PolnaLuro

Меня же давно оседлала такая апатия, что самому порой становилось не по себе. Понятно, что переезд из тихого городка, где я родился и вырос, в шумную, бестолковую, суетливую столицу округа, как и поспешная продажа родительского дома, не делали недавнего выпускника колледжа счастливее. А ещё расставание с Мэрил накануне помолвки и ссора с лучшим другом, как раз и ставшим причиной этих событий. Ведь я, по словам Агаты, со свойственной только дебилам доверчивостью умудрился прохлопать собственное счастье, позволив Мику увести такую девчонку из-под носа…

Тётушке нравилась Мэрил ― красивая, энергичная, не то что «некоторые» ― очередной камушек в мой адрес ― и что, разумеется, важно, из очень состоятельной семьи. По представлению Агаты, лучшей невесты её непутёвому племяннику никогда не найти. И вдруг такой облом. Все ждали хоть какой-то реакции. Но я промолчал, ещё раз подтвердив репутацию бесхарактерного растяпы: не устроил скандала или драки с соперником, даже дверью не хлопнул ― продал отцовское «наследство» и уехал…

Наверное, неудачнику просто повезло быстро найти место в хорошей фирме ― друг семьи с неохотой, но всё же взял свалившегося на его голову парня к себе. И все эти три года я, как мог, старался оправдать его доверие. Правда, меня не покидало ощущение, что стезя агента по продажам совсем не то, что нужно провинциальному чудаку, всегда мечтавшему о литературной карьере.

Я продолжал писать небольшие рассказы, с завидным упорством посылая их во всевозможные издательства. И, разумеется, получал отказ, но пока держался, лелея детскую мечту, что однажды… однажды когда-нибудь…

А пока с тоской смотрел на пролетавшие мимо тёмные после дождя стволы деревьев, гадая, когда же наконец покажется выезд на основное шоссе, ведь полагаться на постоянно слетавший с катушек навигатор не приходилось. Судя по его показаниям, до желанного поворота ещё час назад оставалось совсем немного. Но время летело, дорога продолжала петлять, становясь всё уже и непригляднее, заставляя поверить в очевидное ― я умудрился заблудиться в этом чёртовом лесу.

«И зачем только послушал того парня у заправки? Он показался мне таким симпатичным и добродушным, чем-то напомнив двоюродного брата Нильса. Наверное, обаятельной улыбкой и веснушками по всему круглому лицу. Каким самонадеянным идиотом надо было быть, чтобы довериться словам совершенно незнакомого человека, свернув с основного шоссе на эту проклятую заброшенную дорогу. Неужели тебе, Джон, так хотелось побыстрее вернуться домой, что решился на эту авантюру, или сказалась бессонная ночь в мотеле с озверевшими москитами? Впрочем, какая теперь разница…»

Я вышел из машины, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к подозрительной тишине в надежде различить шуршание шин приближающейся одинокой машины, а лучше ― далёкий гул автострады. Налетевший порыв ветра толкнул меня в спину, словно призывая поторопиться ― громыхнувший вдали раскат грома напомнил об утреннем неутешительном прогнозе погоды. Похоже, сегодня дождь решил продолжить своё безумие, начатое ещё на прошлой неделе, окончательно превратив эту покрытую лесами местность в подобие гигантского, окутанного туманом болота.

Раздавшийся сзади казалось бы такой долгожданный визг тормозов незнакомой машины почему-то меня напугал. И, оглянувшись на остановившийся в соседней луже старенький серый пикап, я с непонятной тревогой ждал, пока откроется его проржавевшая дверь, выпуская своего хозяина в этот промозглый сумрак. Но водитель не торопился покидать автомобиль, словно тоже рассматривал незнакомца через тёмное, потрескавшееся стекло, и, видимо, я ему чем-то не понравился. Во всяком случае, пикап сорвался с места, но, проехав немного вперёд, вдруг снова резко затормозил.

Это разволновало меня ещё сильнее, и мысленно я попросил того, о ком долго не вспоминал:

«Господи, пожалуйста, пусть он уедет, пусть не останавливается…»

Это выглядело не логично и, наверное, глупо, ведь наконец-то появился шанс узнать, куда же всё-таки занесло «горе-путешественника». А значит, замаячила реальная возможность выбраться на нормальную дорогу. Но, прислушиваясь к вдруг заторопившемуся сердцу, я продолжил мысленно твердить, чувствуя, как липнет к спине новая рубашка:

«Кто бы ты ни был, уезжай отсюда… Не хочу тебя видеть, нет, нет…»

Не знаю, что тогда со мной творилось ― на какой-то краткий миг даже почудилось, что в темноте салона замершего пикапа я вижу смуглое, покрытое глубокими морщинами лицо человека. Его тонкие губы кривились в неприятной ухмылке, а тяжёлые, нависшие веки под седыми бровями распахнулись, позволив глазам сверкнуть бесцветными, почти прозрачными радужками в окружении ослепительных бело-голубых белков.

Это было, мягко говоря, неприятно. Вернее, противно до тошноты, словно я прикоснулся к странным, наверняка слепым глазам. И не просто потрогал их, а сильно прижал пальцы, стремясь…

«Ужас, да что за дрянь лезет в голову? С чего бы мне… делать такое? К тому же, слепой вряд ли бы смог так лихо водить машину. Это всё из-за того, что я не смог уснуть ночью, вот и мерещится подобная дичь…»

Человек за рулём старой развалины, словно почувствовав смятение в моей душе, окончательно передумал останавливаться ― презрительная ухмылка покинула его губы-линии, а страшные глаза спрятались за покрытыми старческими пятнами веками. Пикап скрылся из виду за ближайшим поворотом так, словно только что получил хорошего пинка.

Только успел вздохнуть:

― Ну и что это было? ― как после очередного рокочущего гула возле меня остановился ещё один, на этот раз вполне приличный пикап красивого лазурного цвета. Вышедший из него похожий на фермера человек лет пятидесяти с седеющей короткой бородкой и усами, кивнув, сразу взял «быка за рога»:

― Что, застрял, парень? И как ты умудрился заглохнуть в нашей глуши? До ближайшего сервиса не просто очень далеко… Но ничего… Ой, прости, я ― Симон, здешний лесник. А ты? Приятно познакомиться, Джон. Давай довезу до посёлка ― сын посмотрит твою красавицу, он у меня на все руки мастер.

Я пожал его крепкую натруженную ладонь, смущённо улыбаясь:

― Спасибо, Симон. Но дело в том, что машина в порядке, а я просто заблудился…

И, видя его недоумение, коротко пересказал свою историю. Новый знакомый задумчиво поскрёб загорелую шею:

― Конечно, я бы мог показать тебе дорогу, Джон, но приближается гроза, до шоссе добраться не успеем. Через пятнадцать минут тут будет такой ливень ― мало не покажется, так что поехали со мной, переночуешь в посёлке. А с утра, как дождик стихнет, я или Ронни проводим тебя к шоссе. Или вместо горячего ужина и сухой постели рискнёшь остаться в машине? Давай, давай, садись и двигайся следом, тут рядом. Проклятый дождь, принесло его на наши головы…

Было бы глупо отказываться от очевидно выгодного предложения: пришлось повернуть назад и тащиться до почти невидимой в густой листве развилки. Неудивительно, что я не заметил ни её, ни криво торчавшего на кочке указателя с надписью «Добро пожаловать на лесопилку Гудстоун». Внизу под почти выцветшими крупными буквами кто-то накарябал нетвёрдой рукой:

― Да чтоб она сгорела в адском пламени!

Меня посмешило это простодушное выражение эмоций, но особенно раздумывать над тем, чем оно могло быть вызвано, времени не было: совсем рядом опять громыхнуло, а следом ослепительная вспышка горизонтальной молнии заставила невольно зажмуриться. Перед глазами всё ещё плавали разноцветные круги, а по крыше новенькой Хонды уже забарабанили первые капли дождя.

Оставшееся расстояние до посёлка меня трясло совсем не от внезапно налетевшего холодного ветра, а банального страха ― с детства боюсь грозу. А тут, как назло, молнии решили показать испуганному человеку, что сегодня у них назначена разудалая вечеринка, и им плевать, что его сердце дрожит от испуга, заходясь в немом крике.

Ливень ударил по стёклам, грозя выбить их потоком обрушившихся с небес ледяных струй, и, запаниковав, что снова потеряюсь в этой белесой мути, я сначала и не понял, почему подбежавший Симон вытаскивает меня из машины, толкая вперёд и крича на ухо:

― Беги к крыльцу дома, там горит фонарь. Рон покажет, куда идти, пока я загоню машины в гараж!

Мгновенно намокнув, я бросился к одиноко мелькавшему огню, почти споткнувшись о высокое крыльцо. Парень в дождевике не дал мне упасть, вовремя подхватив под руку. С его помощью почти в полной темноте я протиснулся в узкую дверь, оказавшись в неярко освещённой комнате, где в печи весело потрескивали дрова, вкусно пахло картошкой с грибами, а главное, было сухо и тепло.

Сын Симона ― белобрысый кудрявый мальчишка лет семнадцати в длинном вязаном свитере и серьгой в оттопыренном ухе сбросил мокрый блестящий дождевик и, сверкая такими же, как у отца, ясными глазами, протянул руку:

― Привет, я ― Рон, а ты ― Джон, уже знаю. Па успел мне позвонить до того, как связь окончательно пропала. Снимай ботинки и раздевайся, одежду положи на стул, посушим у печки, до утра всё высохнет. Я сейчас принесу свои вещи, переоденешься, ― улыбнулся он, большими прыжками поднимаясь по крутой лестнице на второй этаж.

Я и ответить не успел, как парень скрылся наверху. И пока насквозь промокший гость нерешительно топтался у старого, накрытого самодельным покрывалом дивана, он успел вернуться, протянув мне заплатанные джинсы и безразмерный джемпер с длинными рукавами:

― Да не стесняйся ты, переодевайся, а то простынешь. Тут кроме нас с Па никого нет. Вещи чистые, но ничего получше предложить не могу ― всё уже упаковано в коробки. Мы наконец-то переезжаем из этого забытого богом и людьми места, ― протараторил он, смущённо отворачиваясь, пока я непослушными пальцами пытался расстегнуть пуговицы липнувшей к телу рубашки.

Одежда Рона оказалась мне в самый раз, и пока он развешивал промокшие вещи у печки, я, делая вид, что рассматриваю потемневшие полки старого, напоминавшего бабушкину мебель буфета, пытался нарушить неловкую тишину:

― А почему вы с отцом уезжаете, Рон? Это же посёлок, да? По дороге я прочитал, что тут есть лесопилка…

Он обернулся ко мне, доставая белые чашки и ставя их на стол вместе с такими же простыми тарелками:

― Посёлок? Да, здесь когда-то был посёлок, и лесопилка работала, но всё это в прошлом. После того, как десять лет назад у Пита погиб сын, он запил. А потом и вовсе всё продал, а сам исчез ― уехал, видимо. У новых хозяев дела шли плохо, хотя раньше это было доходное место. Народ начал быстро разъезжаться, посёлок пустел. Сейчас здесь остались отец ― я-то живу с мамой в другом месте и бываю здесь только на каникулах ― и наш сосед, пьянчуга Джордж. Мы завтра перебираемся в Систерс[1], а старый алкоголик, вроде, на следующей неделе ― в Джексонвилл[2]. Мне Барб, его жена, говорила ― хорошая женщина, только благодаря ей Джордж ещё жив. И почему она его до сих пор не бросила?

Вывалив на меня ворох этой бесполезной информации, Рон до верху наполнил большие тарелки жареной картошкой и налил в чашки ароматный, похожий на тёмный янтарь чай. Я сглотнул, прислушиваясь к нетерпеливому ворчанию проголодавшегося желудка, откровенно радуясь вошедшему в дом Симону.

Тот без лишних разговоров присоединился к нам, и какое-то время в комнате раздавался только стук столовых приборов. Наевшись, я почувствовал, что готов уснуть прямо за этим гостеприимным столом. Но привитая тётей Агатой вежливость не позволила мне этого сделать, заставив бороться с навалившейся сонливостью и держать открытыми слипавшиеся веки, одновременно пытаясь найти подходящую тему для разговора.

Но долго напрягаться не пришлось, кто-то уверенно заколотил во входную дверь, и, посмотрев на бесившееся за окном ненастье, каждый из нас, наверное, подумал об одном и том же:

«Кого ещё принесло в такую непогоду?»

Хотя у Симона и Рона, в отличие от меня, ответ на этот вопрос был, потому что, помрачнев, отец кивнул сыну:

― Открой придурку, Ронни. Не хочу объясняться с Барбарой из-за её мужа-недоумка… ― и, посмотрев на меня, добавил, ― не беспокойся, Джон, это сосед ломится за выпивкой. Раньше здесь был бар, и этот старый хрыч по привычке каждый вечер приходит сюда. Он уже давно выжил из ума, и объяснятся с ним бесполезно; странный тип, вызывает и сочувствие, и брезгливость одновременно. Хорошо, что завтра я навсегда от него избавлюсь…

Недовольный Рон впустил в комнату громко ворчавшего, оставлявшего за собой мокрые следы на чистом полу соседа, и когда тот откинул капюшон дождевика на плечи, обнажив седую голову, мгновенно проснувшееся сердце запаниковало, пытаясь покинуть привычное место в груди. Это был тот самый человек из серого пикапа, лицо которого час назад нарисовало не в меру бурное воображение.

Как только старик перестал отряхиваться, не замечая, как стекавшая с плаща вода заливала всё вокруг, а светлые глаза под набухшими веками безразлично скользнули по мне, глядя куда-то в лишь одному ему видимую лесную тьму, душу вдруг заполнила знакомая тоска. Совсем как в детстве, когда, почти оглохнув от собственных криков и рыданий, несчастному мальчишке пришлось хоронить любимую собаку, сбитую на дороге торопившимся пьяным негодяем.

Именно в тот роковой день десятилетний Джон впервые почувствовал настоящее отчаяние, свою беспомощность и неспособность что-либо изменить в судьбе, решившей отобрать у него самое дорогое ― сначала родителей, а теперь и единственного на тот момент друга. И взбунтовался…

«Опять это происходит ― проклятое ощущение, что должно случиться что-то ужасное… Неужели меня не случайно занесло в такую глушь, а это очередная приготовленная судьбой и, боюсь, безвыходная ловушка? Нет, я не игрушка в её руках и со всем справлюсь, обязательно справлюсь, не в первый же раз. И всё же, что не так со стариком, и почему он вызывает такой страх, словно видит меня насквозь? Обычный пьянчуга, не более ― возьми себя в руки, Джонни, будь мужчиной…»

Джордж, от которого пахло сыростью, перегаром и чем-то сладковато-тошнотворным, как от прелых листьев на дне оврага, потрогав заросший неаккуратной седой щетиной подбородок, хмыкнул хриплым басом:

― Давно не виделись, соседушка. За окном та ещё карусель. Мда… Нальёшь?

Симон, ковырявший кочергой в печи, фыркнул, грустно посмотрев в мою сторону:

― Вот, Джонни, это и есть Джордж, ― и, уже повернувшись к нарушителю спокойствия, добавил, ― проходи, чёртов пьянчужка. Видно, гроза и тебя с кровати сдула…

Ухмыльнувшись, странный старик сел за стол, и я почувствовал, как воздух между нами словно стал густым и тяжёлым. Он молчал, искоса поглядывая на, видимо, только что замеченного чужака, и от этого в груди становилось холодно, будто её покалывали сотни обжигающе ледяных иголок.

― Выпей, ― Симон поставил перед Джорджем гранёный стакан с мутной жидкостью, ― промок весь. Барб тебе устроит…

Старик взял стакан дрожащей рукой, резко опрокинув в себя его содержимое, пока мой взгляд цеплялся за странную деталь: на указательном пальце соседа не было ногтя. Вместо него чернела вмятина, будто палец когда-то сунули в огонь и держали там, пока плоть не обуглилась. Джордж довольно крякнул, потянувшись за куском хлеба на тарелке, но вдруг, посмотрев на меня, задумчиво нахмурился. Теперь его лицо выражало беспокойство и неуверенность.

От очередного раската грома стены старого дома вздрогнули, а последовавшая сразу за этим молния осветила сидевшего на диване Рона, строгавшего ножом карандаш. На мгновение мальчишка поднял голову, потрогав серьгу в ухе, словно собирался что-то сказать. Но передумал, быстро вернувшись к своему занятию. Почему-то именно его молчание давило на уши сильнее, чем не прекращавшийся грохот взбесившихся небес.

― И давно вы здесь живёте? ― спросил я лишь для того, чтобы прервать затянувшуюся, тревожную тишину.

― Давно, ― просто ответил вернувшийся за стол Симон, ― мой отец помнил время, когда лесопилку только строили. В посёлок пришли люди, а потом ушли…

― А почему ушли? ― я продолжил спрашивать, хотя Рон уже в общих чертах объяснил ситуацию.

Симон не ответил, зато Джордж вдруг поднял голову, снова пристально посмотрев на меня:

― Мальчонку, сына Пита, хозяина лесопилки, придавило скатившимся бревном. Только душа его не ушла ― бродит по посёлку, особенно в такие неспокойные ночи, мда…

Старик ухмыльнулся, продемонстрировав остатки жёлтых зубов и быстро допив самогон из снова наполненного лесником стакана.

Симон устало вздохнул:

― Хватит трепаться, Джордж, иди домой ― Барб, наверное, заждалась…

Но старый болтун не собирался отступать:

― Говорю вам, это чистая правда: я сам много раз видел следы детских босых ног у себя под окном, особенно после грозы! Неупокоенный дух мальчишки шалит, а иначе почему посёлок так быстро опустел? Не я один его видел…

Рон раздражённо бросил карандаш на диван:

― Да потому что лесопилка закрылась и работы не стало, старый ты пень, вот люди и уехали! Напридумывал тут сказок… Не слушай его, Джон, он последние мозги пропил.

Старик снова уставился на меня:

― А ты кто такой? Подозрительный парень… чур меня, чур, проклятый демон! ― неожиданно замахал он руками, ― ты пришёл, чтобы забрать душу бедняги Джорджа в ад? Я с тобой не пойду, потому что ни в чём не виноват ― малец сам полез на эти скользкие брёвна, сам…

Внезапно он подскочил ко мне и, прижавшись, горячо зашептал на ухо, брызгая слюной и размахивая руками. Хорошо, что подбежавший Симон оттащил упиравшегося безумца к двери, выталкивая его в ночь:

― Убирайся к себе и не смей приставать к гостю, придурок! И почему только я столько лет терпел твои выходки? О, Барбара! Хорошо, что ты пришла, уводи его скорее домой ― опять он за старое, сил нет…

Взбешённый лесник закрыл дверь, кивнув нам с Роном:

― Ложитесь спать, ребята. По прогнозу, дождь на рассвете закончится ― сразу и поедем. Не хочу даже лишней минуты здесь оставаться, этот старый маразматик достал уже своими выходками. Джон, я постелил тебе в комнате Рона. Идите, завтра у всех нас будет непростой день.

Бедняга Симон даже не представлял, насколько окажется прав…

Рон быстро уснул на кровати, а я долго не мог успокоиться, ворочаясь на скрипучей раскладушке. Из головы никак не выходили слова безумного старика, и, стараясь отвлечься, я вслушивался в звуки неутихающей грозы и жалобно гудящего, готового вот-вот оторваться от крыши куска железа. Но это не помогало ― страшные белёсые радужки сумасшедшего человека с искалеченным чёрным пальцем упрямо стояли перед глазами.

Если я и уснул в ту ночь, то ненадолго. Как ни странно, меня разбудила тишина ― гроза кончилась. Было настолько тихо, что звенело в ушах. И в этом ненормальном безмолвии я отчётливо различил звуки ― еле слышный топот детских ног и негромкий смех.

Обливаясь потом, сел на раскладушке, безуспешно пытаясь краем тонкого одеяла вытереть мокрое лицо. Внезапно топот прекратился, и раздался крик ― короткий, хриплый, словно нарочно прерванный на самой высокой ноте. Крик шёл не снизу, из гостиной, а с улицы, со стороны хибары Джорджа.

Моё оцепенение длилось лишь пару секунд. Сунув ноги в кроссовки, я почти скатился с крутой лестницы, только чудом ничего себе не сломав, и сразу же наткнулся на полуодетого Симона, бежавшего к двери с ружьём в руке. Заспанный, со взъерошенными волосами Рон в одних боксерах догнал нас уже на улице, сжимая в ладони тот самый нож, которым ещё недавно точил карандаш.

Мы ворвались в дом Джорджа одновременно: дверь была распахнута настежь, внутри пахло железом и сырой землёй. Старик лежал почти у самого порога ― голова запрокинута назад, приоткрытый рот словно продолжал кричать или звать на помощь. А в глазах…  Впрочем, глаз ― не было, только застывшая кровавая корка под седыми бровями.

Словно споткнувшись, Рон охнул, но, увидев замершую у стены худенькую женщину с распущенными седыми волосами, бросился к ней:

― Тётя Барбара, ты как? Что тут случилось?

По всей видимости, жена старика, одетая в цветастую ночную сорочку, была в шоке. Не в состоянии говорить, она не отрывала от мужа испуганных глаз, машинально стирая ладонью слёзы с бледных щёк. Симон медленно повёл стволом ружья, вглядываясь в окружавшую нас темноту. Я же стоял, прислонившись к дверному косяку ни жив, ни мёртв, и дрожал как на морозе. Хотелось только одного ― немедленно прыгнуть в машину и гнать её до рассвета, чтобы убраться отсюда как можно дальше. Но ноги почему-то не слушались…

Симон осторожно тронул моё плечо:

― Держись, Джон. Тут уже ничего не поделаешь, похоже, у старика сердце не выдержало, и это не удивительно, после такого-то кошмара… Эй, Ронни, уведи Барбару в дом и налей чего-нибудь успокаивающего.

Я поднял глаза на бледного, словно на десять лет постаревшего лесника:

― И что теперь будет?

Он неуверенно пожал плечами:

― Раз гроза прошла, связь скоро восстановят. Вызовем полицию и скорую. Всё как положено, пусть разбираются. Давай пока накроем тело ― посмотри там в комнате, подойдут любое покрывало или простыня…

Голос незаметно подошедшей к нам женщины прозвучал так глухо, что я еле разобрал её слова:

― Да что тут разбираться, он сам это сделал. Совсем обезумел от пьянства, всё кричал о каком-то пришедшем за ним демоне, потом запер меня в комнате, и… Это я кричала, когда через какое-то время сумела открыть дверь и увидела его таким…

Она тихо всхлипнула, прижавшись к плечу обнимавшего её Симона:

― Всё дело в нечистой совести ― десять лет назад он был бригадиром на лесопилке. Из-за его недосмотра брёвна на площадке плохо закрепили, вот малыш Питера и пострадал. Джорджи был хорошим человеком ― так и не простил себя, спился, бедняга… Да ещё помешался на мистике ― везде ему мерещились призраки и духи, я ничего не смогла с этим поделать.

Она снова заплакала, и Рон увёл её в дом. Сим бесцельно бродил у порога, вглядываясь в мрачный лес, затянутый после дождя молочным туманом. Неожиданно он повернулся ко мне:

― Джонни, прости, что невольно втянул тебя в эту историю. Ты же тут ни при чём. Как рассветёт, провожу тебя до шоссе ― уезжай домой. Зачем тебе разборки с полицией? Скажу, что чужаков тут не было, а Рон подтвердит мои слова. С Барбарой я договорюсь, она не будет против. Все в округе знают, что старик не дружил с головой, рано или поздно этим бы и кончилось.

Благодарно пожал ему руку:

― Спасибо, Симон. А что теперь с ней будет?

Он тяжело вздохнул:

― Не переживай. Позвоню Энтони, сыну Барб, он заберёт старушку к себе…

Как только солнце показалось из-за горизонта, я простился со всеми. Рон пожелал мне хорошего пути, мы даже на всякий случай обменялись номерами телефонов, договорившись созвониться. Я улыбнулся погрустневшему пареньку:

― Не унывай, Рон. Знаешь, я, как и ты, не верю во всю эту мистическую чепуху ― призраки, духи. Бред… В жизни надо опасаться только людей. Именно они постоянно обманывают и предают. Поверь ― знаю, о чём говорю…

Он согласно кивнул, а я подумал, как легко только что ему солгал. Ведь если совсем не верить в «странности» нашего мира, то как объяснить мои предчувствия очередной беды и видение старика Джорджа на дороге? Или то, что совсем недавно тоже заметил следы маленьких детских ног на влажной после дождя земле. Но промолчал ― надо уметь хранить секреты…

Барбара помахала вслед рукой, когда наши машины покидали несчастливый посёлок вместе с его проклятой лесопилкой.

У самого выезда на шоссе крепко пожал Симону руку, искренне надеясь, что на новом месте удача улыбнётся и ему, и Рону. И долго смотрел вслед удалявшемуся бирюзовому пикапу, повторяя про себя:

«Хороший ты человек, Сим. Просто отличный. И парнишка твой такой же. Не то что я, прости…»

Осмотревшись по сторонам, отошёл подальше от дороги, достав из рюкзака испачканные в крови одолженные Роном джемпер и джинсы. Завернув в них камень потяжелее, зашвырнул «улику» в глубокий овраг, доверху залитый дождевой водой.

Перед тем как выехать на шоссе, уже сидя в машине, мысленно вернулся к случившемуся на лесопилке. Этот больной идиот Джордж был сам виноват в том, что с ним произошло ― не стоило ему произносить те слова:

― Всё про тебя знаю, убийца. Ты такой же, как я ― внутри тоже поселилась тьма…

Усмехнувшись, достал сигарету из отложенной «на всякий случай» пачки, хотя не прикасался к ней почти три года, с наслаждением закурив:

«Ты даже не знаешь, старый болван, как был прав. Тьма живёт во мне уже давно. С тех самых пор, как чёртов адвокат сбил любимую собаку. Я тогда даже во сне повторял номер его автомобиля. Тётушка подумала, что чувствительный племянник слегка тронулся умом от горя, может и так…  Но это не помешало обиженному подростку разыскать дом, в котором жил тот мерзавец, и вместе с другими жителями коттеджного посёлка наблюдать, как весело он горел вместе со своим хозяином. Правда, потом пришлось тщательно отмывать следы бензина с рук…»

Затянувшись в последний раз, снова задумался, вспоминая славные, добрые лица своих новых знакомых:

«Как же всё-таки люди доверчивы и не наблюдательны. Никому и в голову не пришло спросить, почему я один из всех прибежал к дому Джорджа одетым, а на «чистых» кроссовках ещё не успела высохнуть земля? Ну да ладно, будем считать, что на этот раз просто повезло…»

Я тихо рассмеялся:

«Агата, дорогая, ты всю жизнь называла племянника не умеющим постоять за себя недотёпой. Поверь, это не так. Предавший меня друг тоже, наверное, так думал и просчитался. Что поделать, Мик, надо было перед выездом на дорогу проверять тормоза своего джипа… Ну хватит сентиментальных воспоминаний. Я давно забыл об этих «недоразумениях» и о чёртовой лесопилке тоже скоро забуду. Пора возвращаться на службу ― сердитый босс, вероятно, уже заждался…»

Включив любимую волну, аккуратно повёл Хонду к шоссе, уже заполненному вереницей весело мчащихся и обгонявших друг друга автомобилей с сидящими внутри незнакомцами. Чтобы через несколько минут стать одним из них. Таким же, как все…

[1] Небольшой живописный город в штате Орегон.

[2] Город в округе Джексон штата Орегон.

И вот он, этот счастливый день настал. Мы приехали на место, и хоть грузовик дважды умудрился застрять в наполненной талой водой яме, а из-за сломавшегося навигатора нас сначала повезли совсем в другую сторону, это не смогло испортить мне хорошего настроения. Во всяком случае, пока не увидела новый дом…

Я стояла, держа в руках коробку со своими вещами, открыв от удивления рот, не в силах поверить, что вот эта, наверное, столетняя рухлядь с очень подозрительным балконом ― и есть то самое место, о котором все мечтали. Впрочем, младшим братьям, близнецам Дину и Марку, которым только что исполнилось по шесть лет, новое жилище даже понравилось. С криками:

― Ура! Мы будем жить в самом настоящем доме с привидениями! ― вечные «липучки» помчались внутрь этого «страшилища», делая всё, чтобы помешать грузчикам выполнять свою работу.

Папа с его «драгоценным» ноутбуком остановился рядом со мной, смущённо пробормотав:

― Понимаю, Лиззи, это не совсем то, что ты ожидала, но обещаю, как только закончу новую книгу и дела пойдут в гору, мы обязательно подыщем что-нибудь поприличнее. Потерпи, дорогая… Смотри на это как на приключение ― по-моему, дом выглядит очень готично. Говорят, здесь когда-то жил то ли настоящий провидец, то ли колдун. Видишь, как близнецам понравилось, ведь неплохо же, да?

Я хмыкнула:

― Угу… Интересно, сколько человек тут покончили с собой? Риэлтор тебе случайно не рассказывал?

Папа виновато заёрзал, отводя взгляд:

― Не выдумывай, скажешь тоже… Ничего такого тут не было. Ну ладно, я пойду, а то как бы мальчишки что-нибудь не разбили. А ты осмотрись и выбери любую комнату на втором этаже. Там даже ванная есть. Здорово, правда?

Я завела глаза к серому, вот-вот собиравшемуся разродиться осенним дождём небу и нехотя поплелась в дом, с удивлением прислушиваясь к странной тревоге в душе. С этой рухлядью точно что-то было не так, не даром же сердечко барабанило совсем как в том заброшенном доме, где при пожаре погибло много жильцов. Мы с Тимом тогда на спор забрались в знаменитое на весь город здание и натерпелись страху. Впрочем, я тогда была чуть старше близнецов ― неудивительно, что так перепугалась.

Внутри наше новое жильё выглядело ненамного лучше, чем снаружи, но своё «убежище» и выбирать не пришлось: в этой небольшой угловой, не слишком светлой комнате с окном в виде вытянутого ромба я сразу почувствовала себя уверенно. Даже унылый, бледно-сиреневый цвет недавно поклеенных обоев в противный мелкий горошек соответствовал моему убитому переездом настроению. Впрочем, вскоре многочисленные постеры и собственные рисунки в стиле «ненавижу всех» надёжно убрали это убожество с глаз долой.

Только вечером, когда мебель была окончательно расставлена по своим местам, и мама с папиной сестрой, тётей Ирен, закончили уборку ― то есть перестали гонять остальных членов семьи с мокрыми тряпками по пыльному дому ― все наконец облегчённо выдохнули. И, немного посидев для приличия за накрытым общими усилиями «праздничным» столом, я смогла вырваться на волю, запершись в своей и только своей комнате.

Неудивительно, что, устав как собака, «бедняжка» практически сразу уснула, едва успев записать в дневник всё, что накипело за день. Когда глаза открылись, часы показывали около трёх ночи. На душе было как-то неспокойно. Светильник в виде голубого цветка лотоса на столе неприятно пульсировал, и, недолго думая, я выключила его из сети. А когда это не помогло, и противное мелькание продолжилось, забросила ночник в коробку из-под обуви, надёжно прикрыв крышкой и презрительно фыркнув:

― И как тебе такое, «шутник»?

В ответ в окно что-то ударило: сначала раз, потом ещё и ещё, в конце концов застучав как игрушечный зайчик пришитыми к лапам палочками по старенькому барабану. Пришлось выглянуть в темноту сентябрьской ночи ― деревьев рядом не было, впрочем, как и ветра. Обрадованный моим вниманием «приставала» забарабанил в стекло ещё сильнее, чем вызвал лишь ироничную усмешку:

― Не надоело ещё? ― что, похоже, на какое-то время его обескуражило, заставив замолчать. Заткнув уши, я улеглась в кровать, проспав остаток ночи сном младенца. Мне не было страшно. Совсем. После той детской вылазки в дом погорельцев Лиззи Смит, кажется, разучилась их бояться…

*  *  *

Стояла ранняя весна, и Тим как привязанный везде таскался следом. Это было забавно: невысокий толстячок смотрел на худенькую черноволосую девчонку с косичками влюблёнными глазами, смешно краснея от каждого прикосновения. Я разрешала ему носить свой рюкзак и провожать домой после занятий. Мы подолгу болтали, и поэтому ― школа находилась в двух шагах от нашего дома ― дорога в десять минут обычно растягивалась на час.

С Тимом было интересно ― он, как и я, обожал смотреть ужастики, хоть мамы запрещали нам это делать, ведь обоим исполнилось всего по девять лет. Мы взахлёб читали книги и комиксы про сверхъестественное, и мне не составило труда уговорить друга пойти в «дом с привидениями», заброшенный после случившегося там страшного прошлогоднего пожара.

Не то чтобы очень хотелось пощекотать себе нервы, просто мы поспорили с Викки, а я не привыкла ни в чём ей уступать. И потому подговорила доверчивого Тима отправиться туда, куда даже самые отчаянные старшеклассники не решались ходить. Ведь понимала же, что обоим влетит, но желание настоять на своём было сильнее страха наказания. К тому же, вылазка была намечена среди бела дня, и подниматься выше первого этажа никто не собирался.

Сразу после школы, запасясь фонариками, двое малолетних авантюристов, сбросив под стоящим рядом деревом рюкзаки, топтались у дверей того самого дома. Тим смотрел на меня жалобно, видимо, надеясь, что я передумаю. И, разумеется, ошибся. Гордо задрав нос, со словами:

― Ну я пошла, а ты, если так боишься, покарауль здесь, ― «исследовательница непознанного» решительно открыла дверь, с интересом рассматривая освещённый лучом фонарика самый обыкновенный подъезд. Почтовые ящики на потрескавшейся закопчённой стене, бетонная лестница, ведущая на второй этаж ― вот и всё, что там было, и выглядело это вполне безобидно.

Тим сопел за спиной, так и не закрыв входную дверь:

― Вот и посмотрели… Ты была права, Лиззи, ничего страшного. Мы ведь не пойдём на второй этаж? Ты обещала…

Я уверенно кивнула:

― Разумеется. Что интересного в пустых квартирах? Туда даже бездомные не суются. Пойдём вниз, в подвал, видишь дверь в стене справа от лестницы?

Он охнул:

― Подвал? С ума сошла? Нет, Лиззи, там даже окон нет, просто водопроводные трубы, ничего особенного… Давай лучше вернёмся, мороженое тебе куплю, а?

Я обернулась, смерив его презрительным взглядом и посветив лучом фонарика прямо в лицо:

― Боишься, трусишка? Ладно, давай хотя бы проверим, открыта ли дверь. Если закрыта, значит, не судьба ― пойдём за мороженым.

Толстяк обрадованно кивнул, и, если уж говорить начистоту, я и сама надеялась, что вход в подвал надёжно заперт. Но просчиталась ― под моими дрожащими пальцами ручка легко повернулась, и дверь распахнула свою чёрную пасть, словно специально поджидала двух растяп.

Кажется, что могло быть проще ― стоило всего лишь её закрыть и спокойно идти домой. Но проблема заключалась в том, что сделать это не получалось: во-первых, пальцы наотрез отказывались отпускать ручку, а во-вторых, кто-то словно держал дверь с той стороны. Я до сих пор не понимаю, откуда взялся подтолкнувший нас в спины невидимый ветер: и мгновения не прошло, как оба оказались стоящими на верхней, к счастью, очень широкой ступеньке лестницы, ведущей в подвал…

Там было так темно, что даже лучи фонариков терялись в густом мраке. Словно под нами были не несколько ступенек, а чёрная, колышущуюся бездна, вот-вот готовая поглотить два маленьких человеческих тела. Я отчётливо различала неясный шёпот и тихие звуки приближавшихся шагов, и, замирая от ужаса, шепнула стоявшему позади Тимми:

― Ты слышишь это, Тим? Или мне просто мерещится, потому что здесь так темно?

Он не ответил, и, обернувшись, я невольно вскрикнула: лицо друга побелело, покрывшись капельками пота. Зрачки были расширены, а полные губы посинели. Вот когда «храброй Лиззи» стало по-настоящему страшно: только сейчас я вспомнила, что его мама жаловалась на больное сердце сына. Как же я, идиотка, могла об этом забыть, как посмела рисковать, притащив Тима в такое место?

Стыд и ужас от того, что из-за моей глупости Тим может пострадать, до боли сдавили и без того расстроенное сердце, заставив голову работать лучше. Сейчас я не думала о том, что могло прятаться там, во мраке, сосредоточившись лишь на одном ― надо любой ценой защитить друга и вывести на свежий воздух. Он не раз повторял, что, когда волнуется, ему становится трудно дышать, а лекарство находится в рюкзаке ― я же просто не обращала внимания на его слова.

«Дура, какая ты всё-таки дура, Лиззи…»

Луч фонарика скользнул по железной ступеньке. Увидев лежащий у стены витой металлический прут, напоминавший кусок сломанной ограды, я тут же его схватила, не переставая бормотать:

― Потерпи, Тимми, сейчас открою эту проклятую дверь, и мы пойдём на улицу. Прости, пожалуйста, прости и не волнуйся ― я со всем разберусь. Не смотри в темноту ― только на меня и постарайся успокоиться. Крепче держись за перила, вот так, молодец. Сейчас, сейчас, у нас всё получится…

Я изо всех сил пыталась повернуть заклинившую ручку, но она и не думала поддаваться. Тим сначала тяжело дышал, но когда вздох сменился хрипом, это перепугало меня ещё сильнее, доведя до слёз. Фонарик, видимо, выпал из его руки, со стуком покатившись вниз по ступеням. Пришлось оторваться от своего занятия, обернувшись к другу. Он еле дышал, обливаясь потом и всматриваясь в темноту, пытался что-то сказать.

К нам приближались несколько фигур, смутно напоминавших человеческие силуэты, через пелену застилавших глаза слёз сначала показавшиеся вытянутыми белесыми пятнами. Пришлось, всхлипывая, вытереть мокрое лицо рукавом куртки. Теперь очертания «гостей» больше походили на людей, но их невыразительные черты были словно нарисованы на белой бумаге чёрной, местами смазанной краской.

Именно такими воображение девятилетней девочки-фантазёрки рисовало призраков, а теперь «они» стояли совсем рядом, пока я закрывала собой задыхавшегося Тима. Кто знает, возможно, это были лишь вызванные стрессом слуховые галлюцинации, но мне послышались их негромкие, шелестящие голоса:

― Отойди, отдай его нам… Он наш… наш…

Клянусь, и сама не знала, что могу так страшно кричать: это был не просто визг, а что-то большее ― гневное и проклинающее, похожее на отчаянный вопль матери, защищающей собой детёныша. Только ещё ужаснее. Звук, от которого, как любил писать в своих книгах папочка, кровь стыла в жилах и лопались сосуды в глазах… Наверное, так оно и было ― я же не слышала себя со стороны, только чувствовала, как взрывается от боли бедная голова.

Но «они» вдруг остановились.

Перестав кричать и выставив перед собой прут, как меч, я легко проткнула того из призраков, кто первым посмел шевельнуться. С удивлением наблюдая, как кусок металла в моей руке, почему-то ставший огненно-красным, растворяет это мутное, совсем не человеческое тело на фоне продолжавшего своё странное колыхание мрака.

Тим вдруг перестал задыхаться, громко раскашлявшись. Призраки или те, кому ещё фантасты не придумали названия, один за другим лопались, словно блёклые мыльные пузыри, а за нашими спинами, щёлкнув, открылся замок. Тьма почему-то отпускала своих пленников, и я не заставила себя упрашивать: вцепившись в куртку ещё не пришедшего в себя друга, потащила его за собой, так и не выпустив из руки вдруг ставший тяжёлым прут.

Улица встретила «любителей мистики» яркими солнечными лучами и первым мартовским теплом. Полицейский в тёмной блестящей куртке схватил нас за руки, когда мы вывались из-за двери, настойчиво о чём-то спрашивая, а потом долго изумлённо качал головой, крича что-то в рацию.

Примчавшаяся за Тимом мама уехала вместе с ним на скорой, на прощание окинув виновницу случившегося таким уничтожающим взглядом, что на сердце стало ещё тоскливее. Было ясно, что больше ему не разрешат дружить с этой ужасной сумасшедшей девчонкой.

Что касается моей мамы, то, обняв непослушную дочь, она тут же потребовала, чтобы я немедленно выбросила свою «ужасную палку». И я покорно выкинула удивительный металлический прут в соседние кусты. Тут только заметив, что державшую его ладонь покрывал огромный пузырь от сильнейшего ожога. Так что нам тоже пришлось ехать в больницу, где врач долго и безуспешно пытался узнать, чем же я так умудрилась обжечься.

Но я молчала как партизан, и всё списали на сильный стресс; дома мне, конечно, досталось, зато целую неделю можно было не ходить в школу. При первой же возможности любительница приключений вернулась на место преступления и, отыскав тот самый спасший нас кусок металла, принесла его домой, надёжно спрятав под матрасом.

Рядом с ним мне было очень спокойно, словно это и в самом деле был настоящий меч. Что ещё удивительнее, именно после этого случая, я перестала бояться всякую потустороннюю дрянь, полностью потеряв интерес к этой теме: ни книги, ни ужастики про призраков и другое «сверхъестественное» Лиззи Смит больше не трогали.

Тим так и не вернулся в класс ― мама перевела сына в другую школу, а вскоре его родители переехали в соседний город. На этом наша дружба закончилась, и я так и не узнала, простил ли он меня за то, что втянула его в неприятности. Надеюсь, что простил…

*  *  *

С того случая прошло целых шесть лет, и вот «сюрприз» ― кажется, близнецы оказались правы ― мы переехали в «дом с привидениями». Ничего хорошего это не сулило.

Утром за завтраком я как бы между прочим поинтересовалась, хорошо ли все спали на новом месте. Оказалось, досталось только близнецам ― всю ночь им снились кошмары. Пришлось ободряюще постучать по их коротко стриженым макушкам, пообещав надоедам, что скоро со всем разберусь. И, взяв с них слово после занятий в «началке» не шнырять без меня по дому, с нелёгким сердцем уйти в школу.

Надо ли говорить, что я с трудом дождалась окончания занятий и, вернувшись в нашу развалюху, первым делом обошла дом, заглянув во все комнаты и подсобки, включая чердак и подвал. Ничего страшного, как, впрочем, и интересного там не нашлось. Только старое барахло предыдущих хозяев, которое мама пообещала выбросить во время генеральной уборки в ближайший выходной.

Следующая ночь прошла спокойно, близнецы тоже не жаловались, хотя выглядели слегка расстроенными, но делиться со старшей сестрой тем, что случилось ― не торопились. Так мы дожили до воскресенья, когда с помощью «кнута и пряника» мне всё-таки удалось разговорить братьев, признавшихся, что дом их пугает, но они боятся рассказать об этом родителям.

Ситуация складывалась не из приятных ― в комнате ребят пропадали вещи ― что, разумеется, могло быть обычным следствием их нежелания убираться. Но вот то, что по ночам раздавались пугающие звуки, а в углах лестницы, ведущей на второй этаж, начали появляться тёмные пятна, от которых веяло холодом ― было очень подозрительно.

Я смотрела в большие испуганные глаза близнецов и вспоминала Тима ― то, как призраки пытались его у меня отнять…

«Никогда не допущу, чтобы подобное случилось с братишками.  Очевидно, что эти, чтоб их, порождения «тьмы» мучают только самых слабых. Надо срочно что-то предпринять, пока не стало ещё хуже, вот только что?»

В это время мама напомнила, что сегодня мы ужинаем у тёти Ирен, и папа уже ждёт нас в машине, а я до сих пор не одета. Осмотрев свой не слишком привлекательный спортивный костюм, возразила, что, пожалуй, пропущу скучные посиделки, а для того, чтобы наконец-то заняться проектом по физике, выгляжу в самый раз.

На это мамуле нечего было возразить, и, выпроводив «своих» из дома, я начала действовать, первым делом сбегав в «убежище» и достав из-под матраса тот самый прут. Несколько мгновений задумчиво рассматривала на ладони памятный шрам от ожога, после чего решительно пошла в мастерскую, забрав оттуда все имевшиеся в доме фонарики и несколько свечей.

Подготовившись, зажгла на столе в гостиной свечи, включила плазму и, сев за стол, положила свой прут-меч на колени. Оставалось только ждать. Что-то подсказывало, «шутник» обязательно объявится, ведь я осталась дома совсем одна, а значит, была для него подходящей жертвой.

Сначала ничего не происходило, но я не собиралась расслабляться. И правильно сделала ― через несколько минут замигали лампы в люстре, потом одна за другой начали меркнуть свечи. Ну а в довершение всего погас огромный экран телевизора. Но это не произвело на меня впечатления. Напротив, я почувствовала себя очень спокойно, включая большой налобный фонарь, которым папа обычно пользовался в гараже. Мой голос звучал непривычно холодно:

― Что, «шутник», решил развлечься, пока взрослых нет дома? Представь себе, я тоже. Хватит заниматься ерундой, покажи, на что ты на самом деле способен. Ну, что замер, неужели умеешь только свечки и лампочки гасить? Это не интересно. Давай, удиви меня… а то становится слишком скучно.

Я слушала эти слова словно со стороны, восхищаясь не просто собственной уверенностью, но, пожалуй, даже наглостью. Как будто сейчас говорила не ученица старшей школы задира-Лиззи, а кто-то совсем другой, спрятанный от меня самой глубоко, очень глубоко внутри. И почему-то это совсем не пугало, скорее, наоборот…

По тому, как в комнате закрутился вихрь из мелких предметов ― ключей, ручек, старых папиных фотографий и маминых сухоцветов ― «шутник» здорово злился. И, чтобы добавить масла в огонь, я рассмеялась незнакомым гортанным смехом:

― И это всё? Да ты просто слабак!

Пожалуй, это было слишком, потому что в ответ посуда в шкафу яростно зазвенела, пол под ногами заходил ходуном, а под обоями, словно волны на море, начали двигаться выпуклые силуэты маленьких и больших змей. Самым трудным оказалось удержаться на ногах, пока я вставала. Кое-как добравшись к стене, с размаху всадила уже раскалившийся «меч» в ближайшую ко мне рептилию. Она сразу же красиво вспыхнула, как искры над костром, оставив на обоях небольшое опалённое отверстие.

В тот момент было совсем не до раздумий, как потом объяснять маме это безобразие ― меня «понесло»: я с удовольствием протыкала раскалённым прутом нервно метавшихся сначала по стене, а потом и под паркетом тварей, и, радуясь каждой новой победе, повторяла:

― Как тебе такое, «шутник»? Нравится? Что-то ты молчишь, неужели теряешь силы? Опля! Минус ещё одна змейка, и ещё… Ну что, продолжать? Или уберёшься отсюда со своим зоопарком как можно дальше? И никогда не смей трогать мою семью, иначе никого не пощажу!

Последнее было сказано с таким пафосом, что даже стало неловко за свои слабые актёрские способности. Но, в любом случае, это подействовало ― в комнате снова горел свет и работал телевизор, вот только беспорядок никуда не делся…

Я поднялась на несколько ступенек по лестнице и, с удивлением рассматривая абсолютно здоровую руку, несколько раз задумчиво постучала раскалённым «мечом» по второй ладони, устало добавив:

― И приберись за собой. Живо… Поверь ―  лучше меня не злить…

Через несколько минут, наливая сок в стакан и жадно доедая кусок тётиного пирога, я удовлетворённо рассматривала неповреждённые обои и паркет гостиной, одновременно прислушиваясь к далёкому шороху призрачных тел, забившихся под фундамент дома. Перед тем, как наконец открыть тетрадь с заданием по физике, усмехнувшись, прошептала, нисколько не сомневаясь, что «они» всё равно услышат и будут трястись ещё сильнее:

― Ну что, теперь поняли, кто тут настоящая тьма?

P,S. Новые рассказы по пятницам.

Я с завистью смотрел на суетящегося напарника ― фотографа Фила. Этот умник вырядился в старую, проверенную временем куртку, которую, наверное, носил его дедушка. Да ещё толстый свитер предусмотрительно под неё надел, зараза… ― рука сама потянулась за пазуху к спасительной фляжке. Оглянувшись по сторонам, сделал несколько небольших глотков, чувствуя, как блаженное тепло быстро разливается по замерзающему телу.

― Фу, как нестыдно, Рик, ― хохотнул над ухом подкравшийся сзади Фил, ― опять взялся за старое… Если шеф пронюхает, на этот раз выговором не отделаешься ― как пить дать, выгонит на улицу. В прошлый раз он был очень зол, забыл?

Я демонстративно открутил крышку, сунув флягу под нос слишком любопытному напарнику:

― Хочешь? Неплохой, между прочим, чай… Сам заваривал, крепкий и ароматный, не то что та бурда из пакетиков, что ты привык пить.

Фил разочарованно фыркнул:

― Надо же… Не перебарщивай с кофеином, тупица, а то сердечко-то уже того ― не молоденькое.  Говорят, бедняга Стенли последнее время тоже крепким «чаем» баловался, и не только им одним. Вот теперь мы с тобой вынуждены торчать на его похоронах и слушать всякую ересь, что несут с трибуны «собратья по перу»:

― Талантливый, недооценённый, просто такой весь из себя душка, ― фотограф сплюнул на землю, закручивая крышку дорогого объектива, ― а при жизни чего только про беднягу не писали, вспомнить противно. Все вы, писаки, одним миром мазаны.

Я хмыкнул, похлопав приятеля по плечу:

― А ты, похоже, расстроен. Не ожидал…

Фил зло сбросил руку:

― Да, мне нравились рассказы Стенли ― ироничные, забавные, с тонким чувством юмора. И, знаешь, таких как я ― много, у бедняги было полно поклонников. Да и завистников немало. Посмотри туда, Рик, кто притащился на похороны ― сам Адам Джой. Вот уж он-то, наверное, радуется смерти знаменитого беллетриста ― чёртов критик. Я всё ждал, когда же он захлебнётся собственным ядом. Читал его последнюю разгромную статью о творчестве Стенли? Ни одного доброго слова ― ну что за сволочь…

Рассеянно кивнул, прислушиваясь к завыванию очередного «непонятого» поэта и «верного друга» почившего гения. На меня вдруг напала неукротимая зевота, и, толкнув хлюпавшего носом то ли от простуды, то ли от нахлынувших чувств приятеля, предложил:

― Сделай несколько фото этого… нехорошего человека, может, ещё пригодятся. Смотри, стоит в сторонке в своём обалденно дорогом кашемировом пальто, голова скорбно опущена. Что за лицемер ― надо же быть таким наглецом, чтобы заявиться на похороны непримиримого врага. Слушай, а ты не знаешь, почему они не переносили друг друга? Может, что-то личное?

Фил щёлкал дорогущим фотоаппаратом и, бережно убрав его в чехол, пробубнил:

― Кто их разберёт… Сандра из «Вечёрки» пыталась раскопать хоть что-нибудь, но даже ей это оказалось не по плечу. Ладно, бог с ними, пошли отсюда, материала для статьи достаточно. На улице та ещё холодрыга. Давай заглянем в наш любимый погребок, согреемся. Да не бойся ― шефу не проболтаюсь.

Сам не знаю почему, я вдруг отказался от отличного предложения, отправив ноющего друга домой, а сам, тем временем, подобрался поближе к нашему непревзойдённому Адаму Джою. Вот уж с кем точно не стоило связываться: его острый язык уничтожил не одного начинающего автора. Сейчас он скромно стоял в стороне от общей массы «прощающихся», не торопясь уходить.

«Неужели ждёт, пока все разойдутся, чтобы украдкой плюнуть на могилу Стенли? ― усмехнулся я, растирая замёрзшие руки, ― да нет, вряд ли ― слишком много вокруг любопытных глаз. Тогда почему не уходит, ведь большая часть толпы уже разбежалась…»

Примерно через полчаса, когда ноги окончательно заледенели, кладбище опустело, но Адам по–прежнему стоял за большим деревом. Убедившись, что остался один, он не спеша подошёл к могиле и, вынув что-то из-за пазухи, положил на усыпанный цветами холм. Я прятался за неприлично огромным, уродливым надгробным памятником и не смог разглядеть, что же это было.

Как только знаменитый критик ушёл, заинтригованный журналист местной скандальной газетёнки Рик Томски, хмыкнув:

― Надеюсь, не бомба, ― попытался поближе рассмотреть таинственный предмет. Но безуспешно ― слишком много было цветов и мягких игрушек.

Разочарованно вздохнул:

«А тебя любили, Стенли, даже детишки… Меня вот вряд ли кто придёт проводить в последний путь, разве что Фил. Кстати, как он?»

Приятель тут же напомнил о себе, позвонив и потребовав от «бездельника» немедленно мчаться в известное злачное местечко, потому что одному ему не справиться с заказанной выпивкой и жареной курочкой. Громко чихая и понимая, что надо срочно согреться, я поспешил на выручку ― нельзя же было оставить друга в трудном положении…

На утро голова не просто болела, а взрывалась сотней разноцветных петард ― не помогали ни душ, ни суперкрепкий кофе, ни, тем более, аспирин. Я бил себя по лбу, пытаясь вспомнить, отправил ли вчера готовую статью или нет. Ворча на безмозглого Фила с его чёртовыми коктейлями, притащился в редакцию и, изобразив на помятом лице выражение святой невинности, зашёл в кабинет сердитого шефа:

― Что-то не так с материалом, Ник ― неплохо же, вроде, получилось, да?

Он кивнул и, откинувшись на спинку кресла, окинул меня подозрительным и чертовски недовольным взглядом:

― Что вы вчера с Филом отмечали, убийцы? Он с утра звонил, сказал ― «смертельно заболел». Я же тебя предупреждал, Рик ― завязывай с выпивкой, а ты ещё и фотографа спаиваешь, дубина? Вот тебе наказание: дуй по этому адресу ― нашу знаменитость, Адама Джоя, ограбили. Тебе не привыкать ― пролезь на место преступления, напиши пару строк и обязательно сделай фото. Мы должны быть первыми. Знаю, что полиция никого не пускает, но кое-кто, помнится, хвастался, мол, у него там есть свой человек. Действуй, пока я добрый.

Желающих урвать кусочек интересной информации об ограблении самого «великого и ужасного» господина Джоя оказалось немало. Но полиция была на страже, не пуская «прессу» внутрь. И только благодаря везению ― школьный приятель Микки был сегодня на месте и дал знак «немного подождать» ― я мог надеяться проникнуть в дом.

Как только следственная группа убралась с места преступления, Микки провёл меня через чёрный ход и, впустив в квартиру, буркнул:

― У тебя не больше пяти минут, потом вышвырну вон. Самого хозяина не было дома, но он уже едет, так что поторопись. Успеешь?

Выдал ему одну из своих замечательных улыбок:

― Спасибо, друг! За мной должок.

Микки махнул рукой, словно говоря:

― Знаю я твои пустые обещания, заср…ц! ― и исчез за дверью, а ушлому репортёру наконец представился случай заглянуть в берлогу известной и весьма неоднозначной личности. К тому же, очень строго хранящей свои секреты. Кто бы отказался от такого подарка? Только не я…

В скромно обставленных комнатах царил полный разгром, похоже грабители что-то искали ― всё было перевёрнуто вверх дном. Я быстро сделал несколько фотографий, хотя и понимал, что их не напечатают ― скорее всего, придётся ограничиться общим видом дома и толпящихся у ворот людей. Иначе чёртов критик засудит и меня, и газету.

Стоило только открыть дверь в святая святых ― рабочий кабинет, совсем рядом раздались уверенные шаги и не терпящий возражений голос, требовавший у вдруг громко раскашлявшегося Микки объяснений. Кажется, хозяин дома вернулся ― только этого не хватало! Шеф не простит скандала, а найти работу в наше время ― тот ещё геморрой.

Прятаться пришлось как в старинном романе ― за огромной, к счастью, очень плотной гобеленовой портьерой, надеясь, что господин критик вдруг не решит сдвинуть её в сторону. Но, похоже, бог меня пожалел ― Адаму Джою явно было не до поисков репортёра. Поэтому, немного успокоившись, я мысленно сказал огромное спасибо моли, удачно проделавшей небольшую дыру в ткани, и приступил к наблюдению за «объектом».

Он был ещё не стар, можно даже сказать ― в полном расцвете сил. И, чёрт побери, красив, потому что не прятал свои большие синие глаза за привычными тёмными стёклами очков. Волосы на висках уже начали седеть, но кожа ещё оставалась свежей, как у юноши.

«Подумаешь, с большими деньгами я бы тоже выглядел не хуже. С такой внешностью ему бы в кино сниматься, а не изливать желчь на бедных литераторов. Чёрт, чёрт… Что это он делает?» ― в самый неподходящий момент засвербело в носу от пыли, и пришлось зажать его пальцами.

«Объект» сбросил чёрное пальто на стул и, осмотревшись, явно в ужасе бросился собирать какие-то бумаги с пола, ругаясь не хуже портового грузчика. Что меня очень повеселило. Было плохо видно, но, кажется, он поднял фотографии и, не обращая внимания на порезанные осколками стекла пальцы, начал лихорадочно вставлять их в пустые рамки, повторяя, как сумасшедший:

― Всё нормально, всё будет хорошо. Ты только держись, и я тоже справлюсь. Вот увидишь…

Я испуганно смотрел, как тёмная кровь стекает с его рук на шёлковую ткань дорогой рубашки, а словно обезумевший, человек, что-то бормоча, ранеными пальцами расставляет многочисленные фото на письменном столе. Потом всё стало ещё хуже ― Адам рухнул в кресло и, уронив голову на ладони, заплакал так горько и искренне, что у меня заныло в груди.

Впервые за многие годы очерствевшее, циничное, привыкшее к чужой боли сердце матёрого журналиста дрогнуло. Захотелось подойти и, обняв этого незнакомого человека, успокоить его, сказав что-нибудь ободряющее. Только вот что? Кажется, я разучился говорить добрые слова. Чёртова жизнь…

Внезапно он встал и, как побитый мальчишка, вытерев мокрое от слёз лицо рукавом, быстро вышел из кабинета. Опомнившись, я выбрался из своего укрытия, но вместо того чтобы быстро покинуть этот дом, подошёл к столу.  С множества испачканных в крови фотографий на меня смотрели двое ― Стенли и Адам. Всегда вместе, смеющиеся и молодые…

Вот двое худых загорелых мальчишек, закатав штаны до колен, ловят рыбу в канале. Вот они бегут после школы, размахивая рюкзаками, а здесь уже студенты стоят, обнявшись у здания университета. У самой большой фотографии в траурной рамке лежала белая хризантема. На этом фото Стенли с книгой в руке кому-то улыбался, а я не мог оторвать взгляда от широкой размашистой надписи в самом низу:

―  Моему лучшему и единственному другу в этот самый счастливый день ― только благодаря тебе я стал писателем. Спасибо, Адам!

Потрясённый взгляд упал на резной шкаф у стены ― там, за стеклом стояли только книги Стенли. Все до одной, разных издательств и на разных языках. И, в отличие от штор, на них не было пыли ― Адам следил за наследием друга…

Он появился так внезапно, что я чуть не вскрикнул. Его лицо было ещё влажным после умывания, новая рубашка сияла чистотой, но красные пятна уже неумолимо оставляли на ней свой страшный след.

Запинаясь, как застигнутый врасплох школьник, пробормотал, отвечая на невысказанный вопрос:

― Я никому не скажу, клянусь… А Вам надо срочно к врачу.

Глядя куда-то сквозь меня, Адам устало бросил:

― Немедленно убирайтесь вон… ― и я пулей выскочил из кабинета, чуть не сбив Микки с ног.

Не помню, что было дальше ― кажется, бродил по улицам города, не обращая внимания на мокрые хлопья первого снега на лице и за шиворотом куртки. Очнулся уже перед дверью Фила и, нажав на звонок, протянул взъерошенному приятелю бутылку сухого вина:

― Пусти, я замёрз как собака. Кажется, наступает зима. Мне надо согреться, заодно и тебя полечим.

Мы сидели за столом на маленькой кухне и пили Шардоне, Филу оно нравилось. На его настырные вопросы, что сенсационного я «накопал» в доме противного критика, ответил, не задумываясь:

― Ты удивишься ― ничего интересного, только время потерял…

P.S. Друзья! Этим рассказом прощаюсь с вами до конца лета, до встречи!

Несправедливо и глупо. Но я его не виню ― откуда вечно занятому собой и карьерой вояке знать, как долго «мерзавец» боролся, пытаясь снять её с иглы, сколько раз он откачивал жену, только чудом сохраняя эту никчёмную жизнь, с которой Лора с непонятным упорством пыталась расстаться. Зачем влюблённый мальчишка потратил на спасение неуравновешенной, скандальной дурочки целых пять лет своей жизни? Сам не знаю ― просто любил её ещё со школьной скамьи. Идиот...

С тех пор никто и ничто не могло заставить пустоголового Рика всерьёз довериться чувствам. Хватит, сыт по горло.

То, что случилось тем вечером, сначала рассмешило, а потом заставило задуматься ― Марта меня бросила. Просто сказала, что ей всё надоело, и выставила за дверь, вдогонку наговорив много неприятных, хотя и вполне заслуженных слов.

Я брёл по улицам летнего города, купавшегося в свете яркой рекламы, повесив пиджак на плечо и ухмыляясь собственным невесёлым мыслям:

― Что ж, придурок, наконец-то тебя послали. Закономерно, хотя немного обидно. Интересно, почему она так долго терпела все мои выходки, если раскусила подонка ещё в наш первый раз? Плевать, найду кого-нибудь на вечер ― вон Ники приглашал зайти на вечеринку в честь дня рождения сестры. Как же её зовут? Клодия, вроде ― мы познакомились в прошлом году и даже целовались на кухне. Почему бы и нет, раз уж теперь я свободен? Да такому красавчику это раз плюнуть.

На душе было погано, и стоило, наверное, просто пойти домой, чтобы напиться перед телеком c очередным дрянным порно и уснуть, как и положено холостяку, на диване в обнимку с подушкой. Ничего бы тогда не случилось... Но стерва-луна в тот вечер была огромной и круглой, как фонарь перед домом приятеля, и, наверное, поэтому, особенно не раздумывая, я позвонил в знакомую дверь.

Веселье, кажется, было в самом разгаре ― в холле с трудом протолкнулся между болтающими о всякой чепухе гостями, пытаясь глазами отыскать в этой пёстрой толпе Ника или его симпатичную сестру. Знакомый парень из техподдержки, Джим, с которым мы часто сталкивались у кофейного автомата, приветственно махнул мне рукой, и, успокоившись, я протиснулся в комнату, где какой-то седой нетрезвый тип толкал хвалебную речь.

Это было совсем не то, что нужно парню, только что брошенному коварной подружкой, и, осмотревшись по сторонам, пришлось найти другое помещение, где на столах у стены были расставлены бокалы с напитками и закуски. Почувствовав, что проголодался, ведь так и не успел поужинать, решил здесь задержаться, ни в чём себе не отказывая. Когда рука потянулась за третьим бокалом с игристым вином, я почувствовал на затылке чей-то горячий, любопытный взгляд, способный, наверное, прожечь небольшую дыру даже в броне.

Типичная креолка ― симпатичная, кудрявая, со смуглой кожей и на редкость правильными чертами лица ― улыбнулась, подняв бокал и пригубив из него со словами:

― Смотрю, Вы тоже не в восторге от болтовни в честь нашего «новорожденного»?

Кивнул, не сразу сообразив, что она сказала. А когда понял, брови стремительно поползли вверх:

― Что? Я думал, день рождения ― у Клодии...

Она забавно склонила темноволосую голову к плечу, посмотрев на меня как любопытная птичка на насекомое:

― А кто такая Клодия? Я знаю всех гостей дяди, пожалуй, кроме Вас.

В это время с дрогнувшего потолка посыпалась штукатурка, и дружный рёв где-то над нами:

― С днём рождения тебя!  ― быстро расставил всё по местам. Я чертыхнулся, опрокинув в себя остатки шампанского:

― Вот дела, кажется, задумался и ошибся этажом. Да что сегодня творится? Прошу прощения...

Заразительный звонкий смех незнакомки заставил меня остановиться, ещё раз присмотревшись к девушке: невысокая, стройная, с хорошей фигурой и озорными смешинками в больших карих глазах.

Она поняла ситуацию, неожиданно смело коснувшись руки тонкими пальцами:

― Я ― Мэг, а Вы ведь Рик из экономического отдела, да? Работаете на четвёртом этаже в нашей фирме. Видела Вас вместе с Джимом. Знакомы с ним? Отлично... Оставайтесь у нас, а то тут в основном собрались одни старики, ужасно скучно. Раз уж судьба занесла такого симпатичного гостя на дядюшкин юбилей, придётся мне Вас хорошенько накормить. Пойдёмте на кухню, там есть кое-что поинтереснее крошечных канапе, например, запечённая индейка и знаменитая тётушкина ветчина ― пальчики оближешь. Как насчёт этого?

Её глаза так многообещающе сияли, что я сразу согласился, тем более желудок призывно заурчал, напоминая, что дома у Ники, скорее всего, придётся довольствоваться дешёвым вином и пережаренной курицей из ближайшей забегаловки. И, надо сказать, мне не пришлось жалеть о принятом решении ― вечер удался на славу, а когда, провожая Мэг до дома, я словно невзначай прижал её к стене, нежно поправляя кудрявый локон, она, схватив за рукав, со смехом потащила покорную «добычу» к себе.

Ночь пролетела слишком быстро, а утром, когда горячая девчонка выпроваживала меня за дверь, я упрямо упирался, не желая с ней расставаться. И делал это вполне искренне, потому что уже забыл, каково это ― чувствовать себя настолько счастливым, а она напомнила.

― Ну не гони на улицу, Мэгги... Ещё так рано, давай позавтракаем вместе, ― ныл, кусая её маленькое смуглое ушко, с интересом рассматривая, как она аккуратно расставляет большие подсвечники и странные камни на небольшом столике у окна.

― Не сегодня, Рик, у меня важная встреча, ― Мэг поставила рядом со свечами коробку, но не стала её открывать, ― нет, не проси ― не могу перенести... Не скажу почему, и убери свои загребущие руки от этой вещи, если не хочешь случайно себе навредить. Всё, кому сказала, убирайся ― увидимся завтра! ― она со смехом вытолкнула грустного возлюбленного за дверь, щёлкнув замком прямо перед носом.

Но я совсем не обиделся, очарованный этой маленькой смуглой женщиной, почему-то называвшей себя болотной ведьмой. Мимо проносились потоки машин и торопились по своим делам незнакомые люди, а я шёл по утреннему окрашенному золотым рассветом городу, улыбаясь как последний дурак. Кто бы мог подумать, ещё вчера жизнь казалась мне унылой и скучной рутиной, а сегодня...

Вспомнились смеющиеся глаза Мэг и длинные локоны на обнажённых смуглых плечах. Её золотистая кожа пахла как-то по-особенному свежо и упоительно, словно девчонка только что вышла из ледяных брызг и пены водопада. Богиня...

Дал себе мысленную пощёчину:

― Ох, Рик ― да что это с тобой, неужели влюбился? Нет, только не это ― какая ещё «богиня»? Сама же сказала ― болотная ведьма. Интересно, почему? Надо же ― ведьма, скорее уж, колдунья...

Даже не заметил, как вернулся домой, и сколько ни старался, так и не смог выбросить Мэг из головы, словно подросток, торопя время. Желая только одного ― снова её увидеть. Мы встретились в воскресенье вечером и, поскольку погода внезапно испортилась, зашли в кафе, хотя маленькая ведьмочка собиралась показать мне какое-то удивительно красивое место в парке.

Я целовал её надутые губки, успокаивая:

― Подумаешь, не получилось ― сходим туда в следующий раз.

Мэг вздохнула, ковыряясь ложкой в мороженном:

― Да, конечно... Но сегодня был благоприятный день, чтобы кое-что увидеть. Впрочем, простым смертным вроде тебя не понять, ― она уже улыбалась, ― кажется, Мэгги не привыкла подолгу грустить, и мне это нравилось.

― Простым смертным? Ах ты... ― засмеялся, стащив кусочек вафли из её стаканчика, ― кстати, особенная девушка, почему ты называешь себя болотной ведьмой?

Она облизала ложку, загадочно трепеща ресницами:

― Потому что я потомок Джулии Браун.

Пожал плечами:

― Серьёзно? А кто это?

Мэг ткнула пальчиком в мой лоб:

― Темнота... Неужели не слышал о ведьме, больше ста лет назад проклявшей целый город? ― она снова улыбнулась, ― на самом деле, это всё сплетни: никого она, конечно, не проклинала ― просто, сидя на пороге дома, пела песню, что скоро уйдёт и заберёт город с собой. Так совпало, что налетевший ураган разрушил городишко, многие жители тогда погибли в окружавших его болотах, кого-то сожрали аллигаторы. А невежи во всём обвинили ведунью, прозвав её королевой вуду. Говорят, я очень похожа на Джулию...

Сделал «испуганное лицо»:

― Чёрт, мне уже начинать бояться? ― но, видя, что она нахмурилась, поцеловал её маленькие пальчики, ― прости, Мэг. Не хотел тебя обидеть ― никогда не верил во всю эту «магическую» чепуху. Вуду, колдовство и тому подобное ― бред какой-то, всему есть научное объяснение.

Она погладила щёку «неверующего», нежно поцеловав:

― Просто ты городской житель, Рик, и никогда не бывал в наших краях. Поверь, некоторые вещи невозможно объяснить. Во всяком случае, не советую тебе относится к этому легкомысленно.

Поднял руки вверх, признавая поражение:

― Как скажешь, малышка. Кстати, то, что я видел вчера в твоём доме ― свечи, камни, всё такое... Неужели ты «практикуешь», как знаменитая родственница? Надеюсь, без жертвоприношений?

Мне не удалось скрыть иронию в голосе, и, кажется, это её задело:

― Я иногда помогаю людям, правда, только в исключительных случаях. А в качестве «жертвоприношения» вполне подойдут фрукты. Разочарован? ― в её голосе было столько льда, что стало очевидно ― первое свидание грозило стать последним. Срочно пришлось горячими поцелуями доказывать, что она ошибается, и пожилая пара за соседним столиком посмотрела на нас с осуждением.

Больше к опасной теме не возвращались, прекрасно проведя остаток вечера, плавно перешедшего в не менее восхитительную ночь. Всю следующую неделю мы лишь мельком виделись на работе, а по вечерам Мэг постоянно была «занята», заставляя непривыкшего к такому обращению сердцееда сомневаться и ревновать. Она сама позвонила в субботу, позвав к себе, и я помчался к ней сломя голову с огромным букетом белых роз. Их влажные колючие стебли до крови царапали руки:

«Похоже, маленькая ведьма и в самом деле тебя околдовала, Рик».

Мэг открыла дверь, бросившись мне в объятия, и от души сразу отлегло. Но как только мы вошли в комнату, стало заметно, как она «сдала» за эту неделю: лицо осунулось, в глазах появилась непривычная грусть, и даже умело наложенный макияж не смог скрыть синеву вокруг длинных ресниц.

Я положил цветы на стол:

― Что случилось, ты заболела?

Она потянула меня на диван и, положив кудрявую головку на плечо, промурлыкала:

― Нет, Рик, просто «практиковать» магию, как ты говоришь ― очень нелегко. Это высасывает все силы, но отказаться я не могла ― надо было помочь найти ребёнка. Его родители совсем отчаялись, и полиция зашла в тупик...

От этих слов почему-то бешено забилось сердце:

― Но ты же справилась?

Вместо ответа Мэг нежно коснулась моих губ, и какое-то время нам было не до разговоров. Потом мы долго лежали, обнявшись, и молчали, пока она сама вдруг не сказала:

― Я-то справилась, а вот что с тобой не так, Рикки?

Удивлённо вскинул брови, не в силах разомкнуть слипающиеся веки:

― То есть? Да всё ок, тем более, что ты рядом.

Мэг осторожно убрала с моего лба непослушные пряди:

― Я ещё в первый раз заметила над тобой странную темноту. Не понимаю, что это ― на болезнь не похоже, может быть ― проклятие? Признавайся, что натворил, раз кто-то так сильно тебя ненавидит?

От этих слов я подскочил как ошпаренный:

― Издеваешься, Мэгги? Это совсем не смешно.

Она села в кровати, натягивая свободный халатик на обнажённое тело. В голосе уже не было привычного веселья:

― Сейчас не до шуток, Рик. Если это не проклятие, то даже не знаю, откуда в твоей душе столько тьмы. Неужели ты... сделал что-то очень плохое?

Она явно подбирала слова, стараясь не обидеть, но меня это задело:

― Говори прямо ― подозреваешь, что я кого-то убил? Это ужасно, Мэг. Неси библию, чем хочешь поклянусь, что не виновен в этом грехе. Чёрт, чёрт ― как ты только могла подумать такое...

Я не слушал её оправдания, а может, их просто не было ― быстро оделся и, уходя, буркнул, даже не оглянувшись:

― Увидимся в другой раз... Пожалуйста, не сердись.

За окном уже наступали тёплые летние сумерки, и, подставив раскрасневшееся лицо вечернему ветру, я поймал такси, назвав тот самый адрес. Через час пожилой таксист высадил меня у дома, где когда-то мы жили вместе с Лорой. Надо было давно его продать, но как-то руки не доходили. Боже, кого я пытаюсь обмануть? Рик Мейс просто не мог этого сделать...

Я не сразу заметил изменения в поведении жены. Привычно подавленное и постоянно раздражённое состояние после выхода из реабилитационной клиники сменилось слишком уж бурной жаждой деятельности. Никогда не желавшая чем-то себя занимать, Лора вдруг, к огромной радости отца, решила устроиться в фирму его друга, с энтузиазмом убеждая нас обоих, что намерена сделать карьеру, утерев нос всем своим подругам.

Она говорила так уверенно и была со мной ласкова, как в первый, самый счастливый год брака, что я, дурак, поверил в «перемены». Разумеется, во всём стараясь ей помочь. Но вскоре из фирмы пришлось уволиться ― со счетов начали пропадать большие суммы. Лора сама призналась, что это её рук дело, выдумывая себе оправдания и всё больше путаясь во лжи.

Сидеть дома ей было скучно, и приставленная за ней присматривать няня Кэти с болью в голосе говорила, что жена с каждым днём становится всё мрачнее и часто ведёт себя агрессивно. Возвращаясь с работы, я нередко заставал её за методичным разрезанием одежды или в куче осколков недавно купленного дорогого сервиза. Всё как обычно заканчивалось слезами и обвинениями в мой адрес, и уже тогда я снова начал подумывать о хорошей клинике. Но отец Лоры был против, считая, что его любимой девочке просто не хватает внимания мужа.

А вот когда у нас в спальне внезапно умерла канарейка, а потом пришёл сосед, жалуясь, что пропала любимая собака, в душу закралось подозрение. Хотя... Лора же всегда обожала животных, разве смогла бы она причинить вред тем, кто был ей дорог?

Я пытался с ней поговорить, но жена опять замкнулась в себе и молчала. А на следующий день няня Кэт внезапно умерла ― тяжёлый стеллаж с книгами упал на неё, и когда я в ужасе спросил Лору, как это случилось, та, как ни в чём не бывало, ответила:

― Кэти сама виновата, всё время раздражала своими приставаниями и нытьём. Я только хотела, чтобы она замолчала.

Это было ужасно ― разумеется, стоило вызвать полицию... Но Лора бросилась мне на грудь, раскаиваясь и обещая, что поедет в любую клинику, надо только помочь избавиться от тела. Она умоляла не позволять «им» её забрать, ведь ей не выжить в страшной тюрьме.

Наверное, во всём были виноваты шок и любовь к этой красивой рыжеволосой женщине. Или просто безумие заразно ― я снова дал слабину, перенеся ночью тело несчастной няни в старый семейный склеп. Соседка, с которой Кэти дружила, знала, что та собиралась ненадолго уехать, чтобы навестить могилу мужа. Других родственников у няни не было: если бы она передумала сюда возвращаться, никто не стал её искать.

Это же надо было быть таким идиотом... Уверен, что утром я бы передумал и поступил правильно, но случилось то, чего никто не ожидал. Лора сбежала в город.

Ночь выдалась бессонной и тяжёлой. Под утро меня сморило всего на каких-то полчаса, но ей этого хватило, чтобы умчаться к отцу. Не знаю, что там у них произошло, голова уже тогда отказывалась соображать, но в итоге, поругавшись с папочкой, моя ненормальная жена шагнула, вернее, вылетела в окно тридцатого этажа. Наверное, вообразив себя птицей, или просто назло нам обоим. Тем, кто без памяти её любил...

Навалившийся кошмар не способствовал хорошей работе измученного рассудка. Всё крутилось вокруг похорон, и только на следующий день после того, как тело было кремировано, я вспомнил о той, что осталась в склепе. Вспомнил, ужаснулся и ... решил ничего не менять. Безумие, конечно, но мне было страшно открыть тяжёлую дверь старой усыпальницы. Легче было сделать вид, что ничего не случилось, ведь никто тогда так и не поинтересовался, куда подевалась одинокая няня.

И вот теперь та, что заставила снова поверить в любовь, потревожила этот чёртов «нарыв» на моей совести.

Прошло три долгих года с того страшного дня: я снова стоял у склепа, не в состоянии не то что открыть дверь ― даже рукой пошевелить. Как вернулся в город ― не помню хоть убей, кажется, долго бродил по барам и, хорошо «набравшись», неожиданно оказался у дома Мэгги. Она словно ждала этого, приняв и терпеливо выслушав «старую историю», мучившую меня всё это время. Странно, но только выговорившись, я уснул сном младенца.

А утром, отложив все дела, Мэг отвезла «беднягу Рика» в тот дом и, приведя за руку к склепу, сама открыла дверь. Думал, сердце не выдержит, потому что как только ржавая железка заскрипела, ноги подкосились, а перед глазами поплыла чёрная пелена. Мэг мягко привела меня в чувство и, взяв за руку, заставила войти. Фонарик мобильного осветил небольшое помещение. Там было пусто. Абсолютно. Разве что заглянувший во мрак ветерок гонял комья пыли по углам. И никакого тела.

Мы вышли наружу, усевшись прямо на заросшую густой травой тропинку. Я стиснул голову руками, еле бормоча:

― Не понимаю, как же так?

Мэг обняла меня, целуя в невыносимо пульсировавший висок:

― Думаю, выпавшие из стеллажа книги просто оглушили бедную женщину. Она потеряла сознание, а потом очнулась ― ведь в склепе прохладно ― и пришла в себя. Ты же говорил, что Кэти была крепкой и совсем ещё не старой женщиной ― разве шестьдесят лет так уж много? А дверь ты наверняка не закрыл, это всё шок. Она выбралась и неудивительно, что не захотела возвращаться в дом к сумасшедшей. Скорее всего, уехала в свой город, туда, где жила с мужем. Сам же сказал, что у неё остался дом.

Она гладила мою спину горячей ладошкой:

― Если бы ты ещё тогда решился заглянуть в «страшное» место, сам бы обо всём догадался, глупый. Столько лет жить с чувством вины ― то ещё наказание, бедняжка...

Я уткнулся лицом в её волосы:

― Что бы я, дурак, без тебя делал? Ты ведь будешь всегда рядом, Мэгги?

Девчонка смеялась, опрокидывая моё безвольное тело на траву и прижимаясь маленьким ушком к груди, слушала, как чуть не разорвавшееся сегодня сердце бьётся всё спокойнее и ровнее:

― Куда же я денусь, глупый. Когда-нибудь ты узнаешь, как мы, болотные ведьмы из Манчака[1], умеем любить.

Только через много лет, когда наши дети выросли и разъехались, Мэг призналась, что в ту ночь, сходя с ума от волнения, проследила за мной. И потом, когда я уснул, измученный воспоминаниями, попросила Джимми перевезти останки няни, через несколько дней потихоньку похоронив их рядом с могилой мужа.

Ты тогда спасла меня, любимая, вернув радость жизни, и я давно простил тебе эту ложь, тысячу раз благодаря судьбу, однажды пославшую «пустоголовому Рику» встречу с маленькой болотной ведьмой...

[1]  Комплекс болот в штате Луизиана

Когда в очередной раз мимо проплыли изуродованные трупы животных, я невольно охнул, с ужасом ожидая появления на моём пути раздувшихся тел людей. Рано или поздно это случится, хотя наверняка власти разослали предупреждение об угрозе затопления, и все должны были эвакуироваться. Но, зная наших обывателей, не приходилось сомневаться в том, что многие не бросили свои дома и остались, как обычно положившись на «авось».

Я не помнил, как оказался в лодке и почему в ней было так сухо ― наверное, раньше она стояла в каком-нибудь сарае, а потом подобравшаяся вода подхватила её, вынеся на простор. И откуда взялись кровоточившие раны на плече и лбу? Возможно, на меня напали, бросив там умирать, а в итоге ― погибли, а я выжил и теперь плыл сам не зная куда, гадая, остались ли вообще ещё островки суши. Это же равнина ― ни гор, ни хотя бы небольших возвышенностей. Но ведь кто-то же должен был ещё спастись?

Сначала «счастливчик» был слишком потрясён, чтобы думать о еде, а теперь ноющий желудок сводило от сосущей пустоты. Но ещё сильнее хотелось пить ― хотя заставить себя проглотить воду, в которой только что плавал труп коровы, я не мог, а найденные в катере несколько пластиковых бутылок с минералкой давно опустели.

Натянутые нервы были на пределе, ведь я прекрасно понимал, что рано или поздно не выдержу ― наступит тот страшный момент, когда, совсем отчаявшись, прыгну в эту отвратительную, бесконечную тьму, чтобы утолить не только нестерпимую жажду, но и заполнившую душу тоску.

Запретив себе думать об этом, закрыл слезившиеся от долгого напряжения глаза и попытался немного поспать. Как знать, вдруг после отдыха что-нибудь изменится. Сейчас я бы обрадовался даже еле слышному крику одинокой птицы в небе ― так уже достала эта невыносимая тишина, разбиваемая тихим плеском ненавистной воды.

Но тёмные тучи над головой, несколько суток без устали поливавшие этот мир, словно издеваясь, начали расползаться в стороны. Это означало, что скоро выйдет солнце и станет очень, очень жарко ― лето же, самый его пик. Что только усилит агонию обречённого. От одной этой мысли меня затрясло, а в груди родился стон, больше похожий на вой брошенной любимым хозяином собаки. Проклиная этот мир и свою жизнь, я вдруг резко перегнулся через борт, решив больше не откладывать неизбежного, и… проснулся.

Всё ещё не веря себе, ощупал мокрое от пота и слёз лицо:

«Это был кошмар, всего лишь кошмар… Спасибо, Боже, спасибо!» ― смеясь над собственными страхами, быстро стащил через голову прилипшую к телу майку, сбросив её вниз, вдыхая удивительно свежий, наполненный запахами незнакомых цветов воздух.

Где-то за стеной истошно галдели птицы, и я как последний дурак радовался этим не самым благозвучным крикам, осматривая высокие резные шкафы у стен с шёлковыми обоями и старинные картины в тяжёлых рамах. Хрустальная люстра под потолком переливалась сотнями золотых огней, красное вино в бокале на тонкой ножке играло крошечными пузырьками, призывно маня и предлагая немедленно его выпить, успокаивая нервы.

Вскочив с роскошной кровати, я потянулся за ним, когда незнакомая мелодия лежавшего на полированном столике мобильного заставила сердце на мгновение замереть.

Хотя голые ступни утопали в длинном ворсе ковра, приятно щекоча кожу, мне вдруг стало здесь нестерпимо холодно и неуютно. Задетый дрожащей рукой бокал с вином опрокинулся на кровать, заливая белоснежные простыни, пока я пытался ответить на звонок, лихорадочно перебирая в ускользающей памяти события прошедшей ночи:

«Чей это дом? Видно, крутая была вечеринка, но где… И почему совсем ничего не помню?»

Телефон вдруг резко замолчал, и, бросив его на пол, я на негнувшихся ногах подошёл к стеклянной двери, за которой сияло солнце. Там, под увитым тропическими растениями балконом тянулась, казалось, бесконечная палуба замершего посреди голубого океана огромного круизного лайнера. Словно шикарная улица в белоснежном курортном городе с пляжами, теннисными кортами, бесчисленными магазинчиками и барами.

Улица, на которой совсем не было людей…

Лёгкий бриз еле шевелил слабо натянутые тенты возле большого бассейна, играя забытыми на лежаках полотенцами. Подхваченный им лист, закрутившись, поднялся вверх, застряв на перилах «моего» балкона, и, развернув, я в ужасе его скомкал, выбросив бумагу под ноги. Потому что был не в силах смотреть на тот самый буклет, рекламировавший «незабываемые впечатления от круиза».

«Что же это ― ещё один новый сон? Или продолжение предыдущего, ведь, в сущности, для меня мало что изменилось ― я снова остался совсем один среди этой бесконечной воды…»

Руки до боли вцепились в перила, пока, срывая горло, отчаявшийся «счастливчик» кричал равнодушной голубой бездне:

― За что? Почему именно я? Кто ты такой? Нашёл себе подопытного зверька и решил на досуге поиграть со мной? Ответь, сволочь…

Притихший мир тут же наполнился громкими воплями слетевшихся на палубу чаек, и, наверное, от пережитого шока в их невыносимом гомоне мне почудился чей-то насмешливый голос:

―  Ну что за человек, вечно всем недоволен ― у тебя же теперь и лодка побольше, и вода прозрачнее.  Разве кое-кто не хотел услышать хотя бы птичий голос? Так что живи и не жалуйся…

А у бабушки было хорошо ― рядом с домом лес, поле и река. Тишина и безмятежность, где никто не дёргал и не заставлял делать то, к чему не лежала душа. Напротив, тогда ещё не седая бабуля с грустными и добрыми глазами учила меня верховой езде, разрешая целыми днями рисовать или возиться с щенками лохматой, добродушной Норы. Я обожал всё это и, пожалуй, только там был счастлив.

Эрл проводил каникулы у своей тёти, бабушкиной соседки. Когда мы познакомились, обоим исполнилось по пять лет, и поскольку других детей поблизости не было, нам просто суждено было подружиться. Весёлый и жизнерадостный Эрл стал для меня настоящим подарком судьбы и единственным другом. Возвращаясь в нелюбимый город, я очень по нему скучал, чувствуя себя одиноким и никому не нужным. Оставалось только ждать очередного лета...

В тот год стояла невыносимая жара, и мы с приятелем обычно прятались от пекла в прохладном доме, играя в приставку и выбираясь на улицу только ближе к вечеру. Бабушка разрешала нам кататься верхом, и это были удивительные прогулки, когда, погоняя коней, двое мальчишек мчались по просёлочной дороге, представляя себя крутыми рейнджерами.

Однажды Эрл неудачно спешился, повредив ногу, и с тех пор нам приходилось гулять пешком. Ведь тётя Берта запретила племяннику «дурацкие поездки», взяв с обоих слово забыть про лошадей. Разумеется, мы бы обязательно его нарушили, как только ступня Эрла зажила, но тут кое-что случилось...

В тот день я вернулся домой раньше обычного ― Эрл с тётей собирался поехать к каким-то родственникам. Поливавшая цветы в саду бабушка удивилась моему взмыленному виду:

― Что это с тобой, Джимми? Расстроился, что проиграл своему белобрысому приятелю? Почему весь мокрый, неужели решил искупаться в реке прямо в одежде? ― смеялась она.

Я только махнул рукой:

― Свалился в канаву на краю леса, кто знал, что в такую-то сушь в ней полно воды.

― А что ты там забыл? Просила же, не ходить в лес в одиночку...

Вздохнул, зачерпывая в ладони воду из бака и жадно глотая нагревшуюся на солнце влагу:

― Да мы нашли старый ножик, а я, дурак, его куда-то уронил. Как только Эрл ушёл домой, решил вернуться в балку и поискать. В результате... ― я стянул через голову грязную футболку, протягивая её бабушке.

Но она не взяла её, рассматривая царапины на моей спине и боку:

― А ну-ка пошли в дом, дуралей, раны надо обработать. Да тут ещё синяк... И стоило лезть в канаву за какой-то ржавой железкой, а? Посмотрите на него ― скоро двенадцать стукнет, а он всё как маленький, честное слово!

Промолчав, поплёлся вслед за бабулей на кухню, по пути втихаря обрывая лепестки высоких астр-переростков, где героически стерпел «экзекуцию», делая вид, что совсем не больно. Но, напившись молока, долго без сна ворочался в кровати, глотая слёзы. Среди ночи меня разбудил лай уже старенькой Норы ― кто-то чужой пришёл в дом. Я слышал, как встревоженно звучал бабушкин голос, и, испугавшись, выскочил в комнату, где она разговаривала с плачущей тётей Бертой.

Соседка бросилась ко мне, притянув к себе за худые плечи:

― Джимми, Эрл до сих пор не вернулся! Когда вы расстались?

Я жалобно посмотрел на бабушку:

― Где-то около пяти ― он же сказал, что уезжает...

Берта отпустила растерянного ребёнка, вытирая слёзы краем не снятого в спешке фартука:

― Да, собирались, но он так и не пришёл. И, как назло, телефон дома оставил. Эрл ― ужасный озорник, у него есть приятели в соседнем посёлке, вот я и подумала ― может, к ним ушёл. Ему очень не хотелось навещать родню...

Я протёр рукой заспанные глаза:

― Не знал, что у него есть ещё друзья, ― почему-то вдруг стало обидно, ― но с больной ногой он бы не смог далеко уйти. Это точно. Почему Вы только что спохватились? Надо идти к шерифу...

Бабушка одёрнула «болтуна», толкнув на диван и всем видом показывая, что нельзя так разговаривать со взрослыми. Но со мной последнее время что-то происходило ― обычно вежливого тихоню Джимми так и подмывало противоречить. Наверное, всему виной был переходный возраст...

Тётя Берта вздохнула, в ответ потрепав по волосам:

― Я сделала всё что могла, малыш. Шериф Ханс уже собирает людей, с рассветом пойдём на поиски. Хорошо, что сейчас светает рано.

Схватив бабушку за руку, почти закричал:

― Можно пойти с ними, ну пожалуйста? Это же Эрл...

И, видя, как она хмурится, тётя Берта вступилась за меня:

― Отпусти его, Барбара. Я присмотрю за Джимми, клянусь.

Поиски продолжались две недели, но моё участие в них закончилось ещё в первый день ― невезучий «искатель» умудрился свалиться с пригорка, разбив в кровь колени и наставив по всему телу синяков и шишек. Ходить после этого было трудно, и бабушка заперла упрямого внука в доме.

Эрла так и не нашли. Кто-то из соседей видел, как мальчик садился в серый фургон, уехавший в сторону посёлка. Но это ничего не дало, к тому же свидетель, вечно пьяный работник с соседней фермы, был слишком ненадёжен ― всё время путался, а номер машины так и не вспомнил.

Оставшиеся до отъезда в город дни, подавленный и несчастный, я провёл дома, рисуя в блокноте ― бабушка запретила уходить за калитку больше, чем на двадцать шагов. Да мне не особенно-то этого и хотелось ― ведь Эрла рядом не было. В те дни участь невольных затворников коснулась всех ребят в округе ― родители боялись, что похититель вернётся...

После случившегося я больше туда не приезжал, и родители не настаивали. Правда, бабушка по-прежнему звала к себе, но безуспешно ― её любимый внучок вырос, и в школе у «тихони» наконец появились новые друзья. Потому что после того лета мой характер резко изменился ― я больше никому не позволял себя обижать, особенно Дону, и постоянно лез в драку. Даже отец начал смотреть на младшего сына с интересом, но время было упущено ― теперь Джимми было на это плевать...

Закончив школу, я, как и большинство ребят, уехал учиться в колледж, а потом нашёл хорошую работу далеко от дома. Так уж получилось, что вернулся в наш убогий городок, казавшийся мне раньше огромным, только через десять лет. Бабушка умерла, не дождавшись приезда внука, но я все эти годы о ней не забывал, постоянно помогая деньгами и посылая подарки на Рождество и дни рождения. Хотя понимал, что этого, конечно, мало...

Я приехал в дом, где был так счастлив, чтобы принять бабушкино наследство и попрощаться, перед тем как его продать. Дом обветшал и состарился, когда-то пышные розовые кусты заросли сорняками, и только с раскидистых яблонь по-прежнему осыпались в высокую траву румяные, сочные плоды.

Поднял с земли красное яблоко, с хрустом надкусив блестящую, полупрозрачную кожицу, и, чувствуя, как ароматная кисло-сладкая мякоть наполняет рот, закинул его в сторону леса:

― К чёрту сантименты и жалость... Кому от этого станет легче? Здесь осталось слишком много ненужных воспоминаний, надо поскорее избавиться от этой рухляди... ― тяжело вздохнув, посмотрел на дом, стараясь не замечать тяжести в груди там, где когда-то билось сердце мальчишки Джимми, ― вот что с нами делает жизнь, бабуля. Прости. Вряд ли бы ты теперь мной гордилась, хоть я ― настоящий детектив, и, говорят, очень крутой....

Развернувшись, злой и усталый, ведь добираться сюда пришлось несколько часов, пошёл в сторону леса, и чем дальше уходил от дома, тем сильнее ускорялись шаги и громче шумела кровь в ушах. Запыхавшись, остановился у приметного толстого вяза ― молния навсегда разделила его ствол на две неровных части. Сорвав несколько невзрачных лесных цветов, бросил их у корней дерева, присев рядом на корточки:

― Привет, Эрл. Давно не виделись, дружище. Эти олухи так и не смогли тебя найти. Не то что я... Смотрю, с годами разлом в дереве становится всё больше, теперь это два разных ствола. Прямо как мы с тобой ― сначала были неразлучны, а потом каждый пошёл своей дорогой. Только у меня всё хорошо, а вот ты...

Я вскочил, нарочно наступая на сорванные цветы и стараясь не замечать слёзы на щеках:

― Сам же во всём виноват, придурок! Я так тебя любил... Какого чёрта тебе понадобилось отбирать тот проклятый нож? Зачем? Кому вообще была нужна эта старая, ни на что не годная железка? Я же её первым увидел, а ты полез драться. Сам и напоролся, идиот, а кое-кому теперь всю жизнь мучиться...

Вытер слёзы и, развернувшись, на дрожащих ногах поплёлся к заросшей травой балке:

― Из-за тебя пришлось выкручиваться перед бабушкой и остальными. Сам не знаю, почему так и не смог тогда всё рассказать, наверное, был слишком напуган ― они бы, наверняка, подумали, что я нарочно... А знаешь, что ещё страшнее? Притворяться. Хотя, как оказалось, у меня это здорово получается. Та женщина из полиции хотела расспросить «бедного мальчика» об этом дне, а я, рыдая, словно полоумный, бросился к ней с вопросами:

― Вы нашли его, нашли?

Грустно засмеявшись, покачал головой, сбрасывая кроссовком прошлогоднюю листву в канаву, на долгие годы ставшую последним пристанищем для моего единственного друга:

― А знаешь, Эрл ― она поверила, даже спрашивать ни о чём не стала, безмозглая курица...

Я наклонился, словно пытаясь что-то рассмотреть в этом сплетении веток, мха и лесного мусора, попытавшись протолкнуть не желавший уходить ком в горле:

― Как вспомню, что я вытворял, лишь бы отвести подозрения, самому становится тошно ― скатился с холма, чуть не свернув шею. Незаметно подал соседскому вечно всё путавшему забулдыге идею о сером фургоне... Твой друг, Эрл ― подонок, циник и паршивый трус, который до сих пор не набрался мужества, чтобы похоронить тебя как положено. Каждый год даю себе слово сделать это. Прости...

Я вытащил из кармана куртки старый складной нож и, подержав его в ладони несколько секунд, выбросил в канаву:

― Теперь он твой...

Тропинка вывела меня к дому. Из припаркованной рядом с калиткой машины выглянул заскучавший напарник:

― Где тебя носит, Джим? Поехали, вызывают ― у нас новое убийство. Чёрт бы побрал этих неугомонных сволочей, никогда не успокоятся...

Я не слушал его ворчания: вжавшись в спинку кресла и закрыв глаза, вцепился побелевшими от напряжения пальцами в подлокотник. Чтобы только не видеть стоявшего у дороги худенького мальчишку с ножом в руке, грустным взглядом провожавшего автомобиль, быстро исчезавший в клубах поднятой им пыли...

Неудивительно, что я завидовала старшему брату Лему, уехавшему учиться в столичную Академию Военного Искусства подальше от самого большого на свете зануды и приставалы, считавшего, что его дети должны спать и видеть бесконечную муштру, кровавые сражения и дальние походы чёрт-те куда во славу Короля. Казалось, он забыл, что у него растёт дочь, считая, что она ни в чём не должна уступать старшему брату. Меня и так с раннего детства воспитывали как мальчика, но нашему «командиру» этого было мало ― он изводил дочурку бесконечными рассказами о знаменитой героической прабабке Кристине Дворжецкой, прославившейся подвигами на поле брани и дослужившейся-таки до звания генерала.

Ох, уж эта бабушка… Говорят, что на бедняжке живого места не было ― одни уродливые шрамы. Нет уж, спасибо ― такого «счастья» и даром не надо. Как отец не понимает, что мир изменился. Захватчики с Севера давно изгнаны с нашей земли, и современным девушкам нет никакой необходимости служить наравне с мужчинами. Это же полный бред! И всё же… если мне пока и удавалось отвертеться от такого сомнительного «счастья», то Лему не повезло ― бедняга был вынужден пойти по стопам неугомонного папаши, связав жизнь с ненавистной нам обоим воинской службой.

Но на время обучения в столице он хотя бы был свободен от необходимости выслушивать бесконечное брюзжание отца, а вот мне приходилось мириться с этой печальной участью, хотя терпение уже было на исходе. Всё чаще я начала задумываться о побеге из дома, где юную госпожу Завадскую ничего не ждало, кроме нынешних унижений и не такой уж далёкой перспективы стать женой одного из пустоголовых чиновников Военного Министерства.

«Если бы достать немного денег, чтобы сесть на корабль и уехать за границу к маминому брату, работавшему в крупнейшем издательстве вечноцветущего города на берегу моря, ― мечтала я этим хмурым утром, не отрываясь от окна в ожидании приезда любимого брата, ― дядя непременно оценит мои способности к сочинительству и поможет в продвижении будущих книг…»

Господи, какой же я был наивной… В свои пятнадцать лет, опекаемая родителями, Ханна Завадская, в мечтах готовая взяться за любую работу, лишь бы не зависеть от сурового солдафона-отца, совершенно не знала реальной жизни.

Утренний туман придавал силуэтам деревьев в парке загадочную зыбкость, и, полюбовавшись этой романтической картиной, я недовольно вычеркнула неудачную строчку, безжалостно сбросив лист романа на пол. Неторопливо приближавшийся цокот копыт подстегнул меня лучше хлыста наставника по верховой езде, и, чуть не сбив с ног поднимавшуюся наверх служанку, будущая «знаменитая писательница» опрометью бросилась навстречу брату.

Он только что спешился, когда я с разбегу повисла у него на шее, и, смеясь, обнял младшую сестрёнку, делая вид, что ему очень тяжело:

― Ох, Ханна, да ты, похоже, опять подросла… Отпусти, а то задушишь ненароком. Кто тогда отдаст тебе подарки из столицы?

Я с восторгом смотрела в сверкавшие весельем глаза брата, ничего вокруг не замечая и улыбаясь, как последняя дура. Его неожиданные слова:

― Вот, Анжей, это и есть Ханна, большая выдумщица и будущая звезда нашей литературы. Во всяком случае, надеюсь на это… ― повергли меня в ужас:

«Зачем Лем притащил в дом постороннего? Я так ждала его приезда, он только мой».

Подняв полные гнева глаза на незнакомца, тут же «споткнулась» о его насмешливый, изучающий взгляд. Светловолосый офицер в облегающей, безумно идущей ему форме смотрел на сельскую простушку как на диковинное насекомое, случайно оказавшееся на рукаве его безупречного кителя. Он словно решал, что ему сделать ― рассмотреть «зверушку» поближе или щелчком пальцев стряхнуть на пол, растерев в пыль каблуком начищенного сапога.

В этом красивом юноше соединилось всё, что я не переносила в людях ― высокомерие, злая ирония, надменность и презрение к тем, кто не соответствовал его наверняка завышенным требованиям. И как только простодушный и добрый брат мог связаться с таким чудовищем? Я возненавидела его с первого взгляда, и тот сразу это понял, чертовски обаятельно ухмыльнувшись:

― Лем, а ты не говорил, что сестрёнка настолько очаровательна… Смотри, пройдёт немного времени и тебе придётся спасать малышку от полчища мужчин, желающих затащить её в свою кровать. Тем более, что папочка, как я слышал, собирается оставить вам неприлично большое состояние.

Я покраснела, но вместо того, чтобы одёрнуть наглеца, Лем засмеялся:

― Это точно… Наша Ханна ― настоящая красавица, вся в маму, не то что некоторые, ― и он скривил недовольную рожицу, ― в папочку, только рыжих усов не хватает. А что касается возможных женихов, ― брат посмотрел так, словно заранее просил прощения, ― то её сердце, кажется, уже занято. Малышка, как поживает Тим?

Меня словно ударили под дых ― чуть не задохнулась от обиды:

«Как Лем мог сказать это при чужаке, я только ему по секрету написала, что с Рождества постоянно думаю о старшем сыне нашего пастора. Предатель…»

Но достойно ответить не успела ― противный друг Лема так заразительно засмеялся, что вспыхнувший на щеках румянец, видимо, решил прожечь нежную девичью кожу до кости. Не знаю, что в тот момент со мной творилось, но, обычно никогда не медлившая с достойным ответом, я, словно несмышлёный ребёнок рядом со взрослыми, только пыхтела, сжимая кулаки. А потому от досады постаралась сжечь невоспитанного негодяя «убийственным» взглядом, что, похоже, привело того в полный восторг.

Наконец, усмехавшийся брат опомнился и, обняв, поцеловал в лоб, несильно толкнув уже спешившегося приятеля под ребро:

― Прекрати! Я никому не позволю обижать сестрёнку… Прости, малышка, друг всего лишь неудачно пошутил.  Хватит дуться, позволь тебе представить моего нового знакомого ― князя Анжея Бадовски. Он хороший парень, поверь, хотя с первого взгляда так и не скажешь ― слишком любит выделываться. Но с этого момента наш гость постарается держать себя в руках, иначе крепко получит по своей княжеской шее.  Да, Анжей?

Блондин поднял руки в примирительном жесте и, явно издеваясь, преувеличенно низко поклонился:

― Прошу прощения, прекрасная госпожа Ханна! Каюсь, был неправ. Обязательно исправлюсь, ― теперь его улыбка казалась настолько милой и доброй, что, едва кивнув в ответ, я словно нехотя протянула ему руку. И он осторожно пожал её идеальными пальцами, как будто боялся нечаянно сломать хрупкий лепесток цветка.

Мне так понравилось это пришедшее в голову сравнение, что решила обязательно увековечить его в романе. Обещанию красивого и наглого блондина «исправиться» ― конечно, не поверила, но, поскольку брату фигляр почему-то нравился, решила на этот раз потерпеть. Всё равно выхода не было ― ссориться с Лемом я не собиралась.

Мы все вместе вошли в дом, и пока Лем показывал гостю поместье, я молчаливо ходила за ними следом, не переставая сверлить глазами затылок нового знакомого. Расчёт был прост ― надо вывести зазнайку из себя, заставив нарушить данное брату слово. Пусть тот увидит, каков этот наглец на самом деле, и выгонит его взашей. Во всяком случае, мне всегда легко удавалось доводить многочисленных дядюшек и тётушек до белого каления. Чтобы те раз и навсегда оставили глупые попытки просватать «любимую Ханночку» за своих идиотов-сыночков, за всю жизнь не прочитавших ни одной книги.

Однако, похоже, Анжей был совсем не глуп ― он просто игнорировал «простушку», о чём-то перешёптываясь с непривычно весёлым Лемом, и это бесило ещё сильнее. Да как он посмел! Два долгих месяца, безумно скучая, я терпеливо ждала встречи с братишкой… А теперь этот коварный тип приклеился к нему словно липучка и, кажется, не собирался от себя отпускать. Ну погоди, не на ту напал ― ещё пожалеешь, что притащил сюда свою красивую задницу.

Внезапно улыбчивый «злодей» посмотрел на меня, и от его смеющегося взгляда сразу пересохло в горле. Синие глаза подмигнули, словно говоря:

«Глупышка, я вижу тебя насквозь. Даже не пытайся соперничать ― красавчик Анжей тебе не по зубам…»

В ответ я так широко и «загадочно» улыбнулась, что его чёрные брови изумлённо взметнулись вверх. Именно в тот момент в голову пришла хорошая, во всяком случае, так тогда казалось, идея, и «провинциалка» немедленно начала претворять её в жизнь. Изобразив печальное выражение на несчастном личике, вцепилась в руку брата, заныв, что ужасно проголодалась, потому что всю ночь писала роман и смертельно устала. Он тут же позвал всех за уже гостеприимно накрытый управляющим стол ― отца, к счастью, сегодня не было дома, а матушка уехала на очередные крестины.

Разыгрывая из себя радушную хозяйку, я время от времени осторожно бросала на гостя «заинтересованные» взгляды, проявляя повышенное внимание ко всему, что он говорил. Так что вскоре молодой князь начал озабоченно морщить лоб, видимо, пытаясь понять, что это на меня нашло, и какую игру с ним затеяла вредная сестричка его друга.

После обеда все разбрелись по комнатам, чтобы отдохнуть с дороги, я же использовала это время, надеясь хорошо обдумать предстоящую довольно рискованную затею ― во что бы то ни стало остаться с зазнайкой наедине ― чтобы Лем нас «застукал». Старший брат очень опекает «маленькую сестрёнку» и не потерпит подобного оскорбления, так что его новый приятель здесь долго не задержится.

Конечно, я отдавала себе отчёт, что собираюсь поступить нечестно и довольно жестоко. Совесть ругала обманщицу на чём свет, но гордость требовала наказать столичного насмешника, обещая, что потом мы обязательно признаемся и покаемся Лему, оправдав Анжея. Но только когда-нибудь потом.

К тому же меня безумно раздражало, что все молоденькие горничные не спускали с заезжего гостя влюблённых глаз, и тот довольно улыбался им в ответ, в то время как на первую красавицу нашего уезда презренный негодяй почти не обращал внимания.

Расстроенно бросившись на кровать, выбрала одну из подушек, нарисовав пальцем на её атласной поверхности воображаемые глаза, нос и губы столичного франта, собираясь от души устроить им взбучку. Но вместо этого зачем-то прижалась щекой к прохладному шёлку, представив, какими на вкус могут быть эти вечно смеющиеся, так раздражающие вишнёвые губы. Свой первый поцелуй я сгоряча подарила Тиму, и, честно говоря, была очень разочарована.

От непристойных мечтаний фантазёрку оторвала вошедшая в комнату горничная Марыся. Она с таким остервенением начала протирала пыль на книжной полке, что я заподозрила неладное.

― Что случилось, Мыся? Неужели кто-то посмел тебя обидеть?

Вместо ответа та тяжело вздохнула, тряхнув толстой косой:

― Пусть только попробуют… Не нравится мне он, этот приезжий господин.

Я даже подскочила на кровати:

― А почему?

Марыся закусила губу, и взгляд у неё стал непривычно задумчивый:

― Что-то с ним не так. Подозрительный тип ― так и зыркает по сторонам, словно ищет что-то.

Никогда ещё за все десять лет её службы в нашем доме я не слышала от любимой горничной ничего подобного и потому, не раздумывая, посветила верную подружку в свой план. Выслушав, Мыся довольно хмыкнула, пообещав в «нужный момент» привести молодого господина, чтобы тот проучил заезжего паршивца.

Вечером вернулась мама, и снова пришлось долго сидеть за накрытым к ужину столом, выслушивая скучную светскую болтовню, казалось, доставлявшую удовольствие только моей изголодавшейся по столице родительнице и светившемуся от очарования Анжею. Мы же с Лемом откровенно зевали, считая минуты, чтобы поскорее сбежать на волю.

Освободившись от «домашнего плена», втроём отправились гулять к реке, и я снова многозначительно молчала, пожирая намеченную жертву любопытным взглядом, что в конце концов заставило Анжея о чём-то задуматься, и, перестав подшучивать надо мной, уйти в глухую оборону. Что ж, похоже, я его достаточно напугала, но предпринять что-то большее так и не успела ― вскоре Лем буквально за руку утащил «маленькую сестричку» в дом, выразительно пожелав «доброй ночи».

Разволновавшись, потому что все хитрые планы, кажется, летели местной дворняжке под хвост, я так и не смогла уснуть. Но, не привыкшая быстро сдаваться, решила испытать удачу и, переодевшись в своё лучшее платье, выскользнула из комнаты. Путь авантюристки лежал к флигелю, в котором остановился Анжей, и свет в его окошке ещё горел.

Я неуклюже топталась на небольшом крыльце, кусая губы и отчаянно пытаясь придумать «приличный» предлог, позволявший юной девушке среди ночи постучаться в дверь молодого человека, и, разумеется, не находила. Потому что его просто не существовало ― как ни крути, меня ждал позор… К тому же, сообщница Марыся куда-то запропастилась, даже не придя помочь госпоже с вечерним туалетом, что было на неё совсем не похоже.

Раздосадованная, почти смирившись с поражением, я растерянно шагнула вниз ― и, кто бы сомневался, нога неудачницы тут же подвернулась, уронив стонущую хозяйку подметать шёлковыми оборками платья далеко не идеально чистые ступеньки. Слёзы сами навернулись на глаза, но сначала неясные тени, внезапно промелькнувшие в свете садового фонаря, а затем и скрип ворот, сопровождаемый знакомым ворчанием вернувшегося из поездки отца, ненадолго отвлекли «бедняжку» от неминуемых страданий.

А дальше события развивались слишком стремительно. Дверь позади распахнулась, и Анжей буквально вылетел из неё, чуть не столкнув меня на землю. Он явно не ожидал подобной встречи, и впервые за сегодняшний день Ханна, наследница славного рода Завадских, увидела столичного зазнайку совершенно другим ― бледным, растерянным и… страшно сказать ― несчастным. Его безупречно белая рубашка, как и светлые кудрявые волосы, были в беспорядке, один из рукавов ― разорван, а края манжеты обагрены чем-то подозрительно красным.

«Да чем он занимался в своей комнате? Неужели с кем-то сцепился…» ― развить эту мысль я не успела, потому что новый приятель Лема, схватив меня за плечи, резко поднял и, тряхнув словно куклу, прошипел прямо в лицо:

― Какого чёрта ты здесь делаешь? Почему не послушалась брата? Вот же зараза, это всё осложняет…

Не знаю, что больше всего потрясало в той ситуации ― то, что этот ещё совсем недавно такой любезный красавчик сейчас разговаривал и обращался с дворянкой нарочито грубо, как с деревенской девкой, или то, каким почти безумным огнём сверкали его невозможно синие глаза, завораживая и сводя глупое сердечко с ума.

К счастью, кое в чём пани Ханна была похожа на свою знаменитую прабабку ― в трудной ситуации голова начинала работать лучше, и поэтому, почувствовав опасность, я тут же приняла меры к спасению, заныв как можно жалобнее:

― О, Анжей! Не делайте так, больно же… Просто я долго не могла заснуть, вот и решила немного прогуляться. Это привычка, по ночам пишется лучше. В темноте споткнулась и подвернула ногу ― правда, правда! А поскольку рядом никого не было… ― выразительно стрельнула глазами в сторону флигеля, ― решила попросить Вас о помощи.

Он уже взял себя в руки, и по его холодному взгляду было понятно, что князь не поверил ни одному слову. Анжей ухмыльнулся, оценивающе осмотрев слишком уж откровенное декольте платья:

― Признавайся ― следила за мной?

Я тяжело вздохнула:

― Вот ещё, очень надо. Лодыжка, между прочим, болит, и сильно. Так поможете или…

Не говоря ни слова, грубиян схватил меня в охапку и, распахнув дверь ударом ноги, сбросил свою ношу на кровать, недовольно буркнув:

― Глупая девочка, ты не понимаешь, во что ввязалась… Чёрт, чёрт, и куда только Лем смотрит.

Я спрятала ухмылку:

«Вот именно. И где, интересно, его носит ― тут любимая сестрёнка, можно сказать, на кровати у мужчины…»

А вот когда Анжей задул лампу, погрузив комнату во мрак, мне стало не по себе. Представила, как он усмехается, закрывая дверь:

― Сиди здесь тихо, скоро всё закончится, и я отведу тебя к брату.

Сердце вдруг запрыгало в груди:

«Что он имел в виду под этим ― «всё закончится»? Ну уж дудки…» ― хотя страх в душе нашёптывал:

«На этот раз господин «задавака» дал правильный совет ― лучше не лезь…»

Но я упрямо сползла с кровати и, прихрамывая, проковыляла к двери, рывком её распахнув. Огромная луна вышла из-за туч, наверное, для того, чтобы упёртая дурочка сполна насладилась зрелищем, забыть которое потом так и не смогла.

Анжей стоял с обнажённой саблей в руке, и не пришлось даже напрягаться, чтобы рассмотреть ― изогнутое серебристое лезвие уже искупалось в чьей-то крови. Я пряталась в тени крыльца, замерев от ужаса, не в силах отвести глаз от рук красивого офицера, осторожно вытиравшего клинок пучком травы. А когда из-за пышных кустов вдруг вынырнули две вооружённые кинжалами тени, еле сдержалась, чтобы не крикнуть:

― Анжей! Справа…  ― но внутреннее чутьё, наверное, удержало меня, не позволив себя раскрыть. Тем более что появление «грабителей» ― а я ни минуты в этом не сомневалась ― вряд ли стало для отпрыска князей Бадовски неожиданностью.

К моему изумлению, «разбойники в чёрном» коротко по-военному поклонились блондину и что-то ему сказали. Он кивнул и ― тут я вся обратилась в слух ― негромко произнёс, словно отдавая команду:

― Сейф в подвале, вход через столовую за книжным шкафом. Главное ― бумаги, но берите всё, включая драгоценности. Не должно быть сомнений, что это ограбление.

Пока я переваривала услышанное, пытаясь поверить в невероятное ― урождённый князь Бадовски промышлял банальным разбоем ― в голову пришла мысль, от которой всё тело покрылось липким потом:

«Отец недавно вернулся из столицы. Первым делом он отправится к сейфу, так было всегда… Значит, эти типы обязательно с ним столкнутся. Нет, только не это! Папа, папочка, не ходи туда, умоляю…» ― ноги подкосились, и, пытаясь не упасть, я беспомощно вцепилась в резные балясины перил.

Но судьба, видимо, решила, что этого потрясения недостаточно. Размазывая слёзы по лицу кружевным рукавом, и не заметила, откуда к флигелю подошла Марыся. Она приближалась, странно покачиваясь, что-то прижимая к груди, и, забыв о страхе, я с криком бросилась ей навстречу:

― Мыся, Мысенька! Что случилось?  Что происходит дома…

Услышав голос, та покорно развернулась в мою сторону, вытянув вперёд руку с зажатым в ней большим мясницким ножом. Его рукоять, как и пальцы горничной, были испачканы в крови. В обычно весёлых глазах ничего не было, кроме решимости двигаться вперёд ―  в них навсегда поселилась пустота, отражение потерявшейся в бездне души.

Я попятилась, в ужасе повторяя:

― Не подходи, Мыся, не надо.  Ты же не желаешь мне зла...

Но она не хотела или не могла остановиться. Лёгкий взмах клинка Анжея прекратил это, казалось, неудержимое движение ― из рассечённого горла Марыси брызнула тонкая алая струйка, раскрасив любимое голубое платье некрасивыми пятнами и потёками. Тело девушки медленно сползло к ногам своей госпожи, но крепкая крестьянская рука так и не отпустила страшного оружия.

Я тихонько вздрагивала, не в силах поверить в происходящее, и, услышав приближающиеся шаги, обречённо подняла глаза на мрачного Анжея:

― Как же легко Вы отняли её жизнь… За что? Похоже, кому-то не привыкать делать подобное.

Он подошёл вплотную, и не думая убирать окровавленную саблю в ножны:

― Это было необходимо, Ханна. Боюсь, иначе Вы бы уже присоединились к своим родителям. Простите, что приходится говорить такое… Надо было слушаться брата и оставаться в своей комнате.

Краем сознания я отметила, что его слова, как и сам тон ― очень изменились, хотя смысл сказанного дошёл до меня не сразу:

― Не говорите так… Это же неправда, не может быть… ― тело словно окаменело, и только скользнувшая на талию рука Анжея удержала меня от падения.

― Немедленно отпусти Ханну и положи оружие на землю, повторять не буду, ― голос брата был непривычно глух и резок, ― вспомни, князь, в наших поединках я всегда выходил победителем.

В гудящей голове всё смешалось, и, стряхнув с себя чужие руки, я, шатаясь, шагнула к Лему, еле шевеля мокрыми от слёз губами:

― Где ты был, брат, когда твой приятель с сообщниками грабили наш дом, а потом он, ― рука ткнула в побелевшего Анжея, ― на моих глазах зарезал Марысю? Что с нашими родителями? Отвечай!

Шёпот быстро перешёл в крик отчаяния:

― Это ведь ты привёл в дом вора и убийцу, ты ― виноват в том, что случилось… ― ноги подкосились, и земля стремительно полетела навстречу.

Кто-то несильно бил меня по щекам, одновременно жалобно уговаривая:

― Ну же, Ханна, умоляю, очнись. Не время раскисать, детка, надо немедленно уходить отсюда.

Горячая капля упала на губы, и я машинально их облизала:

― Что это? Солёное и горькое… Ты плачешь, Лем?

Глаза с трудом открылись, и первое, что я увидела вместо рыжих кудрей брата ― полные боли синие глаза Анжея и свежий глубокий порез через всю щёку. Кровь по каплям стекала на моё лицо, его кровь.

Сил хватило, чтобы, оттолкнув мерзавца, выпалить:

― Где Лем? Что ты с ним сделал, негодяй?

Он облегчённо вздохнул, изображая «усмешку», только на этот раз она выглядела непривычно жалкой:

― Хорошо, что Вы в порядке, Ханна… Лем легко ранен ― каюсь, я слегка перестарался. Вот уж наградил бог обоих характерами ― бешеный огонь и ни капли здравого смысла. Но мне это даже нравится, особенно в девушках.

От этих слов я покраснела, как рак в котле нашего повара Збышека, и потянулась к насмешнику, стремясь влепить ему пощёчину. Он легко перехватил руку, нежно её поцеловав, и опустился на траву рядом:

― Вы же будущая гордость нашей литературы, Ханна. Разве можно вот так, не разобравшись, обвинять людей в страшных грехах? С Лемом мы уже поговорили, ― он грустно засмеялся, коснувшись окровавленными пальцами пострадавшей щеки, ― позвольте и Вам всё объяснить. У нас не так много времени ― скоро здесь будут жандармы, а у них с заговорщиками разговор короткий, ― и он выразительно изобразил петлю на шее.

― Какие ещё заговорщики? ― в ужасе пролепетала я, с тревогой глядя на стоявшего под деревом брата. Вид у него был потерянный и несчастный, под глазом наливался большой синяк, ― хорошо, я готова Вас выслушать. Только не пытайтесь делать из меня дурочку.

Анжей грустно кивнул:

― Разве я посмею, госпожа… Дело в том, что Ваш отец на старости лет решил ввязаться в политический заговор ― к сожалению, теперь нам уже не удастся узнать, что его толкнуло на скользкий путь. Возможно, чрезмерная наивность и вера в некие «идеалы». Но, увы, это доказанный факт ― я занимаюсь расследованием уже не первый месяц. Простите, что не мог раньше представиться ― капитан Королевской разведки Анжей Бадовски. Каюсь, к известному князю никакого отношения не имею ― просто однофамилец. Надо было проверить все связи заговорщиков, так и познакомился с Лемом.

Я ахнула:

― Вы и его подозревали?

Он виновато опустил глаза:

― Это моя работа, Ханна... К счастью, ваш покорный слуга быстро понял, что Лем тут ни при чём. Мы действительно подружились, но пришлось воспользоваться его приездом в имение, чтобы продолжить наблюдение. Никто и не предполагал, что всё так обернётся. Ваш отец при всех его недостатках и заблуждениях был прямолинейным и честным человеком, полагаю, у него произошёл конфликт с одним из руководителей заговора. Таких, как он не любят и быстро «убирают» с дороги. К несчастью, Станислав Завадский приехал в имение раньше запланированного срока, и я не успел вмешаться. Ваша горничная, увы, тоже входила в группу заговорщиков и, похоже, действовала под влиянием сильного дурмана.

От ужаса я попыталась вскочить, но, пошатнувшись, упала прямо в крепкие объятия Анжея. Его глаза были полны нежности и сочувствия:

― Очень жаль, Ханна. Иногда даже самые близкие люди предают… Такова жизнь. Отвечу на вопрос, который Вам так трудно задать ― да, это она убила родителей. Ваша мама оказалась невинной жертвой, просто пытавшейся защитить мужа. Когда я увидел, что горничная приближается ― пришлось её… остановить. Если бы Вы послушались брата…

Я смахнула слёзы, лихорадочно роясь в вышитом кошельке на поясе:

― И осталась дома? Меня бы всё равно убили, как ненужного свидетеля.

Наконец, найдя платок, итак лежавший на виду, осторожно приложила его к щеке Анжея:

― Надо срочно зашить рану, иначе останется некрасивый шрам.

Он усмехнулся, снова коснувшись горячими губами дрожащей ладони:

― И что с того? Теперь–то уж никто не назовёт меня «красавчиком», и слава богу.

Я робко улыбнулась, понимая, что поступаю отвратительно ― идиотка только что потеряла родителей, её брат ранен, а она смеет флиртовать…  Какая же ты безнадёжная дура, Ханна.

Пришлось постараться и взять себя в руки:

― Что теперь с нами будет, Анжей?

Он снова отвёл глаза:

― Вы с Лемом ― дети заговорщика, Ханна. Сожалею, но долг требует доставить обоих в Управление для дальнейшего расследования.

Потрясённая жестоким ответом, осторожно освободила руку из его ладони и, встав, крепко обняла брата. Анжей поднялся вслед за мной, тихонько свистнув. Вынырнувший из темноты человек в чёрном кивнул ему, и через минуту рядом с нами остановилась незнакомая коляска. Друг Лема… нет, капитан разведки господин Бадовски, с серьёзным видом открыл перед нами дверь:

― Прошу, господа…

Мы с Лемом покорно заняли свои места, а помощники Анжея забросили внутрь несколько больших тюков и саквояжей, после чего сам капитан передал брату хорошо знакомую нам обоим мамину шкатулку с драгоценностями. Я растерянно обернулась к нашему «тюремщику», довольно перемигивавшемуся с усмехавшимся братом:

― Что это значит? В какие игры вы играете? Вам что, жить надоело?

Анжей снова поднял руки, делая «испуганное» лицо:

― Никак нет, добрая госпожа ― смиренно прошу пощады…  ― и уже серьёзно добавил, ― всё просто, Ханна ― вам с Лемом нельзя здесь оставаться: у «неблагонадёжных» детей заговорщика вряд ли есть шанс скоро выйти из королевских казематов. Имение же, как и остальное имущество, будет конфисковано в пользу казны. Я собрал всё самое ценное, что нашёл в доме ― этого должно хватить на первое время. Мои люди переправят вас за границу, благо, она тут рядом.

Я охнула:

― А как же родители, мы даже не простились с ними…

Брат нежно обнял, целуя в макушку:

― Не переживай, Анжей обо всём позаботится. Мы с тобой, малышка, теперь перед ним в неоплатном долгу, ― он обернулся к другу, ― как сам-то будешь выкручиваться из этой ситуации, брат?

Капитан обнял Лема и галантно приложился губами к моей руке:

― Не волнуйтесь, друзья, я обязательно справлюсь ― надёжные «свидетели» подтвердят, что в доме произошло не только ограбление, но и похищение богатых наследников. Пусть жандармы покрутятся, поищут похитителей, а «разведка» в лице капитана Бадовски обязательно им «поможет».

Лем что-то шепнул ему на ухо, и Анжей кивнул:

― Сделаю, брат… Пора, поезжайте с богом! Когда страсти здесь поутихнут, обязательно навещу обоих, а от Вас, прекрасная пани Ханна, жду выхода первого, надеюсь, увлекательного романа, в котором найдётся место скромному герою.

Я видела, что он пытался улыбаться через боль. Но, задыхаясь от нежности, так и не решилась ему ответить, не отрывая взгляда от стройной фигуры в порванном мундире, пока наша коляска не скрылась за поворотом дороги.

Уткнувшись носом в плечо брата, тихо всхлипнула:

― С ним же всё будет в порядке, да, Лем?

Он немного помолчал, прижимаясь щекой к моим волосам:

― Не уверен, малышка, но буду за него молиться…

Подскакивая на ухабах, коляска увозила нас в неизвестность, а я мысленно отвечала человеку, так стремительно ворвавшемуся в жизнь наивной девочки:

― Обещаю, Анжей, когда-нибудь я обязательно стану писателем, и первую книгу посвящу тебе, главному герою моего романа…