслушав «старую историю», мучившую меня всё это время. Странно, но только выговорившись, я уснул сном младенца.

А утром, отложив все дела, Мэг отвезла «беднягу Рика» в тот дом и, приведя за руку к склепу, сама открыла дверь. Думал, сердце не выдержит, потому что как только ржавая железка заскрипела, ноги подкосились, а перед глазами поплыла чёрная пелена. Мэг мягко привела меня в чувство и, взяв за руку, заставила войти. Фонарик мобильного осветил небольшое помещение. Там было пусто. Абсолютно. Разве что заглянувший во мрак ветерок гонял комья пыли по углам. И никакого тела.

Мы вышли наружу, усевшись прямо на заросшую густой травой тропинку. Я стиснул голову руками, еле бормоча:

― Не понимаю, как же так?

Мэг обняла меня, целуя в невыносимо пульсировавший висок:

― Думаю, выпавшие из стеллажа книги просто оглушили бедную женщину. Она потеряла сознание, а потом очнулась ― ведь в склепе прохладно ― и пришла в себя. Ты же говорил, что Кэти была крепкой и совсем ещё не старой женщиной ― разве шестьдесят лет так уж много? А дверь ты наверняка не закрыл, это всё шок. Она выбралась и неудивительно, что не захотела возвращаться в дом к сумасшедшей. Скорее всего, уехала в свой город, туда, где жила с мужем. Сам же сказал, что у неё остался дом.

Она гладила мою спину горячей ладошкой:

― Если бы ты ещё тогда решился заглянуть в «страшное» место, сам бы обо всём догадался, глупый. Столько лет жить с чувством вины ― то ещё наказание, бедняжка...

Я уткнулся лицом в её волосы:

― Что бы я, дурак, без тебя делал? Ты ведь будешь всегда рядом, Мэгги?

Девчонка смеялась, опрокидывая моё безвольное тело на траву и прижимаясь маленьким ушком к груди, слушала, как чуть не разорвавшееся сегодня сердце бьётся всё спокойнее и ровнее:

― Куда же я денусь, глупый. Когда-нибудь ты узнаешь, как мы, болотные ведьмы из Манчака[1], умеем любить.

Только через много лет, когда наши дети выросли и разъехались, Мэг призналась, что в ту ночь, сходя с ума от волнения, проследила за мной. И потом, когда я уснул, измученный воспоминаниями, попросила Джимми перевезти останки няни, через несколько дней потихоньку похоронив их рядом с могилой мужа.

Ты тогда спасла меня, любимая, вернув радость жизни, и я давно простил тебе эту ложь, тысячу раз благодаря судьбу, однажды пославшую «пустоголовому Рику» встречу с маленькой болотной ведьмой...

[1]  Комплекс болот в штате Луизиана

Когда в очередной раз мимо проплыли изуродованные трупы животных, я невольно охнул, с ужасом ожидая появления на моём пути раздувшихся тел людей. Рано или поздно это случится, хотя наверняка власти разослали предупреждение об угрозе затопления, и все должны были эвакуироваться. Но, зная наших обывателей, не приходилось сомневаться в том, что многие не бросили свои дома и остались, как обычно положившись на «авось».

Я не помнил, как оказался в лодке и почему в ней было так сухо ― наверное, раньше она стояла в каком-нибудь сарае, а потом подобравшаяся вода подхватила её, вынеся на простор. И откуда взялись кровоточившие раны на плече и лбу? Возможно, на меня напали, бросив там умирать, а в итоге ― погибли, а я выжил и теперь плыл сам не зная куда, гадая, остались ли вообще ещё островки суши. Это же равнина ― ни гор, ни хотя бы небольших возвышенностей. Но ведь кто-то же должен был ещё спастись?

Сначала «счастливчик» был слишком потрясён, чтобы думать о еде, а теперь ноющий желудок сводило от сосущей пустоты. Но ещё сильнее хотелось пить ― хотя заставить себя проглотить воду, в которой только что плавал труп коровы, я не мог, а найденные в катере несколько пластиковых бутылок с минералкой давно опустели.

Натянутые нервы были на пределе, ведь я прекрасно понимал, что рано или поздно не выдержу ― наступит тот страшный момент, когда, совсем отчаявшись, прыгну в эту отвратительную, бесконечную тьму, чтобы утолить не только нестерпимую жажду, но и заполнившую душу тоску.

Запретив себе думать об этом, закрыл слезившиеся от долгого напряжения глаза и попытался немного поспать. Как знать, вдруг после отдыха что-нибудь изменится. Сейчас я бы обрадовался даже еле слышному крику одинокой птицы в небе ― так уже достала эта невыносимая тишина, разбиваемая тихим плеском ненавистной воды.

Но тёмные тучи над головой, несколько суток без устали поливавшие этот мир, словно издеваясь, начали расползаться в стороны. Это означало, что скоро выйдет солнце и станет очень, очень жарко ― лето же, самый его пик. Что только усилит агонию обречённого. От одной этой мысли меня затрясло, а в груди родился стон, больше похожий на вой брошенной любимым хозяином собаки. Проклиная этот мир и свою жизнь, я вдруг резко перегнулся через борт, решив больше не откладывать неизбежного, и… проснулся.

Всё ещё не веря себе, ощупал мокрое от пота и слёз лицо:

«Это был кошмар, всего лишь кошмар… Спасибо, Боже, спасибо!» ― смеясь над собственными страхами, быстро стащил через голову прилипшую к телу майку, сбросив её вниз, вдыхая удивительно свежий, наполненный запахами незнакомых цветов воздух.

Где-то за стеной истошно галдели птицы, и я как последний дурак радовался этим не самым благозвучным крикам, осматривая высокие резные шкафы у стен с шёлковыми обоями и старинные картины в тяжёлых рамах. Хрустальная люстра под потолком переливалась сотнями золотых огней, красное вино в бокале на тонкой ножке играло крошечными пузырьками, призывно маня и предлагая немедленно его выпить, успокаивая нервы.

Вскочив с роскошной кровати, я потянулся за ним, когда незнакомая мелодия лежавшего на полированном столике мобильного заставила сердце на мгновение замереть.

Хотя голые ступни утопали в длинном ворсе ковра, приятно щекоча кожу, мне вдруг стало здесь нестерпимо холодно и неуютно. Задетый дрожащей рукой бокал с вином опрокинулся на кровать, заливая белоснежные простыни, пока я пытался ответить на звонок, лихорадочно перебирая в ускользающей памяти события прошедшей ночи:

«Чей это дом? Видно, крутая была вечеринка, но где… И почему совсем ничего не помню?»

Телефон вдруг резко замолчал, и, бросив его на пол, я на негнувшихся ногах подошёл к стеклянной двери, за которой сияло солнце. Там, под увитым тропическими растениями балконом тянулась, казалось, бесконечная палуба замершего посреди голубого океана огромного круизного лайнера. Словно шикарная улица в белоснежном курортном городе с пляжами, теннисными кортами, бесчисленными магазинчиками и барами.

Улица, на которой совсем не было людей…

Лёгкий бриз еле шевелил слабо натянутые тенты возле большого бассейна, играя забытыми на лежаках полотенцами. Подхваченный им лист, закрутившись, поднялся вверх, застряв на перилах «моего» балкона, и, развернув, я в ужасе его скомкал, выбросив бумагу под ноги. Потому что был не в силах смотреть на тот самый буклет, рекламировавший «незабываемые впечатления от круиза».

«Что же это ― ещё один новый сон? Или продолжение предыдущего, ведь, в сущности, для меня мало что изменилось ― я снова остался совсем один среди этой бесконечной воды…»

Руки до боли вцепились в перила, пока, срывая горло, отчаявшийся «счастливчик» кричал равнодушной голубой бездне:

― За что? Почему именно я? Кто ты такой? Нашёл себе подопытного зверька и решил на досуге поиграть со мной? Ответь, сволочь…

Притихший мир тут же наполнился громкими воплями слетевшихся на палубу чаек, и, наверное, от пережитого шока в их невыносимом гомоне мне почудился чей-то насмешливый голос:

―  Ну что за человек, вечно всем недоволен ― у тебя же теперь и лодка побольше, и вода прозрачнее.  Разве кое-кто не хотел услышать хотя бы птичий голос? Так что живи и не жалуйся…

А у бабушки было хорошо ― рядом с домом лес, поле и река. Тишина и безмятежность, где никто не дёргал и не заставлял делать то, к чему не лежала душа. Напротив, тогда ещё не седая бабуля с грустными и добрыми глазами учила меня верховой езде, разрешая целыми днями рисовать или возиться с щенками лохматой, добродушной Норы. Я обожал всё это и, пожалуй, только там был счастлив.

Эрл проводил каникулы у своей тёти, бабушкиной соседки. Когда мы познакомились, обоим исполнилось по пять лет, и поскольку других детей поблизости не было, нам просто суждено было подружиться. Весёлый и жизнерадостный Эрл стал для меня настоящим подарком судьбы и единственным другом. Возвращаясь в нелюбимый город, я очень по нему скучал, чувствуя себя одиноким и никому не нужным. Оставалось только ждать очередного лета...

В тот год стояла невыносимая жара, и мы с приятелем обычно прятались от пекла в прохладном доме, играя в приставку и выбираясь на улицу только ближе к вечеру. Бабушка разрешала нам кататься верхом, и это были удивительные прогулки, когда, погоняя коней, двое мальчишек мчались по просёлочной дороге, представляя себя крутыми рейнджерами.

Однажды Эрл неудачно спешился, повредив ногу, и с тех пор нам приходилось гулять пешком. Ведь тётя Берта запретила племяннику «дурацкие поездки», взяв с обоих слово забыть про лошадей. Разумеется, мы бы обязательно его нарушили, как только ступня Эрла зажила, но тут кое-что случилось...

В тот день я вернулся домой раньше обычного ― Эрл с тётей собирался поехать к каким-то родственникам. Поливавшая цветы в саду бабушка удивилась моему взмыленному виду:

― Что это с тобой, Джимми? Расстроился, что проиграл своему белобрысому приятелю? Почему весь мокрый, неужели решил искупаться в реке прямо в одежде? ― смеялась она.

Я только махнул рукой:

― Свалился в канаву на краю леса, кто знал, что в такую-то сушь в ней полно воды.

― А что ты там забыл? Просила же, не ходить в лес в одиночку...

Вздохнул, зачерпывая в ладони воду из бака и жадно глотая нагревшуюся на солнце влагу:

― Да мы нашли старый ножик, а я, дурак, его куда-то уронил. Как только Эрл ушёл домой, решил вернуться в балку и поискать. В результате... ― я стянул через голову грязную футболку, протягивая её бабушке.

Но она не взяла её, рассматривая царапины на моей спине и боку:

― А ну-ка пошли в дом, дуралей, раны надо обработать. Да тут ещё синяк... И стоило лезть в канаву за какой-то ржавой железкой, а? Посмотрите на него ― скоро двенадцать стукнет, а он всё как маленький, честное слово!

Промолчав, поплёлся вслед за бабулей на кухню, по пути втихаря обрывая лепестки высоких астр-переростков, где героически стерпел «экзекуцию», делая вид, что совсем не больно. Но, напившись молока, долго без сна ворочался в кровати, глотая слёзы. Среди ночи меня разбудил лай уже старенькой Норы ― кто-то чужой пришёл в дом. Я слышал, как встревоженно звучал бабушкин голос, и, испугавшись, выскочил в комнату, где она разговаривала с плачущей тётей Бертой.

Соседка бросилась ко мне, притянув к себе за худые плечи:

― Джимми, Эрл до сих пор не вернулся! Когда вы расстались?

Я жалобно посмотрел на бабушку:

― Где-то около пяти ― он же сказал, что уезжает...

Берта отпустила растерянного ребёнка, вытирая слёзы краем не снятого в спешке фартука:

― Да, собирались, но он так и не пришёл. И, как назло, телефон дома оставил. Эрл ― ужасный озорник, у него есть приятели в соседнем посёлке, вот я и подумала ― может, к ним ушёл. Ему очень не хотелось навещать родню...

Я протёр рукой заспанные глаза:

― Не знал, что у него есть ещё друзья, ― почему-то вдруг стало обидно, ― но с больной ногой он бы не смог далеко уйти. Это точно. Почему Вы только что спохватились? Надо идти к шерифу...

Бабушка одёрнула «болтуна», толкнув на диван и всем видом показывая, что нельзя так разговаривать со взрослыми. Но со мной последнее время что-то происходило ― обычно вежливого тихоню Джимми так и подмывало противоречить. Наверное, всему виной был переходный возраст...

Тётя Берта вздохнула, в ответ потрепав по волосам:

― Я сделала всё что могла, малыш. Шериф Ханс уже собирает людей, с рассветом пойдём на поиски. Хорошо, что сейчас светает рано.

Схватив бабушку за руку, почти закричал:

― Можно пойти с ними, ну пожалуйста? Это же Эрл...

И, видя, как она хмурится, тётя Берта вступилась за меня:

― Отпусти его, Барбара. Я присмотрю за Джимми, клянусь.

Поиски продолжались две недели, но моё участие в них закончилось ещё в первый день ― невезучий «искатель» умудрился свалиться с пригорка, разбив в кровь колени и наставив по всему телу синяков и шишек. Ходить после этого было трудно, и бабушка заперла упрямого внука в доме.

Эрла так и не нашли. Кто-то из соседей видел, как мальчик садился в серый фургон, уехавший в сторону посёлка. Но это ничего не дало, к тому же свидетель, вечно пьяный работник с соседней фермы, был слишком ненадёжен ― всё время путался, а номер машины так и не вспомнил.

Оставшиеся до отъезда в город дни, подавленный и несчастный, я провёл дома, рисуя в блокноте ― бабушка запретила уходить за калитку больше, чем на двадцать шагов. Да мне не особенно-то этого и хотелось ― ведь Эрла рядом не было. В те дни участь невольных затворников коснулась всех ребят в округе ― родители боялись, что похититель вернётся...

После случившегося я больше туда не приезжал, и родители не настаивали. Правда, бабушка по-прежнему звала к себе, но безуспешно ― её любимый внучок вырос, и в школе у «тихони» наконец появились новые друзья. Потому что после того лета мой характер резко изменился ― я больше никому не позволял себя обижать, особенно Дону, и постоянно лез в драку. Даже отец начал смотреть на младшего сына с интересом, но время было упущено ― теперь Джимми было на это плевать...

Закончив школу, я, как и большинство ребят, уехал учиться в колледж, а потом нашёл хорошую работу далеко от дома. Так уж получилось, что вернулся в наш убогий городок, казавшийся мне раньше огромным, только через десять лет. Бабушка умерла, не дождавшись приезда внука, но я все эти годы о ней не забывал, постоянно помогая деньгами и посылая подарки на Рождество и дни рождения. Хотя понимал, что этого, конечно, мало...

Я приехал в дом, где был так счастлив, чтобы принять бабушкино наследство и попрощаться, перед тем как его продать. Дом обветшал и состарился, когда-то пышные розовые кусты заросли сорняками, и только с раскидистых яблонь по-прежнему осыпались в высокую траву румяные, сочные плоды.

Поднял с земли красное яблоко, с хрустом надкусив блестящую, полупрозрачную кожицу, и, чувствуя, как ароматная кисло-сладкая мякоть наполняет рот, закинул его в сторону леса:

― К чёрту сантименты и жалость... Кому от этого станет легче? Здесь осталось слишком много ненужных воспоминаний, надо поскорее избавиться от этой рухляди... ― тяжело вздохнув, посмотрел на дом, стараясь не замечать тяжести в груди там, где когда-то билось сердце мальчишки Джимми, ― вот что с нами делает жизнь, бабуля. Прости. Вряд ли бы ты теперь мной гордилась, хоть я ― настоящий детектив, и, говорят, очень крутой....

Развернувшись, злой и усталый, ведь добираться сюда пришлось несколько часов, пошёл в сторону леса, и чем дальше уходил от дома, тем сильнее ускорялись шаги и громче шумела кровь в ушах. Запыхавшись, остановился у приметного толстого вяза ― молния навсегда разделила его ствол на две неровных части. Сорвав несколько невзрачных лесных цветов, бросил их у корней дерева, присев рядом на корточки:

― Привет, Эрл. Давно не виделись, дружище. Эти олухи так и не смогли тебя найти. Не то что я... Смотрю, с годами разлом в дереве становится всё больше, теперь это два разных ствола. Прямо как мы с тобой ― сначала были неразлучны, а потом каждый пошёл своей дорогой. Только у меня всё хорошо, а вот ты...

Я вскочил, нарочно наступая на сорванные цветы и стараясь не замечать слёзы на щеках:

― Сам же во всём виноват, придурок! Я так тебя любил... Какого чёрта тебе понадобилось отбирать тот проклятый нож? Зачем? Кому вообще была нужна эта старая, ни на что не годная железка? Я же её первым увидел, а ты полез драться. Сам и напоролся, идиот, а кое-кому теперь всю жизнь мучиться...

Вытер слёзы и, развернувшись, на дрожащих ногах поплёлся к заросшей травой балке:

― Из-за тебя пришлось выкручиваться перед бабушкой и остальными. Сам не знаю, почему так и не смог тогда всё рассказать, наверное, был слишком напуган ― они бы, наверняка, подумали, что я нарочно... А знаешь, что ещё страшнее? Притворяться. Хотя, как оказалось, у меня это здорово получается. Та женщина из полиции хотела расспросить «бедного мальчика» об этом дне, а я, рыдая, словно полоумный, бросился к ней с вопросами:

― Вы нашли его, нашли?

Грустно засмеявшись, покачал головой, сбрасывая кроссовком прошлогоднюю листву в канаву, на долгие годы ставшую последним пристанищем для моего единственного друга:

― А знаешь, Эрл ― она поверила, даже спрашивать ни о чём не стала, безмозглая курица...

Я наклонился, словно пытаясь что-то рассмотреть в этом сплетении веток, мха и лесного мусора, попытавшись протолкнуть не желавший уходить ком в горле:

― Как вспомню, что я вытворял, лишь бы отвести подозрения, самому становится тошно ― скатился с холма, чуть не свернув шею. Незаметно подал соседскому вечно всё путавшему забулдыге идею о сером фургоне... Твой друг, Эрл ― подонок, циник и паршивый трус, который до сих пор не набрался мужества, чтобы похоронить тебя как положено. Каждый год даю себе слово сделать это. Прости...

Я вытащил из кармана куртки старый складной нож и, подержав его в ладони несколько секунд, выбросил в канаву:

― Теперь он твой...

Тропинка вывела меня к дому. Из припаркованной рядом с калиткой машины выглянул заскучавший напарник:

― Где тебя носит, Джим? Поехали, вызывают ― у нас новое убийство. Чёрт бы побрал этих неугомонных сволочей, никогда не успокоятся...

Я не слушал его ворчания: вжавшись в спинку кресла и закрыв глаза, вцепился побелевшими от напряжения пальцами в подлокотник. Чтобы только не видеть стоявшего у дороги худенького мальчишку с ножом в руке, грустным взглядом провожавшего автомобиль, быстро исчезавший в клубах поднятой им пыли...

Неудивительно, что я завидовала старшему брату Лему, уехавшему учиться в столичную Академию Военного Искусства подальше от самого большого на свете зануды и приставалы, считавшего, что его дети должны спать и видеть бесконечную муштру, кровавые сражения и дальние походы чёрт-те куда во славу Короля. Казалось, он забыл, что у него растёт дочь, считая, что она ни в чём не должна уступать старшему брату. Меня и так с раннего детства воспитывали как мальчика, но нашему «командиру» этого было мало ― он изводил дочурку бесконечными рассказами о знаменитой героической прабабке Кристине Дворжецкой, прославившейся подвигами на поле брани и дослужившейся-таки до звания генерала.

Ох, уж эта бабушка… Говорят, что на бедняжке живого места не было ― одни уродливые шрамы. Нет уж, спасибо ― такого «счастья» и даром не надо. Как отец не понимает, что мир изменился. Захватчики с Севера давно изгнаны с нашей земли, и современным девушкам нет никакой необходимости служить наравне с мужчинами. Это же полный бред! И всё же… если мне пока и удавалось отвертеться от такого сомнительного «счастья», то Лему не повезло ― бедняга был вынужден пойти по стопам неугомонного папаши, связав жизнь с ненавистной нам обоим воинской службой.

Но на время обучения в столице он хотя бы был свободен от необходимости выслушивать бесконечное брюзжание отца, а вот мне приходилось мириться с этой печальной участью, хотя терпение уже было на исходе. Всё чаще я начала задумываться о побеге из дома, где юную госпожу Завадскую ничего не ждало, кроме нынешних унижений и не такой уж далёкой перспективы стать женой одного из пустоголовых чиновников Военного Министерства.

«Если бы достать немного денег, чтобы сесть на корабль и уехать за границу к маминому брату, работавшему в крупнейшем издательстве вечноцветущего города на берегу моря, ― мечтала я этим хмурым утром, не отрываясь от окна в ожидании приезда любимого брата, ― дядя непременно оценит мои способности к сочинительству и поможет в продвижении будущих книг…»

Господи, какой же я был наивной… В свои пятнадцать лет, опекаемая родителями, Ханна Завадская, в мечтах готовая взяться за любую работу, лишь бы не зависеть от сурового солдафона-отца, совершенно не знала реальной жизни.

Утренний туман придавал силуэтам деревьев в парке загадочную зыбкость, и, полюбовавшись этой романтической картиной, я недовольно вычеркнула неудачную строчку, безжалостно сбросив лист романа на пол. Неторопливо приближавшийся цокот копыт подстегнул меня лучше хлыста наставника по верховой езде, и, чуть не сбив с ног поднимавшуюся наверх служанку, будущая «знаменитая писательница» опрометью бросилась навстречу брату.

Он только что спешился, когда я с разбегу повисла у него на шее, и, смеясь, обнял младшую сестрёнку, делая вид, что ему очень тяжело:

― Ох, Ханна, да ты, похоже, опять подросла… Отпусти, а то задушишь ненароком. Кто тогда отдаст тебе подарки из столицы?

Я с восторгом смотрела в сверкавшие весельем глаза брата, ничего вокруг не замечая и улыбаясь, как последняя дура. Его неожиданные слова:

― Вот, Анжей, это и есть Ханна, большая выдумщица и будущая звезда нашей литературы. Во всяком случае, надеюсь на это… ― повергли меня в ужас:

«Зачем Лем притащил в дом постороннего? Я так ждала его приезда, он только мой».

Подняв полные гнева глаза на незнакомца, тут же «споткнулась» о его насмешливый, изучающий взгляд. Светловолосый офицер в облегающей, безумно идущей ему форме смотрел на сельскую простушку как на диковинное насекомое, случайно оказавшееся на рукаве его безупречного кителя. Он словно решал, что ему сделать ― рассмотреть «зверушку» поближе или щелчком пальцев стряхнуть на пол, растерев в пыль каблуком начищенного сапога.

В этом красивом юноше соединилось всё, что я не переносила в людях ― высокомерие, злая ирония, надменность и презрение к тем, кто не соответствовал его наверняка завышенным требованиям. И как только простодушный и добрый брат мог связаться с таким чудовищем? Я возненавидела его с первого взгляда, и тот сразу это понял, чертовски обаятельно ухмыльнувшись:

― Лем, а ты не говорил, что сестрёнка настолько очаровательна… Смотри, пройдёт немного времени и тебе придётся спасать малышку от полчища мужчин, желающих затащить её в свою кровать. Тем более, что папочка, как я слышал, собирается оставить вам неприлично большое состояние.

Я покраснела, но вместо того, чтобы одёрнуть наглеца, Лем засмеялся:

― Это точно… Наша Ханна ― настоящая красавица, вся в маму, не то что некоторые, ― и он скривил недовольную рожицу, ― в папочку, только рыжих усов не хватает. А что касается возможных женихов, ― брат посмотрел так, словно заранее просил прощения, ― то её сердце, кажется, уже занято. Малышка, как поживает Тим?

Меня словно ударили под дых ― чуть не задохнулась от обиды:

«Как Лем мог сказать это при чужаке, я только ему по секрету написала, что с Рождества постоянно думаю о старшем сыне нашего пастора. Предатель…»

Но достойно ответить не успела ― противный друг Лема так заразительно засмеялся, что вспыхнувший на щеках румянец, видимо, решил прожечь нежную девичью кожу до кости. Не знаю, что в тот момент со мной творилось, но, обычно никогда не медлившая с достойным ответом, я, словно несмышлёный ребёнок рядом со взрослыми, только пыхтела, сжимая кулаки. А потому от досады постаралась сжечь невоспитанного негодяя «убийственным» взглядом, что, похоже, привело того в полный восторг.

Наконец, усмехавшийся брат опомнился и, обняв, поцеловал в лоб, несильно толкнув уже спешившегося приятеля под ребро:

― Прекрати! Я никому не позволю обижать сестрёнку… Прости, малышка, друг всего лишь неудачно пошутил.  Хватит дуться, позволь тебе представить моего нового знакомого ― князя Анжея Бадовски. Он хороший парень, поверь, хотя с первого взгляда так и не скажешь ― слишком любит выделываться. Но с этого момента наш гость постарается держать себя в руках, иначе крепко получит по своей княжеской шее.  Да, Анжей?

Блондин поднял руки в примирительном жесте и, явно издеваясь, преувеличенно низко поклонился:

― Прошу прощения, прекрасная госпожа Ханна! Каюсь, был неправ. Обязательно исправлюсь, ― теперь его улыбка казалась настолько милой и доброй, что, едва кивнув в ответ, я словно нехотя протянула ему руку. И он осторожно пожал её идеальными пальцами, как будто боялся нечаянно сломать хрупкий лепесток цветка.

Мне так понравилось это пришедшее в голову сравнение, что решила обязательно увековечить его в романе. Обещанию красивого и наглого блондина «исправиться» ― конечно, не поверила, но, поскольку брату фигляр почему-то нравился, решила на этот раз потерпеть. Всё равно выхода не было ― ссориться с Лемом я не собиралась.

Мы все вместе вошли в дом, и пока Лем показывал гостю поместье, я молчаливо ходила за ними следом, не переставая сверлить глазами затылок нового знакомого. Расчёт был прост ― надо вывести зазнайку из себя, заставив нарушить данное брату слово. Пусть тот увидит, каков этот наглец на самом деле, и выгонит его взашей. Во всяком случае, мне всегда легко удавалось доводить многочисленных дядюшек и тётушек до белого каления. Чтобы те раз и навсегда оставили глупые попытки просватать «любимую Ханночку» за своих идиотов-сыночков, за всю жизнь не прочитавших ни одной книги.

Однако, похоже, Анжей был совсем не глуп ― он просто игнорировал «простушку», о чём-то перешёптываясь с непривычно весёлым Лемом, и это бесило ещё сильнее. Да как он посмел! Два долгих месяца, безумно скучая, я терпеливо ждала встречи с братишкой… А теперь этот коварный тип приклеился к нему словно липучка и, кажется, не собирался от себя отпускать. Ну погоди, не на ту напал ― ещё пожалеешь, что притащил сюда свою красивую задницу.

Внезапно улыбчивый «злодей» посмотрел на меня, и от его смеющегося взгляда сразу пересохло в горле. Синие глаза подмигнули, словно говоря:

«Глупышка, я вижу тебя насквозь. Даже не пытайся соперничать ― красавчик Анжей тебе не по зубам…»

В ответ я так широко и «загадочно» улыбнулась, что его чёрные брови изумлённо взметнулись вверх. Именно в тот момент в голову пришла хорошая, во всяком случае, так тогда казалось, идея, и «провинциалка» немедленно начала претворять её в жизнь. Изобразив печальное выражение на несчастном личике, вцепилась в руку брата, заныв, что ужасно проголодалась, потому что всю ночь писала роман и смертельно устала. Он тут же позвал всех за уже гостеприимно накрытый управляющим стол ― отца, к счастью, сегодня не было дома, а матушка уехала на очередные крестины.

Разыгрывая из себя радушную хозяйку, я время от времени осторожно бросала на гостя «заинтересованные» взгляды, проявляя повышенное внимание ко всему, что он говорил. Так что вскоре молодой князь начал озабоченно морщить лоб, видимо, пытаясь понять, что это на меня нашло, и какую игру с ним затеяла вредная сестричка его друга.

После обеда все разбрелись по комнатам, чтобы отдохнуть с дороги, я же использовала это время, надеясь хорошо обдумать предстоящую довольно рискованную затею ― во что бы то ни стало остаться с зазнайкой наедине ― чтобы Лем нас «застукал». Старший брат очень опекает «маленькую сестрёнку» и не потерпит подобного оскорбления, так что его новый приятель здесь долго не задержится.

Конечно, я отдавала себе отчёт, что собираюсь поступить нечестно и довольно жестоко. Совесть ругала обманщицу на чём свет, но гордость требовала наказать столичного насмешника, обещая, что потом мы обязательно признаемся и покаемся Лему, оправдав Анжея. Но только когда-нибудь потом.

К тому же меня безумно раздражало, что все молоденькие горничные не спускали с заезжего гостя влюблённых глаз, и тот довольно улыбался им в ответ, в то время как на первую красавицу нашего уезда презренный негодяй почти не обращал внимания.

Расстроенно бросившись на кровать, выбрала одну из подушек, нарисовав пальцем на её атласной поверхности воображаемые глаза, нос и губы столичного франта, собираясь от души устроить им взбучку. Но вместо этого зачем-то прижалась щекой к прохладному шёлку, представив, какими на вкус могут быть эти вечно смеющиеся, так раздражающие вишнёвые губы. Свой первый поцелуй я сгоряча подарила Тиму, и, честно говоря, была очень разочарована.

От непристойных мечтаний фантазёрку оторвала вошедшая в комнату горничная Марыся. Она с таким остервенением начала протирала пыль на книжной полке, что я заподозрила неладное.

― Что случилось, Мыся? Неужели кто-то посмел тебя обидеть?

Вместо ответа та тяжело вздохнула, тряхнув толстой косой:

― Пусть только попробуют… Не нравится мне он, этот приезжий господин.

Я даже подскочила на кровати:

― А почему?

Марыся закусила губу, и взгляд у неё стал непривычно задумчивый:

― Что-то с ним не так. Подозрительный тип ― так и зыркает по сторонам, словно ищет что-то.

Никогда ещё за все десять лет её службы в нашем доме я не слышала от любимой горничной ничего подобного и потому, не раздумывая, посветила верную подружку в свой план. Выслушав, Мыся довольно хмыкнула, пообещав в «нужный момент» привести молодого господина, чтобы тот проучил заезжего паршивца.

Вечером вернулась мама, и снова пришлось долго сидеть за накрытым к ужину столом, выслушивая скучную светскую болтовню, казалось, доставлявшую удовольствие только моей изголодавшейся по столице родительнице и светившемуся от очарования Анжею. Мы же с Лемом откровенно зевали, считая минуты, чтобы поскорее сбежать на волю.

Освободившись от «домашнего плена», втроём отправились гулять к реке, и я снова многозначительно молчала, пожирая намеченную жертву любопытным взглядом, что в конце концов заставило Анжея о чём-то задуматься, и, перестав подшучивать надо мной, уйти в глухую оборону. Что ж, похоже, я его достаточно напугала, но предпринять что-то большее так и не успела ― вскоре Лем буквально за руку утащил «маленькую сестричку» в дом, выразительно пожелав «доброй ночи».

Разволновавшись, потому что все хитрые планы, кажется, летели местной дворняжке под хвост, я так и не смогла уснуть. Но, не привыкшая быстро сдаваться, решила испытать удачу и, переодевшись в своё лучшее платье, выскользнула из комнаты. Путь авантюристки лежал к флигелю, в котором остановился Анжей, и свет в его окошке ещё горел.

Я неуклюже топталась на небольшом крыльце, кусая губы и отчаянно пытаясь придумать «приличный» предлог, позволявший юной девушке среди ночи постучаться в дверь молодого человека, и, разумеется, не находила. Потому что его просто не существовало ― как ни крути, меня ждал позор… К тому же, сообщница Марыся куда-то запропастилась, даже не придя помочь госпоже с вечерним туалетом, что было на неё совсем не похоже.

Раздосадованная, почти смирившись с поражением, я растерянно шагнула вниз ― и, кто бы сомневался, нога неудачницы тут же подвернулась, уронив стонущую хозяйку подметать шёлковыми оборками платья далеко не идеально чистые ступеньки. Слёзы сами навернулись на глаза, но сначала неясные тени, внезапно промелькнувшие в свете садового фонаря, а затем и скрип ворот, сопровождаемый знакомым ворчанием вернувшегося из поездки отца, ненадолго отвлекли «бедняжку» от неминуемых страданий.

А дальше события развивались слишком стремительно. Дверь позади распахнулась, и Анжей буквально вылетел из неё, чуть не столкнув меня на землю. Он явно не ожидал подобной встречи, и впервые за сегодняшний день Ханна, наследница славного рода Завадских, увидела столичного зазнайку совершенно другим ― бледным, растерянным и… страшно сказать ― несчастным. Его безупречно белая рубашка, как и светлые кудрявые волосы, были в беспорядке, один из рукавов ― разорван, а края манжеты обагрены чем-то подозрительно красным.

«Да чем он занимался в своей комнате? Неужели с кем-то сцепился…» ― развить эту мысль я не успела, потому что новый приятель Лема, схватив меня за плечи, резко поднял и, тряхнув словно куклу, прошипел прямо в лицо:

― Какого чёрта ты здесь делаешь? Почему не послушалась брата? Вот же зараза, это всё осложняет…

Не знаю, что больше всего потрясало в той ситуации ― то, что этот ещё совсем недавно такой любезный красавчик сейчас разговаривал и обращался с дворянкой нарочито грубо, как с деревенской девкой, или то, каким почти безумным огнём сверкали его невозможно синие глаза, завораживая и сводя глупое сердечко с ума.

К счастью, кое в чём пани Ханна была похожа на свою знаменитую прабабку ― в трудной ситуации голова начинала работать лучше, и поэтому, почувствовав опасность, я тут же приняла меры к спасению, заныв как можно жалобнее:

― О, Анжей! Не делайте так, больно же… Просто я долго не могла заснуть, вот и решила немного прогуляться. Это привычка, по ночам пишется лучше. В темноте споткнулась и подвернула ногу ― правда, правда! А поскольку рядом никого не было… ― выразительно стрельнула глазами в сторону флигеля, ― решила попросить Вас о помощи.

Он уже взял себя в руки, и по его холодному взгляду было понятно, что князь не поверил ни одному слову. Анжей ухмыльнулся, оценивающе осмотрев слишком уж откровенное декольте платья:

― Признавайся ― следила за мной?

Я тяжело вздохнула:

― Вот ещё, очень надо. Лодыжка, между прочим, болит, и сильно. Так поможете или…

Не говоря ни слова, грубиян схватил меня в охапку и, распахнув дверь ударом ноги, сбросил свою ношу на кровать, недовольно буркнув:

― Глупая девочка, ты не понимаешь, во что ввязалась… Чёрт, чёрт, и куда только Лем смотрит.

Я спрятала ухмылку:

«Вот именно. И где, интересно, его носит ― тут любимая сестрёнка, можно сказать, на кровати у мужчины…»

А вот когда Анжей задул лампу, погрузив комнату во мрак, мне стало не по себе. Представила, как он усмехается, закрывая дверь:

― Сиди здесь тихо, скоро всё закончится, и я отведу тебя к брату.

Сердце вдруг запрыгало в груди:

«Что он имел в виду под этим ― «всё закончится»? Ну уж дудки…» ― хотя страх в душе нашёптывал:

«На этот раз господин «задавака» дал правильный совет ― лучше не лезь…»

Но я упрямо сползла с кровати и, прихрамывая, проковыляла к двери, рывком её распахнув. Огромная луна вышла из-за туч, наверное, для того, чтобы упёртая дурочка сполна насладилась зрелищем, забыть которое потом так и не смогла.

Анжей стоял с обнажённой саблей в руке, и не пришлось даже напрягаться, чтобы рассмотреть ― изогнутое серебристое лезвие уже искупалось в чьей-то крови. Я пряталась в тени крыльца, замерев от ужаса, не в силах отвести глаз от рук красивого офицера, осторожно вытиравшего клинок пучком травы. А когда из-за пышных кустов вдруг вынырнули две вооружённые кинжалами тени, еле сдержалась, чтобы не крикнуть:

― Анжей! Справа…  ― но внутреннее чутьё, наверное, удержало меня, не позволив себя раскрыть. Тем более что появление «грабителей» ― а я ни минуты в этом не сомневалась ― вряд ли стало для отпрыска князей Бадовски неожиданностью.

К моему изумлению, «разбойники в чёрном» коротко по-военному поклонились блондину и что-то ему сказали. Он кивнул и ― тут я вся обратилась в слух ― негромко произнёс, словно отдавая команду:

― Сейф в подвале, вход через столовую за книжным шкафом. Главное ― бумаги, но берите всё, включая драгоценности. Не должно быть сомнений, что это ограбление.

Пока я переваривала услышанное, пытаясь поверить в невероятное ― урождённый князь Бадовски промышлял банальным разбоем ― в голову пришла мысль, от которой всё тело покрылось липким потом:

«Отец недавно вернулся из столицы. Первым делом он отправится к сейфу, так было всегда… Значит, эти типы обязательно с ним столкнутся. Нет, только не это! Папа, папочка, не ходи туда, умоляю…» ― ноги подкосились, и, пытаясь не упасть, я беспомощно вцепилась в резные балясины перил.

Но судьба, видимо, решила, что этого потрясения недостаточно. Размазывая слёзы по лицу кружевным рукавом, и не заметила, откуда к флигелю подошла Марыся. Она приближалась, странно покачиваясь, что-то прижимая к груди, и, забыв о страхе, я с криком бросилась ей навстречу:

― Мыся, Мысенька! Что случилось?  Что происходит дома…

Услышав голос, та покорно развернулась в мою сторону, вытянув вперёд руку с зажатым в ней большим мясницким ножом. Его рукоять, как и пальцы горничной, были испачканы в крови. В обычно весёлых глазах ничего не было, кроме решимости двигаться вперёд ―  в них навсегда поселилась пустота, отражение потерявшейся в бездне души.

Я попятилась, в ужасе повторяя:

― Не подходи, Мыся, не надо.  Ты же не желаешь мне зла...

Но она не хотела или не могла остановиться. Лёгкий взмах клинка Анжея прекратил это, казалось, неудержимое движение ― из рассечённого горла Марыси брызнула тонкая алая струйка, раскрасив любимое голубое платье некрасивыми пятнами и потёками. Тело девушки медленно сползло к ногам своей госпожи, но крепкая крестьянская рука так и не отпустила страшного оружия.

Я тихонько вздрагивала, не в силах поверить в происходящее, и, услышав приближающиеся шаги, обречённо подняла глаза на мрачного Анжея:

― Как же легко Вы отняли её жизнь… За что? Похоже, кому-то не привыкать делать подобное.

Он подошёл вплотную, и не думая убирать окровавленную саблю в ножны:

― Это было необходимо, Ханна. Боюсь, иначе Вы бы уже присоединились к своим родителям. Простите, что приходится говорить такое… Надо было слушаться брата и оставаться в своей комнате.

Краем сознания я отметила, что его слова, как и сам тон ― очень изменились, хотя смысл сказанного дошёл до меня не сразу:

― Не говорите так… Это же неправда, не может быть… ― тело словно окаменело, и только скользнувшая на талию рука Анжея удержала меня от падения.

― Немедленно отпусти Ханну и положи оружие на землю, повторять не буду, ― голос брата был непривычно глух и резок, ― вспомни, князь, в наших поединках я всегда выходил победителем.

В гудящей голове всё смешалось, и, стряхнув с себя чужие руки, я, шатаясь, шагнула к Лему, еле шевеля мокрыми от слёз губами:

― Где ты был, брат, когда твой приятель с сообщниками грабили наш дом, а потом он, ― рука ткнула в побелевшего Анжея, ― на моих глазах зарезал Марысю? Что с нашими родителями? Отвечай!

Шёпот быстро перешёл в крик отчаяния:

― Это ведь ты привёл в дом вора и убийцу, ты ― виноват в том, что случилось… ― ноги подкосились, и земля стремительно полетела навстречу.

Кто-то несильно бил меня по щекам, одновременно жалобно уговаривая:

― Ну же, Ханна, умоляю, очнись. Не время раскисать, детка, надо немедленно уходить отсюда.

Горячая капля упала на губы, и я машинально их облизала:

― Что это? Солёное и горькое… Ты плачешь, Лем?

Глаза с трудом открылись, и первое, что я увидела вместо рыжих кудрей брата ― полные боли синие глаза Анжея и свежий глубокий порез через всю щёку. Кровь по каплям стекала на моё лицо, его кровь.

Сил хватило, чтобы, оттолкнув мерзавца, выпалить:

― Где Лем? Что ты с ним сделал, негодяй?

Он облегчённо вздохнул, изображая «усмешку», только на этот раз она выглядела непривычно жалкой:

― Хорошо, что Вы в порядке, Ханна… Лем легко ранен ― каюсь, я слегка перестарался. Вот уж наградил бог обоих характерами ― бешеный огонь и ни капли здравого смысла. Но мне это даже нравится, особенно в девушках.

От этих слов я покраснела, как рак в котле нашего повара Збышека, и потянулась к насмешнику, стремясь влепить ему пощёчину. Он легко перехватил руку, нежно её поцеловав, и опустился на траву рядом:

― Вы же будущая гордость нашей литературы, Ханна. Разве можно вот так, не разобравшись, обвинять людей в страшных грехах? С Лемом мы уже поговорили, ― он грустно засмеялся, коснувшись окровавленными пальцами пострадавшей щеки, ― позвольте и Вам всё объяснить. У нас не так много времени ― скоро здесь будут жандармы, а у них с заговорщиками разговор короткий, ― и он выразительно изобразил петлю на шее.

― Какие ещё заговорщики? ― в ужасе пролепетала я, с тревогой глядя на стоявшего под деревом брата. Вид у него был потерянный и несчастный, под глазом наливался большой синяк, ― хорошо, я готова Вас выслушать. Только не пытайтесь делать из меня дурочку.

Анжей грустно кивнул:

― Разве я посмею, госпожа… Дело в том, что Ваш отец на старости лет решил ввязаться в политический заговор ― к сожалению, теперь нам уже не удастся узнать, что его толкнуло на скользкий путь. Возможно, чрезмерная наивность и вера в некие «идеалы». Но, увы, это доказанный факт ― я занимаюсь расследованием уже не первый месяц. Простите, что не мог раньше представиться ― капитан Королевской разведки Анжей Бадовски. Каюсь, к известному князю никакого отношения не имею ― просто однофамилец. Надо было проверить все связи заговорщиков, так и познакомился с Лемом.

Я ахнула:

― Вы и его подозревали?

Он виновато опустил глаза:

― Это моя работа, Ханна... К счастью, ваш покорный слуга быстро понял, что Лем тут ни при чём. Мы действительно подружились, но пришлось воспользоваться его приездом в имение, чтобы продолжить наблюдение. Никто и не предполагал, что всё так обернётся. Ваш отец при всех его недостатках и заблуждениях был прямолинейным и честным человеком, полагаю, у него произошёл конфликт с одним из руководителей заговора. Таких, как он не любят и быстро «убирают» с дороги. К несчастью, Станислав Завадский приехал в имение раньше запланированного срока, и я не успел вмешаться. Ваша горничная, увы, тоже входила в группу заговорщиков и, похоже, действовала под влиянием сильного дурмана.

От ужаса я попыталась вскочить, но, пошатнувшись, упала прямо в крепкие объятия Анжея. Его глаза были полны нежности и сочувствия:

― Очень жаль, Ханна. Иногда даже самые близкие люди предают… Такова жизнь. Отвечу на вопрос, который Вам так трудно задать ― да, это она убила родителей. Ваша мама оказалась невинной жертвой, просто пытавшейся защитить мужа. Когда я увидел, что горничная приближается ― пришлось её… остановить. Если бы Вы послушались брата…

Я смахнула слёзы, лихорадочно роясь в вышитом кошельке на поясе:

― И осталась дома? Меня бы всё равно убили, как ненужного свидетеля.

Наконец, найдя платок, итак лежавший на виду, осторожно приложила его к щеке Анжея:

― Надо срочно зашить рану, иначе останется некрасивый шрам.

Он усмехнулся, снова коснувшись горячими губами дрожащей ладони:

― И что с того? Теперь–то уж никто не назовёт меня «красавчиком», и слава богу.

Я робко улыбнулась, понимая, что поступаю отвратительно ― идиотка только что потеряла родителей, её брат ранен, а она смеет флиртовать…  Какая же ты безнадёжная дура, Ханна.

Пришлось постараться и взять себя в руки:

― Что теперь с нами будет, Анжей?

Он снова отвёл глаза:

― Вы с Лемом ― дети заговорщика, Ханна. Сожалею, но долг требует доставить обоих в Управление для дальнейшего расследования.

Потрясённая жестоким ответом, осторожно освободила руку из его ладони и, встав, крепко обняла брата. Анжей поднялся вслед за мной, тихонько свистнув. Вынырнувший из темноты человек в чёрном кивнул ему, и через минуту рядом с нами остановилась незнакомая коляска. Друг Лема… нет, капитан разведки господин Бадовски, с серьёзным видом открыл перед нами дверь:

― Прошу, господа…

Мы с Лемом покорно заняли свои места, а помощники Анжея забросили внутрь несколько больших тюков и саквояжей, после чего сам капитан передал брату хорошо знакомую нам обоим мамину шкатулку с драгоценностями. Я растерянно обернулась к нашему «тюремщику», довольно перемигивавшемуся с усмехавшимся братом:

― Что это значит? В какие игры вы играете? Вам что, жить надоело?

Анжей снова поднял руки, делая «испуганное» лицо:

― Никак нет, добрая госпожа ― смиренно прошу пощады…  ― и уже серьёзно добавил, ― всё просто, Ханна ― вам с Лемом нельзя здесь оставаться: у «неблагонадёжных» детей заговорщика вряд ли есть шанс скоро выйти из королевских казематов. Имение же, как и остальное имущество, будет конфисковано в пользу казны. Я собрал всё самое ценное, что нашёл в доме ― этого должно хватить на первое время. Мои люди переправят вас за границу, благо, она тут рядом.

Я охнула:

― А как же родители, мы даже не простились с ними…

Брат нежно обнял, целуя в макушку:

― Не переживай, Анжей обо всём позаботится. Мы с тобой, малышка, теперь перед ним в неоплатном долгу, ― он обернулся к другу, ― как сам-то будешь выкручиваться из этой ситуации, брат?

Капитан обнял Лема и галантно приложился губами к моей руке:

― Не волнуйтесь, друзья, я обязательно справлюсь ― надёжные «свидетели» подтвердят, что в доме произошло не только ограбление, но и похищение богатых наследников. Пусть жандармы покрутятся, поищут похитителей, а «разведка» в лице капитана Бадовски обязательно им «поможет».

Лем что-то шепнул ему на ухо, и Анжей кивнул:

― Сделаю, брат… Пора, поезжайте с богом! Когда страсти здесь поутихнут, обязательно навещу обоих, а от Вас, прекрасная пани Ханна, жду выхода первого, надеюсь, увлекательного романа, в котором найдётся место скромному герою.

Я видела, что он пытался улыбаться через боль. Но, задыхаясь от нежности, так и не решилась ему ответить, не отрывая взгляда от стройной фигуры в порванном мундире, пока наша коляска не скрылась за поворотом дороги.

Уткнувшись носом в плечо брата, тихо всхлипнула:

― С ним же всё будет в порядке, да, Лем?

Он немного помолчал, прижимаясь щекой к моим волосам:

― Не уверен, малышка, но буду за него молиться…

Подскакивая на ухабах, коляска увозила нас в неизвестность, а я мысленно отвечала человеку, так стремительно ворвавшемуся в жизнь наивной девочки:

― Обещаю, Анжей, когда-нибудь я обязательно стану писателем, и первую книгу посвящу тебе, главному герою моего романа…

И так почти до трёх ночи, чтобы потом на гудящих от усталости ногах, постоянно оглядываясь, брести домой по никогда не спящим улицам мегаполиса. В душную конуру, оплата которой съедала большую часть заработка. Хотя одно достоинство у неё всё же было ― добраться туда можно на своих двоих за какие-то двадцать минут. Чтобы, бросившись на влажные от тропической духоты простыни, забыться недолгим тяжёлым сном. И, как и положено «хорошей девочке», верить, что даже для такой неудачницы жизнь припасла хотя бы каплю справедливости.

Впору было смеяться над собой:

«Ну ты и загнула… Справедливость ― серьёзно? До сих пор веришь в неё, дурочка? Наверное, потому и притащилась в этот огромный азиатский город, надеясь получить хорошую должность в большой корпорации. И где ты теперь? Обиваешь пороги, покорно терпя высокомерные взгляды тех, кому повезло немного больше, и теперь они могут свысока смотреть на очередного претендента на должность. Как та женщина в дорогом костюме на сегодняшнем собеседовании. Её не интересовали ни диплом, ни резюме. Мельком заглянув в бумаги, она удивлённо спросила:

― Отец китаец, а мама ― из Дании? Где это? Далеко же Вас занесло…  Спасибо, что пришли, мы Вам позвоним, ― сразу потеряв ко мне интерес.

Подавив растущее раздражение, закрыла зонт, ведь несмотря на не прекращавшиеся громовые раскаты, дождь и не думал начинаться. Впрочем, как и весь прошедший месяц ― странные «сухие» грозы, кажется, вошли у здешней богини в привычку.

Взгляд зацепился за небольшую куклу, застрявшую в водостоке прямо у ног. Сама не знаю почему, наклонилась, быстро освободив тоненькую фигурку от державшей её корявой ветки. Вдруг стало жаль маленькую девочку, потерявшую свою любимицу ― наверняка она плакала, как и я, когда много лет назад мы с родителями второпях покидали старый дом, почти ничего не взяв с собой. Не до того было…

Медлительный светофор наконец переключил сигнал, и толпа понесла меня вперёд. Привычно слившись с этой многоголосой пёстрой массой, я почувствовала себя частью бурной реки, вынырнув из неё только на другой стороне широкой улицы. Пройдя немного вперёд, остановилась у входа пока ещё тёмного кафе, над дверями которого переливалась неоновыми огнями вывеска с изображением плывущего в небе дракона.

До начала смены оставалось целых десять минут, и я решила их потратить, рассматривая куклу-найдёныша ― идти внутрь совсем не хотелось. Маленькая «девочка» в старом кимоно. Чёрточки вместо глаз, губки-бантиком на симпатичном пластиковом лице с маленькой родинкой на щеке, короткие чёрные волосы и что-то написанное шариковой ручкой на подоле простенького платья.

Присмотрелась ― сделанная явно нетвёрдой детской рукой надпись:

― Амайя…

Это умилило:

― Так вот как тебя зовут, малышка ― Амайя, означает «тёплый дождь». Ты, наверное, принадлежала какой-то японской девочке. Красиво… Что ж, будем знакомы, я ― Джейн. Давай дружить, а то в этом огромной городе у меня никого нет.

Кто-то подошел сзади, грубо толкнув в плечо:

― Сама с собой разговариваешь, Джейн? Я всегда подозревала, что ты сумасшедшая, ― захихикала Бию, ― хочешь опоздать? Веймин итак недоволен. Впрочем, это твоё дело, только другим не мешай, ― броско накрашенная девица в кожаной юбке и едва прикрывавшем большую грудь топе попыталась снова задеть сменщицу. Но я вовремя посторонилась, и, споткнувшись на ступеньке, она со злостью захлопнула дверь прямо перед моим носом.

Переодевшись в маленькой комнате для персонала, я успела забежать в туалет, где осторожно отмыла грязь с лица куклы:

«Какая ты красавица, потерпи до дома ― зашью дырку на кимоно, будешь выглядеть ещё лучше.»

Ввалившаяся внутрь, шумно дыша и немилосердно потея, вечно опаздывавшая Жу уставилась на Амайю, неожиданно взвизгнув:

― Ты где взяла этот кошмар? Совсем сбрендила ― японское чучело притащила. Это же кукла-ведьма ― смотри, демонское пятно на щеке, их называют Окику ― приносящие несчастье. Выкинь немедленно, иначе не только себе, но и нам навредишь!

Жу попыталась отобрать у меня Амайю, но я ловко вывернулась из её потных рук, убрав «подружку» в свой шкафчик рядом с сумкой, и, прежде чем запереть дверцу на замок, шепнула ей:

― Подожди до вечера, здесь тебя никто не тронет…

Может, конечно, померещилось от волнения, но чёрточка на лице Амайи на мгновение превратилась в настоящий глаз, и, показалось даже, что она подмигивает. Впрочем, это меня, привыкшую к издевательствам, совсем не испугало, напротив ― только подняло настроение.

Смена промелькнула на удивление быстро, я даже почти не устала. Если только совсем чуть-чуть. А возвращаясь домой, всю дорогу улыбалась, вспоминая, сколько раз за вечер поскользнулась возле кухни Бию, насмешив недолюбливавших её поваров и, в конце концов, подвернув лодыжку.

Досталось сегодня и Жу ― она то и дело почему-то роняла столовые приборы и тарелки на клиентов, путала заказы и теряла чеки. Так что наш управляющий Веймин, побагровев от злости, от души на неё наорал. Вечно всем недовольному зануде тоже, кстати, перепало ― кто-то проколол шины его любимого мопеда, оставленного придурком у чёрного входа.

Но самое приятное ждало меня дома: вернувшись в свою конуру, я не поленилась зашить дырку на кимоно Амайи, как следует его отпарив. И, любуясь куклой, радовалась:

«Пусть говорят глупости, что с дураков взять ― ты хорошая подружка, Амайя, а не ведьма. И это оказалось не «демонское» пятно, а просто кусочек грязи на милой щёчке».

Телефон мелодично звякнул, значит, пришло сообщение. Уложив куклу на свою подушку и включив почти не спасавший от духоты вентилятор, я подставила горящее лицо тёплым струям воздуха.

― Вы успешно прошли собеседование. Ждём Вас завтра для завершения…  ― я так и не смогла прочитать радостную весть до конца, заливаясь слезами, и, бросившись на кровать, прижала к себе Амайю, целуя её глянцевые волосы:

― Спасибо, спасибо, подружка! Это же твоя работа, да? Конечно, твоя… Теперь точно всё наладится, и я смогу помочь родителям.

Смеясь, вскочила, какое-то время кружась по комнате, чтобы снова без сил упасть на неразобранную постель. Всё ещё дрожащие пальцы нежно гладили розовое личико куклы:

― Должна тебе кое в чём признаться, малышка: я ведь тоже приложила сегодня руку к «несчастьям» Бию, Жу и Веймина. Совсем чуть-чуть, надо было лишь пролить немного масла в нужном месте и проявить ещё немного смекалки. Знаешь, иногда приходится самим наказывать тех, кто это заслужил, а не ждать от небес «справедливости». Ты согласна?

Узкие щёлочки глаз Амайи на неуловимое мгновение расширились, заполнившись алым сиянием. Кажется, ей понравилось моё признание, или просто от радости я была слегка не в себе...

Обхватив подушку и положив на неё вдруг потяжелевшую голову, сонно прошептала:

― Амайя, можешь сделать ещё кое-что? Пусть начнется тёплый дождь, дома я всегда хорошо засыпала под звуки капель по подоконнику.

Я погружалась в безмятежный сладкий сон, прислушиваясь к музыке ритмично бьющих в окно струй летнего дождя и представляя, как огни неспящего города растворяются в бездонных зрачках загадочной куклы, а её крошечные губы словно живые дрожат в озорной, чуть насмешливой улыбке.

Через боль попытался дотянуться до спрятанного в кошеле пузырька с лечебной настойкой, но что-то в очередной раз помешало это сделать ― значит, Шаманы вступили в бой. Мерзким колдунам удавалось, пусть и временно, туманить разум людей так, что на пустом месте могли почудиться непроходимые леса, реки или бушующий пожар. Как это случилось пару недель назад, когда небольшой отряд «внезапно» очутился среди призрачного бурелома, ломая оружие о несуществующие стволы деревьев и глупо погибая от стрел веселящихся «дикарей». Будь они все прокляты, как и эта бесчеловечная война.

Голова потяжелела настолько, что, казалось, едва держалась на шее, и оставалось только смотреть в голубое небо, почему-то превратившееся сначала в розовато-золотое, а затем и тёмно-синее с пятнами угольной черноты. Похоже, наступила ночь, но то и дело проваливаясь в обморок, я даже не заметил, как это случилось.

Во мраке мелькнуло чьё-то едва различимое лицо, звонкий голос пропел незнакомые слова, и сильный удар сапогом в грудь отправил раненого в забытьё.

В чувство меня привели раздававшиеся невдалеке громкая гортанная речь и жизнерадостный смех. Сквозь приоткрытые ресницы я увидел дощатые стены, солому на полу, деревянное ведро в углу и свои босые ноги в кандалах, соединённых недлинной цепью. Видимо, кто-то прислонил потерявшего сознание пленника к столбу ― спина под тонкой рубашкой прекрасно ощущала грубую шершавость необработанного дерева.

Щёки горели огнём, тело же дрожало от озноба. Через щели в стене сарая пробивались солнечные лучи, значит, уже наступил день. С трудом задрал рубашку ― это движение отняло последние силы ― след от удара ножом был неглубоким, но очень болезненным. Конечно, стоило бы его обработать ― я слишком часто видел, чем заканчивалось небрежное отношение к «пустяковым» ранам.

Меня накрыло волной отчаяния:

«Плен… Допустим, сразу не казнят ― так замучают или повесят, содрав кожу. Даже если и оставят в живых ― наверняка продадут в рабство. Слышал, что у «дикарей» так принято. Но, скорее всего, умру от загноившейся раны. Помоги мне чудо, как же не хочется к Создателю, а вот от глотка воды я бы не отказался…»

Зажмурившись, чтобы не видеть весь этот кошмар, попытался отвлечься от невесёлых мыслей, но перед глазами снова и снова всплывали отвратительные картины вчерашнего дня. Светлеющее на востоке небо, невидимый ветер, раскачивающий вершины огромных сосен, кружащие в вышине чёрные злобные птицы. И я, лежащий на спине с раскинутыми в стороны руками… Руками, испачканными в крови, уставшими от устроенной отрядом бойни.

Это было ужасно. Нам было приказано выгнать жителей посёлка из домов. Там оставались только беззащитные женщины и дети, и когда сержант нацелил меч на двух плачущих, стоявших в обнимку ребятишек, не выдержав, я выбил оружие из его руки.

Мне никогда не забыть неподдельного изумления в его взгляде ― Мартин и в самом деле не понимал, почему отважный Иштван, его приятель и собутыльник, сделал это. Но я так и не успел объяснить ему причину своего странного поступка, потому что на нас обрушился град стрел.

Наверное, «дикари» вернулись с охоты, а может, они никуда и не уходили, и это была всего лишь ловушка. Времени на раздумья не оставалось. Последнее, что я запомнил, было как, увидев падавшего на землю утыканного стрелами сержанта, подтолкнул перепуганных детей к дому, из которого их выгнали вместе с простоволосой матерью в разорванном платье. И, стараясь не думать о том, что с ней сделали «братья по оружию», бросился в бой.

На этот раз вылазка в тыл противника явно не удалась: рядом один за одним падали солдаты Империи, а я ничем не мог им помочь, отчаянно отбивая атаки обнажённых по пояс, покрытых татуировками мужчин со страшными масками на лицах. Отряд перебили очень быстро, потому что расслабившихся идиотов легко убивать. Верный Рыжик вынес меня в лес, но, споткнувшись, выбросил раненого седока из седла, скрывшись в густом сплетении ветвей.

Бежать пришлось из последних сил, пока в лёгких не кончился воздух, и я оказался на земле среди высоких и ужасно колючих стеблей незнакомой травы. Трудно сказать, сколько прошло времени ― сознание то покидало, то ненадолго возвращалось, наверное, чтобы поиздеваться над обессиленным человеком. Так чьё же лицо мне привиделось перед тем, как сапог из мягкой кожи безжалостно отправил раненого бойца во тьму?

Это был совсем ещё юный воин с красивыми, немного хищными чертами. Удивительно, но на нём не было маски. Что могло означать только одно ― он взял имперца в плен, сделав его рабом, а перед рабами можно было не скрывать лица.

Что-то было не так в этом насмешливом прищуренном взгляде синих глаз. Помню, как перекинутые вперёд чёрные косы коснулись носа пленника, щекоча кожу, и я, невольно чихнув, застонал. Победитель засмеялся так весело, что на его щеках появились симпатичные маленькие ямочки.

Святые заступники!  Не может быть ― неужели в плен меня взяла девушка? Вот так позор… Хотя, кто об этом узнает? Из отряда, похоже, выжил я один, а о побеге отсюда можно было и не мечтать. За прошедшие годы лишь единицам удавалось покинуть лагерь «дикарей», да и то это были Высокородные офицеры. А кто я ― сын аптекаря из маленького городишки, название которого затерялось на карте Великой Империи Избранных. За меня никто не заплатит выкуп.

Дверь открылась без скрипа, но я повернул голову, мгновенно открыв глаза. Кажется, это была та самая девчонка, только теперь на ней не было кожаного доспеха, лишь платье, напоминавшее простую, украшенную вышивкой рубаху. Узкая лента перехватывала высокий лоб, точёные скулы, тёмно-голубые глаза и чистая кожа без уродливых шрамов, о которых болтали в отряде. Она могла стать красавицей и в Империи, если бы не слишком смуглая кожа и настороженный взгляд хищной кошки.

Хлыст, подобный тем, которым погоняют быков, был крепко зажат в казавшейся хрупкой руке, но моё внимание приковал большой охотничий нож за поясом. То, что девчонка прекрасно умела с ним управляться, сомневаться не приходилось.

Голос у неё оказался на удивление резким. Сердито посмотрев, она попыталась что-то сказать на нашем языке, но я так ничего и не разобрал, кроме слова «раб». Наверное, «Хозяйка» ожидала от меня какой-то реакции и, не получив её, начала быстро ходить по сараю, недовольно кусая ноготь.

Время от времени девушка вдруг замирала, словно безуспешно пытаясь что-то вспомнить, и неудача приводила её в ярость. Именно в такой момент она вдруг раскричалась на своём наречии ― мгновенно развернувшийся хлыст прочертил дугу в воздухе, оставив на груди пленника тонкую кровоточащую полосу.

Побледнев, сердитая воительница крикнула кому-то:

―  Айри! ― и ушла, покраснев, мне даже показалось, будто она стыдится того, что сделала. Хотя, это вряд ли… В сарай вошла невысокая хрупкая девочка в простом платье. Её длинные волосы тоже были заплетены в две чёрные косы, но измазаны жидкой глиной. Хорошенькое личико замарашки портили тёмные разводы грязи и прилипшие к коже травинки.

Но глаза у девочки были удивительные ― большие и синие, в обрамлении длинных чёрных ресниц. Маленькая служанка ― скорее всего, рабыня, сгибалась под тяжестью деревянного ведра, наполненного прозрачной водой. При виде этого богатства у пленника потемнело в глазах, и я отчаянно рванулся вперёд, но цепь не отпускала больше, чем на два шага.

Та, которую победительница назвала Айри, подвинула ведро поближе, протянув глиняную кружку. Пока я жадно пил, она развязала принесённый с собой узелок, достав горшочек, из которого изумительно пахло мясом. Моя дрожащая рука тут же потянулась к еде. Айри поставила горшок на пол и, присев на корточки, с любопытством смотрела, как я жадно ем, неожиданно сказав:

― Не торопись, а то желудок не выдержит ― вернёт всё назад. И умойся, не жалей воды, я потом ещё принесу. Наелся? Тогда быстро задирай рубаху, надо смазать твою рану, пока не загноилась.

Я чуть не подавился:

― Откуда ты знаешь наш язык и… про рану?

Маленькая рабыня тяжело вздохнула, так и не поднимая глаз:

― Я выросла в Империи в семье богатого торговца, меня до сих пор не продали, потому что ждут выкуп. Отец почему-то не отвечает на письмо, может, его уже и в живых-то нет.

Сочувственно кивнув, вернул пустой горшочек:

― Спасибо, Айри, ―  и, покорно задрав рубаху, равнодушно наблюдал, как тоненькие пальчики осторожно смазывают рану густой тягучей мазью.

Боль почти сразу ушла, и, обрадованный, с улыбкой сказал своей чумазой спасительнице:

― Айри, почему бы и тебе не умыться?

Она резко повернулась, и я вздрогнул от её дрожащего голоса:

― Не могу, Хозяйка не разрешает…  ― девочка быстро ушла, оставив меня с чувством вины перед этим несчастным ребёнком.

― И кто тянул дурака за язык? Это чертова Хозяйка так издевается над ней. Но однажды она потеряет контроль ― я выхвачу нож…  А потом? Что можно сделать с цепями на шее и ногах? Найти бы гвоздь или иголку.

Поиски в сырой соломе ничего не дали, и я потихоньку сполз на спину, прислушиваясь к затихающей боли в боку:

«Да ты настоящая волшебница, Айри, даже озноб прошёл ― ни одна из мазей отца не смогла бы так быстро справиться с открытой раной. Или дело в чём-то другом?»

Напавшая вдруг сонливость стала настоящим подарком для измученного тела и не менее несчастного разума ― во сне я видел себя ребёнком, радостно бегавшим за разноцветными стрекозами на лугу, а мама смеялась над моими прыжками и звала обедать почему-то нежным голоском Айри:

― Просыпайся, скоро наступят сумерки, я принесла тебе вкусной каши и молока…

Кто-то осторожно тряс меня за плечо, и, недовольно открыв глаза, увидел перед собой смущённую улыбку Айри на сияющим чистотой лице. Рядом стояла широкая плошка с горящими сухими ветками, и небольшой огонь освещал сарай мягким, золотистым светом. Зевая, протёр рукавом заспанные глаза:

― А ты настоящая красавица, моя спасительница, жаль, что свои чудесные косы не отмыла ― они, наверняка, лучше, чем у твоей сердитой Хозяйки. Признавайся, что подмешала в еду? Я не только выспался, но и проклятая рана перестала «дёргать».

Девчонка засмеялась, сверкая белоснежными зубами:

― Догадался? Эти травы используют воины племени, чтобы быстро поправиться после тяжёлой болезни. Утащила немного у Иоки, это она взяла тебя в плен, и, знаешь, ты ей очень понравился, раз до сих пор ещё жив, ― улыбка тут же пропала с её милого личика. Айри поставила на пол миску с кашей и кувшин молока.

― Спасибо, это она велела покормить меня? ― я принялся быстро уничтожать принесённую еду под лукавым взглядом девушки:

― Нет, ей сейчас не до тебя, все готовятся к приезду Шамана…

От такой новости я чуть не подавился. В прохладном воздухе сарая спина мгновенно взмокла:

― Серьёзно? И когда…

― Завтра, ― Айри как-то слишком поспешно отобрала пустую миску, терпеливо ожидая, пока я медленно глотал тёплое сладкое молоко, слизывая жирные капли с разбитых губ, ― он будет тебя допрашивать. Не пытайся ему лгать ― поверь, Шамана невозможно обмануть. Кстати, как тебя зовут?

Я растерянно смотрел в любопытные глаза девушки, не сразу сообразив, о чём она говорит:

― Прости, ты меня немного напугала ― у нас о ваших колдунах говорят разное и, поверь, не самое хорошее. Я ― Иштван, сын аптекаря из Эрда ― это такой маленький город на юге Империи. Слушай, Айри, а Шаман правда такой страшный?

Она грустно вздохнула:

― Смотря для кого… Для тех, кто напал на беззащитное поселение, убивая и мучая женщин и детей, он несёт смерть. Ты ведь не участвовал в нападении, да, Иштван? ― в последних словах девушки не было уверенности, словно она уже обо всём догадалась.

Виновато опустил голову, и Айри испуганно охнула:

― Значит, права была Иоки ― ты один из них… Почему не солгал, не сказал, что оказался там случайно?

― Зачем мне тебя обманывать? Я ― воин, но никогда не обижал слабых, и в этой деревне тоже. Клянусь жизнью…

Казалось, она задумалась, сжимая и разжимая маленькие кулачки, чуть повернув голову набок, и, наконец, кивнула:

― Верю, Иштван. Хотя Иоки говорит, что все «чужаки» лжецы и притворщики.

Пожал плечами:

― Иоки, Иоки… Думаешь, ей самой стоит верить? Все люди разные. Что со мной сделают, Айри?

Изменившись в лице, девушка встала и отвернулась, теребя пальцами платье.  Слова слетали с её губ, шелестя, как опавшая листва под ногой:

― Скорее всего, принесут в жертву ― соберут всё племя и под особенные песни перережут вены на руках и ногах, чтобы кровь «чужака» впиталась в священную землю, а потом сбросят тело в каньон. Больно не будет, Шаман даст тебе выпить напиток, и просто уснёшь. Страшно?

Я не стал отпираться:

― Ещё бы, но дело не в этом ― не хочу умирать, как жертвенная овца.

Айри развернулась, присев на корточки, снова с любопытством уставившись на пленника огромными глазищами:

― А как бы ты хотел перейти в мир духов? ― это так странно прозвучало из уст почти ребёнка, что мне стало не по себе:

― Как? От меча противника или стрелы в бою.

Девушка расстроенно вздохнула, стукнув кулачком по коленке:

― Никто не будет драться с пленником, это запрещено.

Немного поколебавшись, я всё-таки рискнул спросить странную собеседницу:

― Можешь достать гвоздь или что-то похожее?

Вскочив на ноги, она попятилась, ахнув:

― Хочешь сбежать? Сумасшедший…

С удивлением наблюдал, как Айри металась по сараю, кусая губы, и наконец, схватив пустую посуду, подошла к двери. Слова прозвучали так сухо и расстроенно, словно пленник Иштван только что допустил большую ошибку:

― Приду, когда совсем стемнеет, и сама сниму цепи. Жди…

Я сидел, растирая виски, и не знал, радоваться ли такому повороту или, напротив, готовиться к худшему. Хотя, как ни крути, всё равно был обречён: стать рабом или умереть от ножа Шамана ― тот ещё выбор.

Чем ближе подбиралась ночь, тем холоднее становилось на улице и тяжелее у меня на душе. Прошла последняя перекличка часовых, и звуки в посёлке окончательно растворились в ночном безмолвии, даже собаки умолкли, прекратив свой истошный перебрёх. Дверь открылась так неслышно, что я догадался о возвращении Айри только по лёгкому аромату луговых цветов.

Она подошла и, раздув огонь в плошке, сказала:

― Закрой глаза, не хочу, чтобы ты видел, как я буду открывать замок.

Послушно зажмурился:

― Айри, откуда у вас цепи, да ещё кандалы? Это так странно…

Девчонка усмехнулась:

― Кое-кто из наших воинов принёс их с собой как трофей ― так, кажется, это называется? ― и это случайное ― «наших» ―  напомнило расслабившемуся дураку, что я среди врагов. А ещё показалось, что Айри знает гораздо больше, но ловко скрывает, только притворяясь простушкой, и это настораживало.

Замок щёлкнул, и я растёр руки, пристально вглядываясь в серьёзное лицо девушки, только сейчас заметив, что её чистые косы сияют в свете огня. Но спрашивать не стал, она сама как-то поспешно пояснила:

― Приезд Шамана ― большой праздник в племени, Иоки велела вымыться…

Сделав вид, что поверил, спросил:

― Что дальше?

Айри встала, сунув мне в руку небольшой факел, и, пряча, как показалось в этом сумраке, покрасневшее лицо, пробормотала:

― Я покажу дорогу к лесу, там и зажжёшь факел, тропинка сама выведет тебя в безопасное место. Луна сегодня яркая, не заблудишься. У большого раздвоенного дерева повернёшь направо и по сухой балке пойдёшь к своим.

Кивнул, чувствуя, что она многого не договаривает. Мы двигались по спящему посёлку, но ни одна собака не подала голос, и это было подозрительно. Патруль тоже нас не заметил, и когда мы почти добрались до края леса, я, взяв у Айрин огниво, зажёг неяркий факел:

― Вот и пришли… Скажи честно, Айри, ты же выдашь меня, верно? Зачем тогда было затевать эту суету с побегом, твоя Хозяйка так развлекается, что ли?

Я поднёс пламя к её лицу и был потрясён отчаянием в глазах, хотя голос девушки звучал холодно и отстранённо:

― Ты не поймёшь, Иштван, нельзя обмануть Шамана. Да, погоня будет, но сам же хотел «погибнуть от руки врага» ― это твои слова. Я дам тебе время, беги и постарайся уйти как можно дальше… Это всё, что в моих силах.

Повернувшись, сначала пошёл неторопливым шагом, но как только деревья сомкнулись за спиной, помчался со всех ног, подсвечивая тропинку:

«Ну же, вспомни, Иштван ― когда-то лучше тебя никто из ребят не бегал, я должен успеть. Надеюсь, она сдержит слово и даст достаточно времени...»

Стук копыт догнал меня, когда большая часть пути осталась позади. Громкие крики на чужом языке и дружный свист промчавшихся над головой стрел заставили остановиться, повернувшись к противнику. Несколько всадников с усмешкой разглядывали беглеца, и среди них я без труда узнал мрачную Иоки ― стрела её натянутого лука целилась неблагодарному пленнику в сердце.

Догонявшие расступились, пропуская вперёд девушку-воина в кожаной броне. Её большие синие глаза смотрели спокойно и холодно, длинные косы падали на небольшую, тяжело дышавшую грудь, серьги в ушах всё ещё покачивались после быстрой скачки. Она дала знак, и, поклонившись, спутники отъехали назад, оставив нас с Айри наедине:

― А ты хорошо бегаешь, Иштван, ― засмеялась она, но это был очень грустный смех.

Измотанный, я прислонился спиной к дереву, чувствуя, как дрожат от усталости ноги и выпрыгивает из груди взбешённое сердце:

― Зачем было ломать комедию, Айри? ― и я добавил пару оскорбительных словечек, надеясь, что она сразу выпустит стрелу из уже натянутого лука, прекратив мои мучения.

Но девушка даже бровью не повела, проверяя пальцем тетиву:

― Дочь Шамана не может подвести своё племя, Иштван. Я просто пыталась понять человека, пришедшего на нашу землю, чтобы убивать. Ты, правда, мне очень понравился, ― её голос задрожал, но она взяла себя в руки, ― поэтому я выполню твоё последнее желание ― умереть от руки врага.

Поднял голову, вглядываясь в её лицо ― при свете луны прекрасные синие глаза сияли. Нет, это были непролитые слёзы продолжавшей говорить гордячки:

― Беги, я выстрелю, и ты быстро умрёшь, но если промахнусь ― можешь идти к своим, никто не станет тебя преследовать.

Сзади раздался смех, и грубый голос Иоки выкрикнул, страшно коверкая слова:

― Наша Госпожа ещё ни разу в жизни не промахнулась. Готовься к смерти, чужак!

Я кивнул, и прежде чем в последний раз пробежаться по траве, сказал:

― Спасибо, Айри. И что бы там ни было, я ещё не встречал такой потрясающей девчонки, как ты.

Смех сзади стих, и, услышав, как скрипит натянутая тетива, я неторопливо пошёл вперёд, потому что силы внезапно кончились.

Стрела взвизгнула совсем рядом, оцарапав ухо, и после взорвавшего мир весёлого хохота перестук копыт начал удаляться, постепенно сменяясь оглушающей тишиной. Я прошёл несколько шагов вперёд и, уткнувшись головой в шершавую кору дерева, заплакал. Рука била этот ни в чём не повинный ствол, пока не наткнулась на ту самую стрелу.

Поднял голову и, вытирая слёзы, вырвал её из дерева, бросив к своим ногам. У корней лежал кожаный мешок, в котором были аккуратно сложены завёрнутые в тряпочку пирожки, лепёшки и сыр, большая глиняная бутыль, полная чистейшей воды. Рядом с мешком нашёлся мой меч в ножнах. Не веря себе, я как последний дурак смеялся и, хватаясь за голову, благодарил судьбу за спасение. Хотя стоило бы благодарить кое-кого другого.

У соседнего дерева, фыркая, нетерпеливо переминался с ноги на ногу Рыжик. Обнял его за шею и, прицепив сумку к седлу, дрожащей рукой развернул привязанный к гриве каурого клочок бумаги. Там крупным детским почерком с кучей ошибок было накарябано:

― Прости меня, Иштван, и будь счастлив. Возвращайся домой…

Зачем-то уткнулся носом в этот маленький клочок бумаги и, спрятав его на груди под разорванной курткой, вскочил, вернее, охая, как старый дед, взобрался в седло.

Утреннее солнце ласкало щёки, когда я смотрел на раскинувшийся вдали лагерь Избранных:

«И как объяснить командиру, почему я один из отряда остался в живых? Никто ведь не поверит ― сначала замучают допросами, а потом добьют пытками. Болтаться тебе, Иштван, на дереве с петлёй на шее… Нет, Рыжик, сейчас твой хозяин для всех мёртв, так не будем никого разочаровывать. Говорят, на Втором Континенте принимают всех, кто не боится работы. Давай рискнём, дружок, и будь что будет…»

P.S. Рассказ входит в цикл "Мир Избранных".

Похоже, сегодня Сэм был в «хорошем» настроении. Он ухмылялся, листая «зарисовки» Кларенса со стен:

― Забавно, но неужели ты на полном серьёзе пытался расшифровать эту бессмыслицу? Фу, Дасти, как глупо. Сам же увлекался изучением языков ― между прочим, это ― моя заслуга, маленький племянник во всём подражал дяде. Если внимательно присмотреться, легко заметить, что здесь собраны разные земные языки, я просто разбил одни и те же слова на части и перемешал их, так интереснее, согласись?

Он снова засмеялся, а я почувствовал, что заливаюсь краской ― так вот что казалось таким знакомым:

― Паршивый из тебя учёный, Дасти Родж ― не увидел очевидного...

Сам не знаю, зачем спросил:

― Бессмыслица, говоришь? А как же напоминания о смерти? Признайся, это было сделано для Лурка? ― и тут внезапно голова взорвалась от простой мысли, ― боже...  Похоже, я действительно отупел ― ты же не можешь быть моим дядей, ведь попал в этот мир подростком!  Шеф рассказал свою историю, и нет причин ему не верить. Ты гнусный обманщик, Сэм Попс.

Сильнейшая пощёчина не позволила закончить гневное обвинение, и, потирая горевшую щёку, я слизывал капли крови из разбитой губы. Взбешённый Сэм навис надо мной, схватив за воротник плаща и стиснув его так, что с дыханием у Дасти Роджа возникли большие проблемы.

― Никогда не смей так говорить, болван! Не будь ты «забывчивым» сыном Генри, моего любимого брата, давно присоединился к идиотам из «Клуба любителей мистики». Понял? Тогда кивни... Вот так-то, малыш, включи мозги, прежде чем бросаться такими обвинениями.

Он отпустил воротник, сев напротив и скрутив блокнот Кларенса в трубку, пока я радовался каждому новому глотку воздуха. «Дядя» уже не смеялся, и его правое веко подёргивалось, словно пытаясь подмигнуть.

― То, что я намного моложе твоего отца, Дасти, не отменяет того факта, что ты мой племянник. На каникулах Генри постоянно приглашал братишку к себе, и мы с тобой отлично ладили. Можно сказать, дружили. Потом он привёл «младшего» в проект ― команде был нужен талантливый лингвист, и стало не до игр...

Сэм посмотрел на моё вытянувшееся лицо и снова засмеялся, но теперь это был грустный смех:

― Выходит, наш Дасти не знал, что отец стоял у истоков проекта? Думал, наивный, что тебя, молокососа, сразу после окончания университета взяли в засекреченную программу за красивые глаза? Так не бывает.

Он замолчал, но, наплевав на опасность, я не выдержал, почти закричав:

― Не молчи, рассказывай! Что тогда случилось...

Похоже, теперь Сэму было не до смеха:

― Что случилось? Никто этого не знает: произошёл программный сбой, и все, кто находились в зале, погибли, в том числе и твой отец. Хочешь спросить, откуда мне это известно? Я видел, как взрывом им отрывало головы и другие части тела. Их не стало, а тринадцатилетнего подростка забросило сюда. Разумеется, не без последствий, прежде всего для мозга. Знаешь, Дасти, когда меня накрывает боль, я делаю ужасные вещи. И последнее время это происходит всё чаще и чаще.

Он совсем как я потёр виски, скривившись в ухмылке:

― Больше ты ничего не услышишь, во всяком случае, пока не поможешь нам обоим выбраться из этой западни. Хотя на один вопрос отвечу ― да, это я писал Томми Лурку «предупреждения» и другие глупости... Не потому что хотел напугать, просто соскучился ― этот мальчишка так напоминал тебя. Всё, Дасти, хватит сентиментальных воспоминаний. Теперь будешь делать то, что я скажу ― у нас слишком мало времени. Одна Святейшая сволочь хочет... Впрочем, это уже не твоего ума дело.

Он выглянул в маленькое окошко, поморщившись:

― Проклятая погода. Застёгивай плащ и вылезай из коляски, впереди долгий путь в горы. И предупреждаю только один раз ― попробуешь своевольничать, будешь иметь дело не с Сэмюэлем Роджем, а Сэмом Попсом. Этот тип не знает жалости. Понял? Тогда кивни. Вот и молодец...

Потрясённый его словами об отце и созданном им проекте, я на какое-то время полностью потерял интерес к происходящему: послушно натянул на голову капюшон плаща и вылез из коляски. Сэм сунул мне в руку какой-то мешок, и, перекинув его через плечо, Дасти Родж побрёл по каменистой дороге, привязанный к своему похитителю крепкой верёвкой.

― Это чтобы не потеряться в тумане, ― сказал он, затягивая узел на поясе, ― если по дурости попытаешься сбежать, считай, подпишешь себе смертный приговор. Очень скоро мы подойдём к горам, а там полно дикого зверья и ловушек, вроде расщелин и крутых оврагов. Да и «лихие людишки» встречаются, самострел же есть только у твоего дядюшки. Так что постарайся не отставать...

Я тогда промолчал, сосредоточившись на дороге, хорошо запомнив его слова об излишнем любопытстве. Тем более, что туман стоял такой, что в двух шагах уже ничего не было видно, а не прекращавшийся дождь грозил превратить дорогу в скользящий под ногами грязевой каток.

Только за первый час пути я умудрился свалиться не менее десяти раз, наставив себе синяков и шишек на год вперёд. Сэм каждый раз терпеливо помогал подняться, и когда, не выдержав, я всё же решился пожаловаться:

― Такими темпами тебе скоро придётся тащить меня на себе... ― ответил:

― Потерпи, минут через десять выйдем к хижине. Там согреемся и отдохнём. А главное, пересядем на лошадей ― с ними будет легче двигаться дальше. К тому же, по приметам дождь скоро прекратится, правда, туман это не разгонит, но я смогу ориентироваться и в этом «молоке». Один следопыт научил ― почти год жил здесь в лесу вмести со стариком Родни. Хороший был человек...

Было так странно слышать от него похвалу, что, забыв об осторожности, невольно хмыкнул:

― И что же случилось с «хорошим человеком»?

Его рука мгновенно оказалась на горле «племянника», чувствительно его сдавив:

― Не забывайся, Дасти ― лучше не дразнить ядовитую змею. А меня ― тем более... ― он отпустил горло, и я закашлялся, ― старика подстрелили браконьеры. Похоронил Родни за хижиной, а потом догнал этих «бедолаг» ― выследил, как учил старикан. Не хочешь спросить, что с ними стало?

Я отрицательно покачал головой, и Сэм тихо засмеялся, так что и без того продрогшее тело покрылось сотней мурашек:

― И правильно, одно скажу ― им было очень больно...

Небольшой домик вырос, казалось, прямо из тумана, и когда Сэм открыл дверь, подтолкнув похищенного племянника внутрь, я чуть не задохнулся от волны исходящего от небольшой печки тепла и заполнявшего всё вокруг аромата горячей похлёбки.

Вода стекала с плаща на пол, и вышедший нам навстречу парень с изуродованным лицом крикнул мне, чувствительно ударив в плечо:

― Сколько же от тебя грязи, зараза. Живо разувайся и снимай плащ ― я их посушу, а ты пока вытри пол, ― он бесцеремонно сунул в руку тряпку, и руководитель расследования, младший сыщик, так его раз так, Дасти Родж, покорно встал на колени, вытирая натёкшие лужи.

Сэм ничего на это не сказал, сразу пройдя к очагу, по-хозяйски наливая суп в самую большую миску. После чего застучал ложкой так, что у нас с Ленни одновременно заурчало в животах.

Мы сели за стол, только когда похититель наелся, кивнув нам:

― Ешьте оба, потом, придурок, покажи господину сыщику его кровать ― пусть «неженка» немного отдохнёт, а нам с тобой надо поговорить. И вот что, будь с Дасти повежливее, а то получишь взбучку.

После самой вкусной в жизни грибной похлёбки я лёг на покрытую шкурами лавку и, закутавшись в одну из них, сразу же уснул.

*  *  *

Тело затекло, словно я пролежал в одной позе несколько дней, и хотелось только одного ― потянуться, размяв словно окаменевшие мышцы, но ни с первого, ни с десятого раза сделать этого не удалось. С трудом приоткрыл щёлки глаз, стараясь не подавать вида, что проснулся, осторожно рассматривая окруживших меня людей в белых халатах.

Их лица были смутно знакомы: вот старенький доктор из городской лечебницы, а это Дин Крайниц с серьёзным лицом, рядом с ним напряжённый как струна Дарси. У него бледное и несчастное лицо, и я еле сдержался, чтобы не крикнуть:

― Посмотри на меня, Бенни!

Чужие голоса звучали глухо и искажённо, как в старом, хриплом микрофоне:

― Когда же он очнётся? Выводите его из комы, давно пора! ― это, несомненно, был Дарси.

Кто-то ему ответил:

― Ещё рано, он должен справиться сам.

Веки невыносимо чесались, и, не в силах это терпеть, я на мгновение прикрыл глаза. А когда снова увидел раздражавший ресницы свет, лица стоявших в комнате людей изменились. Теперь вокруг были одни занятые разговорами незнакомцы, и только Дарси продолжал с тревогой всматриваться в лучшего друга...

Где-то далеко раздался грохот, и начинавший лысеть молодой мужчина, запинаясь, пробормотал:

― Кажется, они прорвались, что нам делать?

Властный голос взорвал мне мозг:

― Отключите его от аппарата, он не должен попасть в чужие руки.

Дарси крикнул:

― Не позволю!

И тот же голос отдал приказ:

― Убейте обоих...

Я слышал звуки недолгой борьбы. Чьи-то сильные руки, подхватив моё неподвижное тело, отнесли его к большому экрану, пока Бен с пунцовыми пятнами на щеках, шепча:

― Держись Дасти, сейчас, сейчас, ― чертил на прозрачной поверхности те самые знаки, что «чужак» не раз видел на стенах другого мира. Экран быстро заполнился страшной тьмой, мгновенно затянувшей меня внутрь. Не в силах даже пошевелить застывшими губами, я всё равно пытался кричать, вспоминая, как после автоматной очереди по лицу друга потекли алые струи...

В груди почему-то стало горячо и больно, сознание ушло, чтобы через мгновение вернуться, «обрадовав» новой ситуацией. Теперь я двигался по сугробам в темноте «перехода». Впереди был Сэм, он снова, как в том сне, протягивал руку, но на этот раз не сумев дотянуться, с криком упал в снег, и метель тут же замела его искажённое страхом лицо.

Мне было хорошо слышно тяжелое дыхание догнавшего нас монстра, но, не в состоянии больше двигаться, Дасти Родж просто опустился в сугроб, приняв неизбежное. Кажется, я плакал, когда чудовище смотрело на безвольную жертву грустными глазами Бена Дарси...

*  *  *

Лёгкая пощёчина вернула «сновидца» к жизни. Надо мной склонилось равнодушное лицо Сэма:

― Отдохнул? А теперь быстро поднимайся, нам пора в путь, итак потеряли слишком много времени ― из-за неожиданного снегопада пришлось ночевать в доме.

Но, потрясённый сном, я был не в силах ни отвечать, ни двигаться.  Сэм чертыхнулся, больно ударив племянника кулаком в бок:

― Эй, Ленни! Займись этим рохлей: накорми и одень, и чтоб через пять минут оба были во дворе. Не то пожалеете...

Он выглянул в маленькое окно, бормоча себе под нос, пока мальчишка с памятным ожогом на щеке помогал мне встать:

― Как назло столько снега. Надо успеть до утра, ― и, накинув на себя лохматую шубу, вышел из дома.

Ленни всунул пленнику в руку миску с горячей кашей, приставив нож к горлу и шипя не хуже змеи:

― Быстро ешь, зараза! Я не хочу сдохнуть от руки этого мерзавца, когда до возвращения домой осталось всего ничего. Поищу пока тебе куртку старика и тёплые носки. На улице холодно, в этом своём плаще ты уже через час околеешь.

Пришлось давиться пресным варевом, запивая отваром из ягод ― в теле после ночных кошмаров совсем не осталось сил, к тому же меня колотил неслабый озноб. Похоже, вчерашнее приключение под ледяным дождём не прошло даром. Но сейчас младшего сыщика волновало другое:

― Что это было ― хорошо забытое прошлое? Нет, ведь Дарси жив, во всяком случае, очень на это надеюсь. Неужели будущее? Не будь придурком, Родж, ты же не веришь в мистическую чепуху ― это просто кошмар, обычный кошмар...

Натянув на себя старую куртку на меху и не успевшие до конца высохнуть сапоги, я вышел во двор за не перестававшим ворчать Ленни:

― Не вздумай ему противоречить, идиот, думаешь, я не узнал того, по чьей милости теперь всю жизнь обречён ходить с этим уродством? Вот вернёмся домой, за всё с тобой посчитаюсь.

Это переполнило чашу терпения:

― Заткнись, маленький негодяй! О каком возвращении ты всё время твердишь? Через «переход» могут пройти только двое, а нас, как видишь, немного больше. И к тому же, я не знаю, на что рассчитывает Попс, потому что не помню, как активировать проклятый «мост между мирами»... Так что, скорее всего, он нас обоих оставит в горах, возможно, даже без ненужных трупам конечностей.

Глядя, как Ленни побледнел, я пожалел о своей несдержанности, но, как говорится, сделанного не воротишь. Сам виноват, не надо было изображать из себя крутого ― видел же, как он рыдал в монастырской келье.

― Чёрт, чёрт... И что прикопался к мальчишке? Ему итак в жизни досталось.

Сэм посадил меня на лошадь впереди себя, и мы отправились по только ему одному известному пути. Когда стемнело, я не просто слез, а сполз в снег, поклявшись себе, что, если выживу, никогда больше добровольно не поеду верхом ― так всё болело. Глядя на кислую физиономию «племянника», Ленни злорадно ухмылялся, а похититель, дав страдальцу обезболивающую мазь, бросил в подельника тяжёлой веткой. И попал...

Ночь провели у костра, безуспешно пытаясь дремать, и только когда забрезжили первый свет, я решился спросить:

― Сколько нам ещё ехать?

Сэм Попс посмотрел как-то задумчиво:

― Мы уже на месте. Видишь то дерево? Только там можно открыть «переход», и сделать это необходимо до того, как солнце полностью взойдёт над горизонтом. У тебя примерно час, племянник. Иначе вы оба умрёте, а я уеду как можно дальше отсюда и попробую скрыться от тех, кто идёт по нашему следу.

Охнул:

― Нас преследуют? ― он кивнул, вытащив большой нож из чехла на поясе и в мгновение ока приставив его к горлу Ленни:

― Давай, Дасти, вспоминай ― ты же добрый малый и не желаешь смерти этому негоднику.

Конечно, я понимал, что рано или поздно этот момент настанет, но всё равно не был готов, еле выдавив из себя:

― Ты же прекрасно знаешь, что я ничего не помню...

Сэм удивлённо, совсем как Лурк, взметнул брови вверх, прочертив тонкую полосу на нежной коже уже покорно зажмурившегося Ленни. Нервы не выдержали ― меня вдруг страшно взбесили и его фиглярство, и странная покорность «жертвы». Поэтому, крикнув:

― Оставь его, сволочь, это ничего не изменит! ― скинул с себя куртку, в отчаянии бросив её в лицо негодяя. Тело непроизвольно наклонилось вперёд, и из кармана камзола прямо в снег выкатился жёлто-полосатый камень, о котором со всей этой кутерьмой я совсем забыл.

Сэм тут же отпустил бледного как смерть мальчишку, схватив камень. Его смех не был ни зловещим, ни весёлым ― скорее уж ироничным:

― Вот же он, Дасти, тот самый активатор «перехода». Ах, паршивец, решил скрыть такую вещь от дядюшки? Слышал, ты сам его разработал, дурачок, ― неожиданно он крепко меня обнял, прошептав в ухо:

― Прости, что был так суров, но надо же было подтолкнуть твою память.

Еле пошевелил помертвевшими губами:

― Это не помогло.

― Помогло, раз чип нашёлся, ― в тот момент я не видел его лица, но живо представил, как он нахально усмехается.

Озноб усилился, но мне было уже всё равно:

― Какой ещё «активатор перехода»? Эта дрянь впрыскивала что-то под кожу...

Сэм посмотрел на полосатый «камень» с интересом:

― Надо же, может, он брал пробу крови или вводил особое вещество, готовя к переходу. Тебе виднее, племянничек, ты же у нас в папочку ― учёный. В таких вещах не разбираюсь.

Теперь уже я насмешливо скривил губы:

― Да неужели? Если ты переместился сюда, когда я только пошёл в школу, откуда узнал про «активатор» и мои успехи в науке? Кто тебе рассказал ― Настоятель?

Внезапно «дядюшка» схватил племянника за голову, и вдруг показалось, что сейчас он проведёт ножом роковую черту на шее, ведь в безумных глазах клубилась сама тьма. Но Сэм просто прижал полосатый камень к моему лбу, заставив почувствовать, как множество маленьких острых лапок впиваются в кожу.

Я вздрогнул, и в памяти мгновенно всплыли забытые слова: они путались, наслаиваясь друг на друга и пробуждая воспоминания. Без сомнения, это был мой собственный, вот-вот готовый сорваться на крик голос, пытавшийся кому-то возражать:

― Нейрочип ещё не прошёл все испытания, он опасен, требуется доработка. Последствия могут быть непредсказуемы, возможна частичная или даже полная потеря памяти. Не исключены необратимые повреждения мозга. Опомнитесь...

Возмущённые этими словами голоса внезапно смолкли, и я посмотрел туда, где у соседнего дерева уже клубилась тьма «перехода». Сэм стоял рядом с ней, обнимая за плечи довольно улыбавшегося Ленни, и, махнув рукой, шагнул в быстро схлопнувшуюся пространственную дыру, так и не услышав моего произнесённого сквозь слёзы пожелания:

― Значит, снова разыграли спектакль для дурачка-Дасти. Зря радуетесь, сволочи, настоящий Монстр уже поджидает обоих там. Вам ни за что не покинуть эту тьму.

Костёр радостно потрескивал, разбрасывая навстречу рассвету свои золотые искры. Я без сил лежал в снегу, глядя в розовеющее небо, крепко сжимая в руке жёлто-полосатый камень, и, кажется, видел свой последний в этой жизни сон.

Было очень холодно, нежаркое солнце слепило мокрые от слёз глаза. Не в силах подняться, я прислушивался к скрипу снега под тяжёлыми шагами, думая:

― Это конец, монстр всё-таки догнал тебя, неудачник...

Совсем рядом раздался радостный крик Остина:

― Ребята, все сюда ― Дасти нужна помощь!

Вслед за этим послышался топот вязнувших в снегу ног ― друзья обступили меня, что-то крича, толстяк сорвал с себя тёплый плащ, а Лурк ― зимнее пальто, чтобы закрыть от холода замерзающее тело.

Не веря себе, я бормотал:

― Это же сон, да?

На что бросившийся на шею Юджин рассмеялся:

― Даже не мечтай!

Налетевший как ураган Пит отогнал всех, крича и размахивая длинными словно жерди руками:

― Оболтусы! Не мешайте главному «спецу», чтобы это ни значило, снова вытаскивать Дасти с того света, ― он решительно поднял мою голову, вливая в рот что-то очень горькое, и, улыбаясь, говорил:

― Потерпи, друг, всё будет хорошо, мы же рядом. Эй, Юджин, где ты там застрял с носилками? Тащи их скорее, пока наш герой совсем не окоченел. Раз, два, взяли ― быстро несём парня вниз, кони ждут, а уж я его мигом верну в строй...

Носилки немилосердно трясло, ноги друзей то и дело застревали в снегу, проваливаясь в невидимые ямы. Толстяк не спускал с меня заботливых глаз, не переставая при этом пыхтеть и ворчать:

― Какого чёрта ты раскомандовался, Дохляк? Подумаешь, как его, главный нашёлся. Шеф, скажите ему, кто тут главный, ― но идущий рядом Лурк не отвечал, держа меня за руку и улыбаясь:

― Как ты умудрился так далеко забраться, еле нашли... Хорошо, Белла взяла след, ― что бы мы без неё делали.

На морозном воздухе было чертовски зябко, но внутри уже разгорался жар ― это начал действовать «живительный эликсир» Остина. Теперь я знал, что обязательно выживу, к тому же у меня осталось очень важное дело. Только вот какое? Кажется, память опять решила сыграть с Дасти Роджем злую шутку...

Я сделал знак Лурку, чтобы он наклонился, и прошептал, чувствуя, как рвутся сухие губы:

― Том, мне нельзя возвращаться туда, но я должен это сделать ― Дарси у них в руках. Иначе они его убьют ― запомни это, если вдруг опять забуду. И ещё, если Сэм Попс всё это время был здесь, кто же пытался меня подставить на Родине? Надо выяснить...

Он сразу стал серьёзным, кивнув:

― Понял, всё сделаем, Дасти, ты можешь на нас положиться.

Успокоившись, закрыл глаза ― в голове снова было подозрительно пусто. Ну и пусть, Дасти Родж больше не один и не чужак. Я наконец среди своих...

Конец второй книги цикла «Сыщик поневоле».

P.S. Друзья! Спасибо всем, кто читал книгу. Повесть «Чужак 3» находится в стадии редактирования.