PolnaLuro

PolnaLuro

Окончила МГТУ им.Баумана,работаю
пикабушница
поставилa 0 плюсов и 1 минус
проголосовалa за 0 редактирований
4142 рейтинг 122 подписчика 88 комментариев 35 постов 24 в горячем
21

Кровь богов

Не стоило самоуверенному «гостю» выводить вспыльчивого Генри из себя, а, тем более, без приглашения приходить на его праздник и угрожать семье. Последствия оказались весьма непредсказуемы, даже для самого Генри…


Как же я ждал этого Дня рождения: словно маленький, считал дни, то и дело поглядывая на календарь. Ещё бы, отец, наконец, расщедрился на машину и даже, хитро прищурившись, сказал, что мне не будет за неё стыдно… Шутник. Судя по тому, как засмеялись старшие братья Дэн и Джо, меня ждал тот ещё подарочек. Кто бы сомневался… Но всё равно я торопил часы, надеясь, что теперь-то Эмма ― самая крутая девчонка в школе, обратит на меня внимание…

И вот настал день моего долгожданного триумфа: вся семья собралась за столом, братья ради такого случая даже причесали вечно взлохмаченные волосы, которые, впрочем, очень быстро пришли в свой «привычный» вид. Дэн и Джо ― уже взрослые ребята, тяготы учёбы их давно миновали, но почему-то они до сих пор умудрялись и выглядеть, и вести себя как подростки. Такой уж у них жизнерадостный характер.

Я бы рад походить на них, но, увы, с детства был упрямым и вспыльчивым ребёнком, возникающие проблемы, по большей части, решал с помощью кулаков и потому был вынужден постоянно менять школы. Не понимаю ― и как отец всё это терпел? Да и тётя Берта, папина сестра, тоже. Шумная и скорая на расправу, когда дело касалось старших братьев, она на удивление спокойно относилась к моим выходкам, загадочно посмеиваясь над ними и подмигивая брату:

«Согласись, Барри, ты ждал от нашего проказника Генри совсем другого. Видно, мальчик уродился норовом в мамашу. И где теперь её черти носят или, правильнее было бы сказать ― ангелы?»

Заканчивались подобные разговоры всегда одинаково: отец фыркал и, уходя, хлопал дверью, а тётушка Берта, уперев руки в крепкие бока, громоподобно хохотала. Да так, что остальным приходилось затыкать уши… В такие моменты она казалась мне грозной воительницей, способной своим голосом не только повергнуть в ужас всех врагов, но с его помощью легко разрушить даже гранитную скалу. Я её обожал, и, кажется, это чувство было взаимным…

Сейчас она сидела за праздничным столом рядом с отцом и смотрела на меня с таким умилением, словно имениннику было не шестнадцать, а шесть лет. Это смущало, заставляя снова и снова тыкать вилкой в тарелку с овощным рагу, пытаясь подцепить неуловимую горошину. Закончилось всё плачевно ― в бешенстве я так сильно ударил по тарелке, что она не выдержала и треснула, вызвав предсказуемый смех старших братьев.

Джо ткнул меня локтем в бок:

«А ты в своём репертуаре, да, Генри? Надо было подарить тебе не машину, а железную миску на все случаи жизни…»

Но, проигнорировав этот «укол», я расстроенно посмотрел на хмурящегося отца, но раз тот промолчал, всё было не так уж и плохо. Тем более, что починить тарелку магией для меня раз плюнуть. Разве я не сказал, что, вдобавок ко всем неприятностям, меня угораздило родиться в семье магов? Нет? Так вот это не шутки, поверьте. Такого «счастья» никому не пожелаю: мало того, что в школе насильно пичкали знаниями, так ещё и дома заставляли зубрить заклинания. Такой отстой…

В нашей семье из троих сыновей только мне так «подфартило»: Джо и Дэни, как говорил папочка, были «слабо одарены». С них и спроса никакого, а меня мучили с самого детства, при этом взяв страшную клятву «не применять особые знания против обычных людей». Пришлось пообещать, что с моим неуравновешенным характером было совсем непросто. Наверное, поэтому я рос забиякой и драчуном ― надо было как-то компенсировать насильно сдерживаемые растущие во мне силы.

Но это ещё не все доставшиеся мне «чудеса» ― сам до сих пор не верю тому, что сейчас скажу: меня угораздило породниться с богами. Понимаю, звучит дико. Я уже смирился, что наша семейка ― одна из немногих, хранящая таинства и секреты магического мастерства на Земле. Ну с кем не бывает? Но поверить в то, что родная мама ― самая настоящая богиня? Согласитесь, это уже перебор…

Я долго смеялся, думая, что папа решил так пошутить, но его серьёзный взгляд и печальное лицо тёти Берты заставили меня поперхнуться.

― Па, Берта, вы что, серьёзно? ― прокашлялся я, опустошая бутылку колы, ― ерунда какая… Как же тебя угораздило связаться с этими? Мне всегда казалось, что местные божки ― выдумки, фольклор, и всё такое…

Отец смутился и, отводя взгляд, пробормотал:

«Так получилось. После того, как мама Дэни и Джо нас бросила, у меня долго никого не было. А она была так прекрасна, что я просто сошёл с ума. Правда, уже тогда удивительная незнакомка показалась мне немного не в себе: всё говорила о каком-то хиреющем пантеоне богов, о своей священной миссии продолжить род. Месяц спустя твоя мама исчезла без объяснений, чтобы через некоторое время появиться с младенцем на руках. Со словами: «Не могу воспитать ребёнка там, все будут против. Вырасти его, Барри, и люби за нас двоих», ― она растаяла на моих глазах. Такие дела, Генри».

Он был так несчастен, мой добрый папа, что я не мог спокойно на это смотреть, крепко его обнимая и жалея, что вообще пристал к нему с дурацкими расспросами. Больше мы на эту тему не разговаривали, но уже тогда эта «божественная компания» меня взбесила, заставив мечтать о том дне, когда всё им припомню...

А примерно месяц назад отцу пришлось срочно собрать семейный совет, потому что меня начали беспокоить странные сны, почему-то очень его расстраивавшие. В них вместо сводящей с ума восхитительной фигуры Эммы маячил хмурый старик с седой бородой и мутными злобными глазами. Этот неприятный тип поначалу даже пугал: его хриплый голос, казалось, проникал в каждую клеточку мозга, выводя меня из себя.

Старик бубнил, что «нельзя наследнику богов забывать о своём долге» и что «за подобное ― отступника полагается карать смертью». Понимая, что это всего лишь «видение», я расхрабрился и заорал на него.

―Да что ты говоришь? Такой сон мне испортил, старый болван, убирайся, откуда пришёл… ― и прибавил несколько слов для лучшего усвоения «материала», как часто повторял наш вечно слегка нетрезвый учитель физики. Его за эти крепкие словечки давно собирались уволить из школы, но найти хорошего специалиста, тем более, в нашем захолустье, не так просто, и поэтому «говорливый» физик до сих пор продолжал радовать своих учеников новыми «перлами».

Но оказалось, что старика было не так просто прогнать. Он словно и не слышал моего голоса, с ослиным упрямством продолжая твердить «о долге» и необходимости присоединиться к их божественному пантеону. На семейном совете отец не скрывал волнения. Братья непривычно помалкивали, а тётя Берта кусала губы и так хмурилась, словно превратилась в большую грозовую тучу ― гром мог грянуть в любой момент…

И это случилось: вскочив из-за стола, она начала ругаться, совершенно не стесняясь в выражениях, так что Дэни смутился и, пряча усмешку, стал перекладывать приборы на столе. Джо задорно расхохотался, а я с удовольствием добавил всё сказанное моей неугомонной тётушкой в адрес местных небожителей в мысленную копилку, чтобы завтра наповал сразить школьных друзей…

Отец как всегда был невозмутим и лишь слегка поморщился.

― Берта, держи себя в руках. Никто им Генри не отдаст: божественной силы у нас, к сожалению, нет, но мы вполне способны дать бой, правда ведь, ребята?

Дэн перестал сминать салфетку и кивнул.

― Конечно, отец. Мы с братом всегда будем рядом, и ты знаешь, что в бою твои сыновья далеко не слабаки.

Подтверждая его слова, Джо весело присвистнул, заставив задуматься о том, чего я ещё не знаю о своей семье. В тот день было немало разговоров, но выглядело это, скорее, как самообман, попытка успокоиться перед заранее проигранным сражением. Что, честно говоря, не внушало оптимизма, но, как ни странно, противный старик перестал приходить в мои сны, и все немного успокоились….

И вот наступил долгожданный День рождения: я так психовал, предчувствуя грядущие неприятности, что чуть не разбил тарелку из сервиза ― семейной реликвии, доставшейся нам от какого-то короля. Впрочем, в эту чушь я никогда не верил. В этот момент, как в страшном кино, на мгновение погас свет, чтобы, вспыхнув снова, потрясти наше воображение: прямо посреди праздничного стола, наступив ногами в любимые тётушкины салаты, стоял…старый воин.

Он был огромен или просто показался мне таким: седые волосы спадали на плечи давно нечёсаными космами, изборождённое морщинами и боевыми шрамами суровое лицо пугало своей надменностью. Старые доспехи хранили следы былых сражений, в холодных, прозрачных, как вода в горном озере, глазах застыли вековая усталость и тоска. Именно таким я и представлял себе настоящего бога войны.

Все замерли, не в силах отвести взгляд от нежданного «гостя». Я сразу понял ― это за мной. В голове сначала зашумело: «Нет, только не сейчас, пожалуйста, не в День рождения…» ― но потом меня внезапно накрыло спокойствием. Именно спокойствием, а не смирением. Напротив, внутри росла волна раздражения: «Да как только они посмели отправить Посланника в этот день? Насмехаетесь надо мной, старичьё, решили показать, что я принадлежу вам? Ну-ну, похоже, кому-то не терпится познакомиться с бешеным Генри…»

Голос бога был хриплым, но оглушающе громким: от этого звука хотелось немедленно упасть на колени, заламывая руки и моля о пощаде. Но никто из нашей семьи и не подумал двинуться.

― Смертные! Я пришёл забрать того, кто достоин занять место рядом с равными. Если попытаетесь вмешаться, умрёте, ― сверкающий меч, словно птица из клетки, вылетел из ножен, и мне почудилось, как по нему струится кровь моих родных.

Холодный ветер ужаса взъерошил волосы, сделав их похожими на вечно растрёпанные кудри братьев, недобро смотревших на «пришельца» и готовых в любой момент броситься в бой. В синих глазах не было страха, и я невольно залюбовался ими, всегда казавшимися такими легкомысленными и беспечными насмешниками, а сейчас вставшими на мою защиту. Отец был обманчиво спокоен, тётя Берта насмешливо кривила губы ― никто из них не собирался сдаваться.

И тогда я встал из-за стола, произнеся негромким, «покорным» голосом:

«Я добровольно ухожу с тобой, Посланник. Помни, ты обещал не трогать мою семью».

Воин довольно расхохотался: он не скрывал презрения к трусу, даже не попытавшемуся себя защитить. Мне оставалось лишь надеяться на понимание побледневшего отца, которому успел легонько подмигнуть, и сообразительность Джо и Дэна, не отводивших глаз от моих скрещенных за спиной пальцев.

Посланник протянул руку, и, повинуясь его силе, моё тело, оторвавшись от пола, замерло рядом. Почувствовав, как под кроссовками вместе с тарелкой хрустнуло жаркое, виновато посмотрел на тётю, шепнув одними губами: «Прости», ― и получил на прощание её добрую улыбку.

Словно скоростной лифт помчал нас в неизвестность, но мне хватило и короткого мига, чтобы магией переместить меч из руки несомненно храброго, но слишком уж самоуверенного небожителя в свою ладонь, со всей силы вонзив остриё в зазор между его доспехами. Кстати, я мог бы и не напрягаться, этот божественный клинок резал плоть словно бумагу…

Кровь брызнула мне в лицо, залив новую рубашку, и, облизав испачканные губы, я заставил себя глотнуть этой солёной влаги.

«Вот оно, боевое крещение», ― подумал, перешагивая через тело поверженного противника и вступая в полутёмный зал, где меня уже ждали. Крепко сжав меч похолодевшей рукой, вздохнул, и, позволив гневу утопить себя в обрадованной тьме, шагнул вперёд…

Когда я пришёл в себя, понял, что стою дома посреди гостиной, всё ещё сжимая в руке окровавленный меч, и испуганно таращусь на родных. Кажется, с моего похищения прошло совсем мало времени, потому что они по-прежнему сидели за столом: братья, склонив друг к другу головы, что-то тихо, но оживлённо обсуждали. Отец с обречённым выражением лица обнимал сестру, всхлипывающую на его плече, и пытавшуюся стереть кружевным платком потёки туши на бледных щеках.

Моё появление заметили не сразу, для этого пришлось громко и отчётливо покашлять. И как только все с ужасом посмотрели в мою сторону, я, быстро оценив свой неприглядный окровавленный вид, глядя на отца, жалобно заныл. Обычно после очередной драки в школе прибегал к этому проверенному временем трюку, и всегда «срабатывало»:

«Па! Я тут совсем не при чём, они первые начали. Сами виноваты… Кто просил их портить День рождения? А ещё угрожать моей семье, разве можно им такое спускать? Па, ты не сердишься? Ну скажи хоть что-нибудь…»

Закончить этот спектакль я не успел, потому что чуть не задохнулся в его крепких объятиях. Отец всё повторял: «Ты жив, мой мальчик, жив…» ― словно не мог поверить в чудо, братья радостно хлопали по спине, одобрительно хмыкая: «Ну ты крут, вот это дело!» А тётя Берта ничего не говорила, только улыбалась, ещё больше размазывая тушь по лицу.

Я от такой встречи сам пару раз растроганно шмыгнул носом, но когда Джо потянул загребущие лапы к мечу в моей руке, быстро спрятал его в ножны, которые, похоже, стянул у старого вояки. Этот эпизод почему-то совсем не отложился в моей памяти. Впрочем, как и то, что же произошло в том месте.

― Не трогай клинок, Джо. Это теперь моё. Он очень опасен, поверь… ― я почувствовал, что краснею.

Но, к моему удивлению, насмешник-брат не стал спорить или подшучивать. Впервые он смотрел на «младшего» с уважением, и это было очень приятно. И тут вмешалась тётя Берта:

«Ну хватит болтать о глупостях. Пора, наконец, попробовать мой фирменный пирог. Я ― на кухню, а ты, Генри ― марш в ванную умываться и не забудь переодеться, а то вид у тебя ― будто кое-кто только что вернулся со скотобойни…»

После этих слов все сразу притихли и уставились на меня так, словно лишь сейчас поняли, что я натворил. Тётя снова закусила губу, Джо ухмыльнулся, разливая пиво по большим кружкам, чокнулся с Дэни и, посмотрев в мою сторону, сказал:

«За тебя, малыш!»

Тётя Берта перестала хмуриться и, гордо задрав нос, подтолкнула меня к ванной комнате, отец же тяжело вздохнул.

― Что сделано, то сделано, ничего теперь не изменишь. Пусть случившееся послужит тебе уроком: надо учиться контролировать свой гнев и больше заниматься магией. Вот ответь, зачем талантливому магу меч?

Я почесал в затылке и ласково посмотрел на зажатое в руке «орудие преступления»:

«Ну не скажи, па! Хороший клинок ещё никому не мешал, ― но, увидев, как он нахмурился, решил выкрутиться, ― ты, конечно, прав. Я уже сделал для себя некоторые выводы…»

Отец ухмыльнулся, совсем как Джо:

«Какие, например?»

Посмотрел на свои залитые подсыхающей кровью руки.

― Боги ― смертны, и кровь у них такая же красная, как у нас…

Братья засмеялись, тётя всплеснула руками и быстро скрылась на кухне, а отец негромко сказал, но я его услышал:

«Кто бы мог подумать ― первый Тёмный в нашей семье… Что же будет дальше?»

Показать полностью
202

Неслух

Ученик травника мечтал сбежать из монастыря от жестокого настоятеля...


Худенький двенадцатилетний мальчишка лежал на широкой лавке обнажённой спиной вверх, закусив губу, и молчал. Внушительного вида седой монах суетился вокруг него, осторожно протирая глубокие шрамы на исполосованной кнутом коже, и обильно смазывал их тёмной, плохо пахнувшей мазью. Морщины на его лбу двигались вслед за изогнутыми бровями, когда он осторожно касался ребёнка. Губы дрожали, а в маленьких заплывших глазах прятались слёзы сострадания.

― И почему ты такой неслух, ну, скажи мне, почему? ― тихо бормотал он, особенно не рассчитывая на ответ. ― Слушался бы меня, и ничего с тобой не случилось. Но ведь ты упрямец, каких поискать, всё делаешь по-своему. И вот, чем это закончилось.

Монах тяжело вздохнул, взглянув на окровавленное тряпьё, в которое превратилась рубаха мальчишки после того, как настоятель монастыря «наказал» его своим кнутом. Кряхтя, он с трудом наклонился, и подобрав обрывки одежды, бросил их в очаг. А потом, вернувшись к мальчику, сел на соседнюю лавку, уронив на колени натруженные руки.

― Але́н, никчёмный кусок ослиного помёта, знаю, что слышишь меня. Не молчи, скажи хоть что-нибудь, или я подумаю, что ты уже отправился на небеса к своему дружку Люка́.

Но Ален упрямо молчал, и старый монах потянулся за бутылкой вина, припрятанной им под лавкой. Какое-то время он молчал, в келье раздавалось лишь тихое бульканье, прекратившееся с его расстроенным возгласом: «Вот ведь мерзкая дрянь, опять опустела! А утром, точно помню, была полным-полна».

Он посопел и снова обратился к мальчику.

― Молчишь? Ну, молчи. Кто я тебе? Да никто, просто брат Барте́м, зачем со мной разговаривать. Это ведь не я спас тебя год назад во время грозы и принёс на своём горбу, полуживого, в монастырь и выхаживал твои чудом не обгоревшие кости, на которых и мяса-то почти не было. Наверное, кто-то другой вылечил глупого, ничего не помнящего мальчишку, дал ему имя Ален, что значит «красивый». А потом с трудом уговорил Настоятеля оставить при монастыре, чтобы тот не умер от голода в горах, правда? ― и он опять обиженно вздохнул.

― Пожалуйста, замолчи, ― прохрипел Ален, ― нашёл, чем хвастаться. Да лучше бы я сдох от удара молнии, чем терпеть такое здесь… Всё равно убегу, никто меня не удержит. Вот только поправлюсь и поминай как звали.

Монах немного помолчал, потом встал и медленно пошёл за новой бутылкой монастырского вина. Ален прислушивался к удаляющемуся тяжёлому топоту его ног, молча глотая слёзы обиды и унижения. Бартем – искусный травник, его мазь остудила горящие раны на спине и даже уменьшила боль, но она не могла избавить от того, что мучило и сжигало Алена изнутри ― ненависти к Настоятелю монастыря.

О том, что брат Рейнер, при его высоком положении, питает слабость к красивым мальчикам, Ален узнал ещё год назад, когда оказался здесь стараниями доброго травника. Тогда он был очень слаб, и его жизнь висела на волоске. Бартем и его ученик Люка буквально вырвали мальчишку с того света, по очереди день и ночь ухаживая за ним. Этого Ален никогда не забудет, напрасно наставник упрекал его в подобном бесстыдстве.

Бартем заменил Алену отца, которого он не помнил, а Люка стал для него и братом, и другом. «Ох, Люка… Как же болит сердце при мысли о тебе: нескладный, худой, но улыбчивый и добродушный с мягкими карими глазами, безобидный и никому не причинивший зла за свою короткую жизнь. Зачем ты убил себя, глупый? Знаю почему и из-за кого, но не понимаю ― зачем? Этот мерзавец не стоит твоей жизни, а теперь он взялся за меня», ― Ален подавил стон, такую боль причиняла ему эта рана.

Старый травник возвращался в келью, видно, очередная бутылка была припрятана им где-то недалеко. Прошёл всего месяц с тех пор, как Люка не стало, но именно с этого момента Бартем пристрастился к выпивке, тяжело переживая потерю ученика. Теперь у него оставался только этот неслух, да и тот делал всё, чтобы так или иначе покинуть старика.

«Гордый упрямец, ни капли смирения, из него никогда не получится монах. Никого не слушает, не то что Люка. Мой бедный Люка», ― Бартем вытер непрошенные слёзы рукавом рясы и подошёл к лежащему Алену.

― Сбежать хочешь, свиной выкидыш? Но как ты это сделаешь, если у тебя и подняться-то сил нет? А вдруг раны загноятся, и ты умрёшь прямо здесь, в этой келье? А всё потому, что ты ― гордец, а нищим гордость не положена и, вообще, это смертный грех. Подумаешь, потерпеть он не может! Вот Люка был совсем другим, не тебе чета…

― Был. Разве не твоя вина, что он так долго терпел издевательство над собой от этой свиньи? И даже его добрая душа не выдержала и поторопилась на небеса… Хочешь, чтобы и я повесился, как он? Ни за что не прощу Настоятеля, гореть ему в аду, вот уж кто настоящий грешник! Я отомщу ему за Люка и не позволю даже пальцем к себе прикоснуться.

― Ишь ты, какой разговорчивый стал, а ну-ка, помолчи, неслух! Забыл, что и у стен есть уши? Может, хочешь, чтобы меня выкинули из монастыря на старости лет? ― голос Бартема дрожал, ― он распечатал бутылку и приложился к ней, стараясь заглушить голос совести, не дававшей ему нормально спать последний месяц. Этот мальчишка озвучивал его собственные мысли, которые травник боялся произнести вслух.

Но Ален, преодолевая боль, продолжал гнуть своё.

― Чего ты боишься, брат Бартем? Что тебя выгонят? Никогда этого не случится, ты ему нужен. Без трав и эликсиров, секрет которых ты так тщательно хранишь, не будет замечательных вин и настоек, приносящих славу и немалый доход монастырю. И особенно его Настоятелю. К тому же, помнится, ты сам как-то проговорился, что в молодости вы с ним были лучшими друзьями, разве это не так? ― в голосе мальчишки звучала неприкрытая издёвка.

Монах заскрипел зубами и в сердцах швырнул бутыль с драгоценным вином о стену. Осколки брызнули на пол, наполняя келью ароматом пряных трав и спелого винограда. Травник закрыл лицо руками и заплакал. Это сразу остудило пыл Алена, он закашлялся, сплёвывая кровь, и прошептал, чувствуя, что отдал разговору последние силы.

― Прости, наставник, прости меня. Сам не знаю, как эта глупость слетела с языка, я не хотел тебя обидеть, просто мне так больно… ― и он потерял сознание.

Брат Бартем всплеснул руками и, подбежав к мальчишке, стал приводить его в чувство, повторяя: «Не умирай, неслух, не делай этого, не оставляй старика совсем одного. Я сейчас, сейчас. Ты у меня будешь жить, мой мальчик, обязательно будешь».

Через неделю Ален уже мог ходить, но пререкаться и спорить с наставником не перестал. Он даже пытался помогать ему в мастерской, выполняя мелкую посильную работу. Травник был доволен, что маленький помощник пошёл на поправку, и не скрывал своей радости, выражавшейся у него в особенно сильном ворчании.

― Ален, дырявая твоя голова, не прикасайся к этой траве, знаешь же, какой ожог будет, и чему я только целый год тебя учил.

― А я ничего и не трогал, наставник! Это у тебя после бутылки в глазах двоится, наверное, на заутренней молитве всех братьев своим дыханьем усыпил! ― посмеивался ехидный мальчишка.

― Не мели чепухи! Я сегодня не пил, ― сомневающимся голосом произнёс Бартем, обнюхивая рясу, и осторожно заталкивая ногой пустую бутыль под лавку.

― Да если я сейчас поднесу свечку, у тебя изо рта полыхнёт пламя. Прямо как у того дракона, что год назад принёс меня к этому монастырю.

― Опять за старое взялся, бездельник! Сколько тебе повторять, хватит мне сказки про драконов рассказывать, придумал бы что-нибудь новое, а то заладил: дракон, дракон… Не бывает таких тварей, это всё бабкины выдумки, и не могу понять, где ты набрался подобных глупостей. Подай-ка мне ступку, да не эту, маленькую!

Ален вздохнул, протягивая брату Бартему требуемый предмет.

― И почему ты мне не веришь, наставник? Я, конечно, не помню, что было до той грозы, но дракона не забыл: его чешуйчатая голова такая огромная, как наша келья, пасть полна острых зубов, а глаза ― большущие и жёлтые, с узкими зрачками, прямо как у кошки. Такая жуть и красота! ― мальчик не скрывал своего восхищения.

― И почему, интересно, эта «жуть» тебя не слопала, а? А только опалила… Может, поджарить сначала хотела, ― засмеялся Бартем, и его двойной подбородок заколыхался, а глаза совсем утонули в складках кожи.

― Смейся сколько хочешь, но он меня не тронул, потому что я понял его мысли.

― Как так? Опять врёшь, неслух, лучше найди мне каменный пестик, да, этот самый, давай сюда скорее. Ох, чуть не уронил, криворукая ты дубина! Ничего-то тебе поручить нельзя, ― ворчал Бартем, косясь на мальчика, но по его заинтригованному виду Ален понял, что рыбка попалась на крючок.

― Дракон думал о том, что голоден, и хотел меня съесть. Тогда я закричал, чтобы он этого не делал, потому что я невкусный. Только кричал мысленно, у меня от страха челюсти не разжимались. И как так получилось, сам не знаю. Дракон удивился и рассмеялся, страшно так, вот тогда меня жаром и опалило, и я в траву свалился.

― А что дракон? ― не скрывая интереса спросил травник.

― Он осторожно подхватил меня своими когтищами и понёс. При этом говорил со мной, его голос раздавался прямо в моей голове: «Не умирай, человечек, отнесу тебя к большому дому у скалы, там тебя вылечат. Я виноват перед тобой. Если будет нужна помощь, позови меня». Самого полёта не помню, у меня от высоты голова закружилась. Он оставил меня рядом с монастырём. А потом ты меня нашёл.

Бартем хмыкнул, переливая похожую на кровь тёмно-вишнёвую жидкость в маленькую бутылочку.

― И что ж ты его не позвал, когда тебе было плохо, а, сказочник?

Ален вздохнул, изображая грустный взгляд.

― Звал и не один раз, но он, наверное, не услышал. А, может, сдох от старости.

― Выкрутился-таки, болтун! Хватит, иди ближе, покажу, как сделать настоящий эликсир от ожогов, а не тот, что продают в аптечной лавке моей сестры.

Ален с удивлением взглянул на наставника, тот никогда не говорил с ним о своей семье. Лицо Бартема стало таким печальным, что мальчик не решился шутить на эту тему и неожиданно спросил:

― Наставник, а ты, правда, назвал меня Аленом за красоту? Неужели я был таким неотразимым?

Монах криво усмехнулся.

― Сам-то как думаешь: весь обожжённый, без волос, худой как палка, куда уж лучше… Но волосы у тебя отросли, и ожоги зажили, теперь ты ― настоящий красавчик.

Мальчик осмотрел свои покрытые шрамами руки, потрогал рубцы на лице и засмеялся: «И в самом деле – хорош!» У травника сжалось сердце: этот малыш мог шутить над чем угодно, а больше всего над своим уродством. Чем же он так приглянулся Настоятелю, может быть, своей непохожестью на других?

В это время в мастерскую вошёл один из монахов. Он едва поклонился Бартему, окинул презрительным взглядом Алена и сказал так, словно выплюнул: «Настоятель приказал тебе, брат, завтра после утренней службы привести мальчишку к нему в покои. Он хочет убедиться, что ребёнок здоров, и ты хорошо за ним присматриваешь». И ушёл с гордым видом, словно был королём, а они ― его нищими подданными.

Бартем в растерянности плюхнулся на лавку и стал вытирать рукавом рясы мгновенно вспотевшее лицо. Ален побледнел, но с места не сдвинулся.

― Наставник, я туда больше не пойду, лучше убей меня прямо на этом месте, ― едва прошептал он.

― Не пойдёшь, неслух, обещаю тебе, ― Бартем скрипнул зубами, подошёл и обнял ребёнка за плечи, стараясь не касаться его изуродованной спины.

― Я убегу, сегодня же ночью, никто не сможет… ― Ален не договорил и заплакал, уткнувшись лицом в рясу монаха.

― Один ты не найдёшь дороги, заблудишься. Тут вокруг леса и горы. Я сам выведу тебя, но не ночью, а завтра на заре. А пока иди к себе и жди меня там. Мне надо всё приготовить, ― его голос впервые за всё время звучал твёрдо и уверенно.

Мальчик поднял на Бартема заплаканные глаза.

― А как же дикие звери и разбойники, которыми ты меня всегда пугал?

― Я с ними разберусь. До того, как стать монахом, старый Бартем был солдатом, и неплохим, между прочим. Веришь мне?

Ален вытер слёзы и кивнул. Он вышел за дверь, осторожно закрыв её за собой.

― Надо же, первый раз за всё время не перечил мне, неслух, ― с нежностью пробормотал Бартем и начал готовиться к побегу.

Они вышли из монастыря незадолго до рассвета. Бартем ехал верхом на ослике, которому, кроме немалого веса монаха, пришлось нести на себе две полностью забитые седельные сумки. Ален шёл рядом, ведя своего «скакуна» за повод. Его лицо было таким счастливым и прекрасным, что даже шрамы, оставшиеся после ожога, не могли его испортить. Большие ясные глаза смотрели вперёд весело и с любопытством. Летний ветерок трепал вьющиеся белокурые волосы, делая его похожим на маленького ангела.

Бартем был серьёзен и насторожен. Они миновали виноградники и свернули в лес. Наставник заправил арбалет, проверил сумку с запасными болтами, поправил висевший за спиной небольшой меч в потёртых ножнах. Несмотря на монашескую рясу и грузную фигуру, сейчас он не выглядел нелепо: опытный человек сразу распознал бы в нём воина.

Бартем ехал по одному ему известным тропинкам и пересекал ручьи, путая следы, а Ален время от времени высыпал на землю щепотки порошка, способного отбить нюх у любого пса из возможной погони. Монах понимал, что искать будут его, а не мальчика, ведь уезжая из святой обители, он увозил с собой секреты, стоившие очень дорого.

Травник переживал, захочет ли сестра, с которой они не виделись с прошлой весны, приютить у себя в доме двух беглецов. В любом случае, с его-то знаниями и опытом они с Аленом не пропадут. Бартем в состоянии прокормить и себя, и ребёнка, если только они сумеют выбраться отсюда живыми.

Наконец, беглецы поднялись на пригорок, с которого, прежде чем углубиться в лес, в последний раз можно было увидеть монастырь.

― Как думаешь, наставник, в обители уже началась заутренняя служба, сколько у нас времени в запасе, пока они тебя спохватятся?

Бартем ничего не ответил, глядя на силуэт прилепившегося к горе монастыря, над которым разрасталось большое чёрное облако. Даже с такого расстояния было видно зарево пожара, охватившего часть его построек.

― Горят покои Настоятеля, твоя работа, неслух? ― обратился он равнодушным голосом к Алену, с восторгом наблюдавшему за этим незабываемым зрелищем. Так и не дождавшись ответа, Бартем развернул осла, и, уже не торопясь, они въехали в лес.

Дракон облетел здания монастыря ещё раз, убедившись, что его пламя справилось со своей задачей и, сделав крутой вираж, повернул вслед за маленьким человеком, понимающим его речь. Надо было проследить за тем, чтобы ребёнок добрался до города без ненужных приключений. Драконы всегда держат своё слово.

Показать полностью
70

Держись, внучок!

Молодой талантливый учёный не мог даже представить, насколько встреча с незнакомцем, назвавшимся «внуком из будущего», изменит его жизнь. И что на самом деле задумал таинственный «внучок»…


Весна пришла в мегаполис, и даже в пыльном московском воздухе сквозь всепроникающие бензиновые миазмы мне чудился тонкий аромат распустившейся сирени и молодой листвы. Непривычно жаркий май плавил асфальт, погружая всё вокруг в дрожащее, напоминавшее мираж марево, а ставший уже привычным смог только усиливал ощущение нереальности происходящего.

К вечеру в центре города становилось совсем нечем дышать. Я возвращался после работы, уставший от бесконечных споров на учёном совете, мечтая поскорее прийти домой и залезть под душ. Остановившись перед ведущими на «свободу» дверями офиса, ослабил узел галстука, уже представляя, как сброшу на улице осточертевший, прилипший к мокрой рубашке пиджак, и в этот момент впервые увидел незнакомца. Каждый из нас пытался повернуть вращающуюся стеклянную дверь в свою сторону, не желая уступать.

― В чём дело? ― я был раздражён и вытирал уже промокшим платком стекавший на шею пот, ― неужели трудно подождать минутку?

― А что, если я тоже очень тороплюсь? ― подозрительно знакомым голосом парировал нахал.

Поправив очки, внимательно посмотрел на своего оппонента ― молодой, вихрастый, с сияющими озорством наглыми голубыми глазами, он был просто моей копией! Я нахмурился и, чтобы не терять время, отпустил дверь, давая «торопыге» пройти в здание. Но, прежде чем уйти, внимательным взглядом проводил довольно ухмылявшегося паренька: что-то меня настораживало в этом совсем ещё юном, так похожем на меня человеке.

В груди кольнуло: «Разве возможно такое сходство?» Но раздумывать было некогда ― «мой» автобус как-раз разворачивался, и я опрометью бросился к остановке. Народу в очереди набралось с лихвой, и, понимая, что в этот жаркий вечер мне предстоит ещё сорок минут задыхаться в переполненном транспорте, где даже современные кондиционеры не справлялись со своей задачей, поднялся в салон. Лиза права, дальше так продолжаться не могло: пора было влезть в кабалу и купить, наконец, собственный автомобиль.

На этот раз мне повезло: автобус хорошенько тряхнуло, и я сел на свободное место, что было просто удивительно. Осмотрелся по сторонам, боясь, что сразу же придётся его уступить, но, к счастью, салон был переполнен такими же усталыми, спешащими домой работягами. И вот тут я снова увидел его, молодого ухмыляющегося нахала, так рвавшегося пройти в НИИ, в котором ваш покорный слуга совсем недавно начал работать после окончания аспирантуры. Парень пристроился недалеко от меня и дружески подмигнул…

Это уже было подозрительно. А когда на конечной остановке шустрый незнакомец выпрыгнул из автобуса и направился к моему дому, больше того, зашёл в него вместе с соседями и даже встал рядом в лифте, приветливо улыбаясь, как старому знакомому ― мне стало не по себе.

Мы вышли на одном этаже и одновременно остановились перед дверью моей квартиры. Тут нервы не выдержали.

― Эй, ты, что тебе от меня нужно? ― я постарался, чтобы голос прозвучал достаточно агрессивно, хоть с моим мягким характером это было и не просто, ― куда собрался?

― Домой, ― обезоруживающе улыбнулся незнакомец.

Я слегка растерялся.

― Но это моя квартира…

В ответ он бессовестно хмыкнул.

― Конечно, а я к тебе!

Это уже, согласитесь, было чересчур:

«А вот я тебя не знаю и знать не хочу. И, между прочим, в гости не приглашал!»

Парень нахально рассмеялся мне в лицо:

«Даже не пустишь внука переночевать?»

Теперь уже я расхохотался:

«Ну ты и наглец, похоже, мы с тобой ровесники. У меня и девушки-то нет, о каких внуках речь?»

Я, конечно, немного схитрил ― любимая девушка у меня была, но с какой стати рассказывать об этом чужаку? Не переставая ухмыляться, он вынул из кармана фотографию и протянул её мне. Поколебавшись, взял фото в руки и от удивления чуть не сел на пол. Всё ещё не веря своим глазам, снял и протёр о рубашку вмиг запотевшие очки: там, несомненно, был я, только повзрослевший и какой-то слишком уж солидный. Рядом, обнимая меня, стояла изменившаяся, но всё также прекрасная Лиза. А вот между нами…затёрся хорошо одетый юноша с неприятной насмешливой улыбкой на тонких губах.

― Кто это на фотографии? ― растерялся я.

― Это ты, дедушка, и бабушка Лиза, а рядом молодой и такой самоуверенный ― ваш сын и мой папаша. Он «далеко пойдёт», уедет со своей невестой в Штаты, где сделает отличную карьеру. Вы будете им гордиться, но отец быстро про вас забудет. Впрочем, как и про меня. Посмотри внимательней, как мы с тобой похожи, я ― твой внук Дэни, хоть ещё и не родился. Звучит необычно, но это правда.

Он смотрел на меня такими знакомыми, лукаво прищуренными глазами и грустно улыбался, а я не знал, что ему ответить. Пепельная взъерошенная чёлка спадала на голубые глаза, а уголки губ слегка вздрагивали, со мной при волнении обычно происходило то же самое. Мы с ним были даже одного роста, не хватало только привычных очков в золотистой оправе…

Мальчишка не спускал с меня пристального, изучающего взгляда, от которого становилось не по себе.

― Неужели не любишь фантастику, дедуль? А бабушка Лиза рассказывала, что ты фанат этого дела. Так что тебе придётся мне поверить. Скажу коротко: я принимал участие в научном эксперименте и попал сюда. Сам выбрал дату и место перемещения и, хоть не был полностью уверен в успехе, надеялся встретиться с тобой. Через сутки меня снова выбросит в будущее, и это наш единственный шанс познакомиться… Давай хоть несколько часов проведём вместе ― мне интересно посмотреть на деда, которого никогда не знал.

От этих слов я опешил и, не понимая, что происходит, достав ключи, впустил Дэни в дом. Тот вошёл и начал с интересом рассматривать мою небогатую, явно разочаровавшую его квартиру.

― Надо же, а я думал, что будущий знаменитый учёный жил совсем иначе. Это же просто конура! ― бесцеремонно заявил Дэни и, увидев накрытый к ужину стол ― видимо, заезжала мама, ― схватил с тарелки бутерброды, с жадностью начав их есть.

Мне вдруг стало его жалко.

«Может, он и сбежавший из больницы сумасшедший, но у него мои глаза, и они несчастны. Хоть «внучок» и хорохорится, этому парню явно плохо. Надо поговорить с ним спокойно, ничем не раздражая. Надеюсь, он сам уйдёт».

Молча достал продукты из старенького холодильника и, подогрев ужин, пригласил своего нежданного гостя к столу. Дэни торопливо ел, и летящие на пол крошки навели меня на мысль, что парень и в самом деле откуда-то сбежал. Я не стал его ни о чём расспрашивать, а он, наевшись и посмеявшись над убогостью обстановки, рассказал, что «в будущем» всё это барахло выкинут на помойку и переработают. Мир неузнаваемо изменится: переложив тяжёлую работу на искусственный интеллект, люди станут свободны для занятия творчеством и развития науки.

Я послушно кивал, заметив, что банальные, словно взятые из фантастической книги фразы произносилось моим «гостем» как-то уныло и без всякого энтузиазма.

Печально посмотрел на Дэни.

― Это всё здорово, «внучок», но почему тогда ты так несчастен? Что-то случилось, могу я чем-то помочь «родственнику»?

Улыбка мгновенно сползла с побледневшего лица мальчишки. Видно, эти слова задели его за живое, и он поднял на меня огромные, сумасшедшие глаза:

― А ты точно такой, как о тебе рассказывала бабушка: слишком мягкий и доверчивый. Пустил незнакомца в квартиру, а вдруг я ― преступник?

― Но если и так? Ты мой «внук», не могу же я тебя выгнать, —улыбнулся, принимая игру.

Щёки Дэни вспыхнули совсем как у Лизы, и, неожиданно вскочив, он сжал кулаки, так что я невольно отшатнулся. Парнишка с горечью почти прокричал мне в лицо:

«Тебе не следовало оставаться здесь и отпускать бабушку с отцом. Там ей без тебя было очень плохо, она всю жизнь помнила и страдала…»

Я не понимал, о чём он говорил, но заволновался, увидев, как мой «гость» расстроился. «Внучок» подошёл к старому дивану и, видимо, сильно разозлившись, с размаху плюхнулся на него. Его голос сразу стал холодным и жёстким.

― А теперь я буду спать, не хочу больше с тобой разговаривать, но сначала возьми на память этот перстень. Когда мы расстанемся, будешь вспоминать о своём ни на что негодном внуке.

Он поманил меня к себе, и на его губах снова заиграла странная насмешливая улыбка. Дэни почти насильно натянул на мой палец небольшой простенький перстень, улёгся на диван и отвернулся, совсем как я, поджав ноги к животу. Осторожно накрыл пледом его торчащие из-под слишком коротких брюк голые лождыжки и, сев в кресло напротив, задумался.

Не помню, сколько я так просидел, даже не заметив, как задремал и провалился в кошмар: вокруг среди пугающей темноты во вспышках яркого света мелькали лица незнакомых людей. Они суетились, втыкая в моё тело иглы, но я совсем не чувствовал боли, только странную слабость и головокружение. Инстинктивно пытался выбраться из жуткого видения, но непослушные глаза не желали открываться. А когда мне, наконец, удалось справиться с собой, ужас сменился растерянностью: «Что со мной происходит? Где я ― всё ещё барахтаюсь в этом отвратительном сне или уже умер?»

Прозрачная капсула, в которой лежало моё обессиленное тело, открылась с лёгким шипением. Вокруг неё столпились люди в белых халатах и голубых полупрозрачных комбинезонах. Оживлённо переговариваясь и смеясь, они поздравляли высокого худого мужчину, пожимая ему руки.

― Получилось, профессор! Это невероятный прогресс: подопытный вернулся без видимых повреждений. Все медицинские показатели в пределах нормы: парень немного волнуется, но это и понятно. Он, кажется, не понимает, что с ним произошло, объясните ему сами. Не будем Вам мешать…

Они вышли, галдя, как стая ворон, не переставая бросать завистливые взгляды на профессора, пока тот не спускал с меня внимательных настороженных глаз.

Я понял, что нахожусь в больнице, но сколько ни старался, не мог вспомнить, как туда попал. Первым моим вопросом был:

«Где я?»

Профессор вздрогнул, его глаза испуганно округлились, но он быстро взял себя в руки и похлопал меня по плечу. Этот незнакомый человек изо всех сил старался казаться довольным, однако его голос для этого звучал слишком уж озабоченно.

― Вы молодец, Дэни. Не побоялись принять участие в таком опасном эксперименте. Лучше один раз рискнуть, чем провести остаток дней в камере, верно?

Я особенно не прислушивался к его словам, продолжая непонимающе вертеть головой и задавая вопрос за вопросом.

― Вы ошибаетесь, меня зовут Дмитрий, а не Дэни. Где человек, утверждавший, что он мой внук? Как я оказался в больнице, мне, наверное, стало плохо? Что с вами, доктор, отчего Вы так побледнели?

Профессор схватился за голову и начал ругаться по-русски. Только теперь я понял, почему вначале произносимые им слова показались мне странными, как и речь тех, других людей: все они говорили на чужом, хоть и хорошо мне известном английском языке.

Профессор застонал.

― Чертов Дэни всех провёл, подсунул вместо себя своего родственника. Вот почему он выбрал для перемещения именно эту дату. Какой же я осёл, безнадёжный тупица! Что же теперь делать? Это провал…

Я сел в капсуле, с ужасом глядя на доктора и не в силах поверить в происходящее. Осторожно тронул его за рукав, пытаясь привлечь к себе внимание.

― Что теперь со мной будет, профессор?

Он посмотрел на меня полными отчаяния глазами и тяжело вздохнул.

― Сочувствую, Дмитрий. Вам здорово не повезло: Дэни ― известный мошенник. Он отдал перстень, на самом деле являющийся элементом экспериментального аппарата, созданного для перемещения во времени. Поэтому Вы здесь, ― учёный начал быстро ходить вдоль капсулы, нервно «похрустывая» пальцами, чем ужасно меня раздражал, ― запомните: его ни в коем случае нельзя снимать самостоятельно ― это смертельно опасно. Завтра я сам всё сделаю в специальной камере.

Дрожащей ладонью он поглаживал большую вспотевшую лысину.

― Пока отдохните в палате, а потом Вам, к сожалению, придётся вернуться в тюрьму. Постараюсь, чтобы срок заключения был уменьшен ― это единственное, что я могу для Вас сделать. Прошу, не пытайтесь рассказывать всем эту историю: никто не поверит, а Вы попадете в лечебницу другого плана, где гораздо хуже, чем в современной комфортабельной тюрьме.

Он вышел, на прощание прижав палец к губам, поручив каким-то людям перевезли меня на каталке в отдельную палату. Они спорили по-английски, совершенно не обращая на меня внимания и делая ставки: «Выживет ли участник эксперимента или загнётся, как другие до него?»

От этого бреда, обрушившегося на мою голову, хотелось не просто кричать, а выть по-звериному, но и это оказалось невозможно ― горло перехватило спазмом, и голос пропал. Накачанный успокоительными препаратами, я лежал на койке в светлой комнате, растерянный и подавленный, вынужденный пялиться в потолок, не в состоянии даже заплакать…

Мне оставалось только ждать приближающегося забытья, чувствуя, как тяжелеют и набухают огнём веки. И в этот момент дверь в палату тихо открылась, впуская врача в голубом комбинезоне, одного из многих, что приходили сегодня на меня посмотреть. Я возненавидел их счастливые, цокающие языками рожи, повторявшие раз за разом одно и тоже: «Надо же, какой прогресс…» Сволочи, бездушные твари, а ваш профессор ― хуже всех, лицемер…»

Очередной доктор повел себя странно. Он осторожно прикрыл за собой дверь палаты, сел на кровать и снял маску. Это был…Дэни. Я смотрел на него, пытаясь удержать глаза открытыми и ничему не удивляться. Голос «внучка» звучал хрипло и виновато:

―Дедушка, ты меня помнишь? Сейчас сделаю тебе укол, и сразу станет легче, вот так… Прости меня, дурака, если сможешь: мне так хотелось вырваться из тюрьмы, потому и решился на этот постыдный обман… Хотя он ничего для меня не изменил: если ты не вернешься домой, у вас с бабушкой не родится сын, а значит, не будет и меня. Наверное, это было бы к лучшему: твой бестолковый внук заслужил наказание, а вот ты ― нет. Не спрашивай, как и почему я сейчас оказался здесь, у меня свои секреты. Отправлю тебя домой, только умоляю, пообещай мне, что не женишься на бабуле. Не ломай ей жизнь...

Это было сказано настолько искренне и с таким отчаянием, что я заплакал, несмотря на ту гадость, что тогда текла в моих венах. И, с трудом цепляясь за поручни кровати, сел, обнимая внука.

― Но как ты это сделаешь, Дэни?

― Не волнуйся, «дедуля», я ведь доктор наук, а вовсе не мошенник. Просто у меня украли изобретение и упрятали за решётку ― твоему внуку «повезло» родиться талантливым, в дедушку. Отдай мне перстень, и сразу вернёшься «домой», правда, не знаю, в какое время ты попадёшь. Не беспокойся, я здесь тоже не задержусь, у меня есть запасной план.

― Но профессор мне сказал, чтобы я не трогал…

Дэни невесело засмеялся:

«Вот ведь сволочь ― мало того, что обокрал меня, боится, что ты сбежишь, догадавшись избавиться от этой дряни, которую, кстати, я сам придумал. Между прочим, усовершенствовал твою задумку. Никакой опасности нет, снимай перстень и давай его сюда. Да не смотри так жалобно, ничего со мной не случится».

― Клянёшься, Дэни? ― я прижал его к себе, погладив по волосам, словно ребёнка.

― Да, клянусь. А ты пообещай исполнить мою просьбу. Бабушка заслуживает счастья: отец испортит жизнь вам обоим, да и мне тоже. Прошу тебя ― пусть он никогда не родится…

Я почувствовал разливающуюся в сердце боль, но постарался говорить уверенно.

― Хорошо. Береги себя, Дэни, как бы это ни звучало ― я буду о тебе помнить и гордиться внуком, которого у меня никогда не будет.

Он грустно засмеялся, не пряча слёзы в голубых, так похожих на мои глазах, и, крепко обняв на прощание, снял перстень с пальца…

Я проснулся дома в кресле, тело сильно затекло, при любом движении взрываясь болью от тысячи призрачных иголок. В комнате всё было по-прежнему ― на столе стояли чашки с недопитым чаем и ваза с так понравившимся Дэни печеньем; плед, которым укрывал «внучка», наполовину сполз с дивана на чистый пол… Хотя я точно помнил, что вчера у меня не было сил убирать рассыпанные крошки и фантики от съеденных им конфет...

С трудом разогнувшись и массируя спину, словно старик, я медленно проковылял к окну, распахивая его, давая свежему, ещё не успевшему нагреться воздуху ворваться внутрь, и вздохнул с облегчением: Москва, весна, утро…

Вспомнил, как вчера пообещал Лизе поехать с ней на дачу. Именно она всегда поддерживала и помогала мне с разработкой теории перемещения, которую все дружно критиковали, называя «утопической» и «антинаучной». Ветер обдувал разгорячённое лицо, а я, заложив руки за голову, в панике повторял: «Что же мне теперь со всем этим делать? Надо с ней порвать. Это трудно и больно, но так будет лучше для всех нас».

Я вздрогнул от телефонного звонка, это была Лиза. Неуверенно взял трубку дрожащими, вмиг взмокшими пальцами. Мне стало страшно от того, что я собирался сейчас сделать, но принятое решение нельзя было откладывать…

Звонкий голос любимой женщины заставил замереть моё сердце.

― Дорогой, ты ещё спишь? На улице такая чудесная погода, забыл, что мы собирались на дачу?

Я прокашлялся, скрывая свою неуверенность.

― Прости, Лизонька, что-мне не очень хорошо, кажется, вчера перезанимался…

― Ещё бы, ты так на радостях набрался, что мне пришлось кое-кого из ресторана до такси тащить на себе. А это не просто… Ничего не скажешь ― хорошо отметили докторскую…

Это было сродни удару под дых: «Сколько же времени прошло на самом деле? Неужели я ― уже доктор наук? Значит, это просто совпадение, что сейчас тоже весна…»

― А ты, смотрю, всё забыл, будущий светило? Заставил невесту почти волоком тащить себя, алкаш, ― она смеялась, а меня от этих слов охватил озноб.

Сглотнув, робко начал:

«Лиза, понимаешь, я тут подумал…»

Но она не дала мне и шанса продолжить.

― Потом расскажешь, я уже еду к тебе. Нас на даче ждёт мама, совсем меня замучила ― только о свадьбе и трындит. Мол, скоро уже будет заметен животик, так что дальше её откладывать нельзя.

Эти слова повергли меня в шок. Окончательно растерявшись, я замолчал, и, почувствовав неладное, Лиза заволновалась.

― Дима, что-то не так?

Меня словно скалой прижало к стене. Задыхаясь, расстегнул воротник рубашки, лихорадочно ища выход из положения.

― Всё нормально, дорогая, просто…я думал о нашем будущем. Пообещай, что мы ни за что на свете не будем баловать сына и не отпустим его в Америку ― он будет учиться в обычной школе. Поклянись сделать всё, чтобы из него не вырос негодяй.

Было слышно, как она тяжело дышит.

― Клянусь, сделаю так, как скажешь, дорогой, только не волнуйся. Сейчас приеду, и ты мне всё объяснишь, да? Чтобы ни случилось, я пойму…

Выключив мобильный и уткнувшись лбом в стекло, я обречённо смотрел за окно: по улице проносились шумные автомобили, спешили по своим делам пока ещё немногочисленные прохожие. Время неумолимо летело вперёд, жизнь продолжалась. У меня оставалась лишь надежда, что всё сложится не так уж и плохо: если не совершим роковых ошибок, мы с Лизой сможем изменить судьбу. Мы должны, просто обязаны сделать это, чтобы однажды я смог снова увидеть и обнять моего талантливого, но на этот раз счастливого Дэни…

А пока ― держись, внучок!

Показать полностью
42

Из темноты

В детстве мы все боимся темноты, а вырастая, смеёмся над собственными страхами. Но может так случиться, что однажды придуманные монстры вернутся за нами…


Я понимала, что не успеваю, но всё равно спешила, отчаянно накручивая педали старенького велосипеда, то и дело буксовавшего на песчаной лесной дороге. Младший брат Димка, прижавшись к моей спине, вздрагивал на каждой кочке и уже не ныл. Ему было страшно, и я его прекрасно понимала ― в шесть лет сама боялась темноты, да, честно говоря, мне и сейчас было не по себе…

Окружавший нас лес слишком быстро погружался во тьму, хотя на небе не было ни облачка, а на часах ― не больше восьми вечера. Для начала июля это ― детское время, когда ещё так светло, что здесь, на даче, можно читать, забравшись по ветке старой раскидистой яблони на крышу папиного гаража, лёжа на животе и беззаботно болтая ногами.

Пыхтя и обливаясь потом, я проклинала себя, что так долго просидела у подруги, с которой не виделась с прошлого лета. Вдали от города мне было скучно, а ребята, с которыми дружила много лет, как назло не приехали. И потому, когда Лиза написала, что на пару недель её отправляют «в ссылку» к бабушке, я ликовала. И решительно заявила маме, что до вечера уеду к подруге в соседнюю деревню.

Она не возражала, но занывший Димка всё испортил. Он хныкал и клянчил, упрашивая взять его с собой, ведь у Лизы была большая собака, которую настырный братишка обожал. Так хотелось послать его куда подальше, но мамины грустные глаза меня переубедили, и через полчаса, пообещав, что до заката обязательно вернёмся, мы весело мчались на велосипеде, не замечая кусачих мух и полчищ комаров, так и норовивших полакомиться нашей кровью.

Поездка не заняла больше получаса, и, несмотря на изнуряющую тридцатиградусную жару, показалась мне на удивление лёгкой. Остаток дня прошёл отлично: мы с Лизой от души веселились, предоставив лохматому Рексу разбираться с приставучим братом. Вчетвером успели сходить на озеро, вдоволь напиться вкуснейшего бабушкиного кваса и наболтаться до такой степени, что запершило в горле.

Все были довольны, но около половины восьмого я заметила, что как-то слишком быстро стало темнеть, и, торопливо попрощавшись, погнала велосипед домой. Небо было на удивление чистым, ничто не предвещало грозы, да и солнце ещё стояло высоко, даже не начиная раскрашивать горизонт закатными красками. Откуда же взялась эта дымка, постепенно растворявшаяся в не успевшем остыть раскалённом летнем воздухе? Словно необычный тёмный туман ложился на землю, окутывая всё вокруг лёгкой пеленой и заставляя моё сердце тревожно биться…

Я мчалась по дороге, торопясь домой, и понимала, что проигрываю тьме в этой гонке. Но виду не подавала, успокаивая брата словами, в которые и сама не очень верила:

«Потерпи, Дим, скоро уже будем дома, мама наверняка сделала окрошку, как ты любишь. Что притих-то? Мы же с тобой этот перелесок вдоль и поперёк излазили. Помнишь, сколько в прошлом году грибов и ягод насобирали? А в этом будет ещё больше. Я даже отдам тебе свою «счастливую» корзинку, хочешь?»

Братишка всхлипнул за моей спиной и пробурчал:

«Ничего я, Маша, не хочу, только вернуться поскорее домой к маме…»

― А мы, интересно, куда едем? Не распускай нюни, ты ж у меня смелый, здорового быка не испугался, ― нога ударилась о землю, и педаль прокрутилась вхолостую. В голову закралась неприятное подозрение: «А что если опять цепь слетит? Поставить её на место я точно не успею…»

И, как это обычно бывает, стоило только подумать о плохом, как что-то заскрипело, и велосипед встал как вкопанный. Сердце продолжало отчаянно разрывать грудную клетку, а я лихорадочно соображала, сколько мы уже успели проехать. Навскидку до дома оставалось минут пятнадцать быстрым шагом, и, решительно скомандовав Димке:

«Слезай, оставим велик здесь ― опять цепь полетела. Ничего, не трусь, и так добежим. Дай руку», ― крепко сжала его маленькую холодную ладошку.

Знакомый сосновый лес по обеим сторонам дороги всегда казался мне светлым и добрым, но только не сейчас, когда наступавшая таинственная тьма уже почти поглотила его, оставив видимыми лишь отдельные стволы. Я включила фонарик на мобильном и осветила наполовину заросшую травой брошенную колею.

Что за невезенье, надо же было мне свернуть именно сюда! Здесь и машины-то давно не ездят ― новая дорога гораздо ровнее, без ужасных ям и колдобин, да и ведёт прямо к озеру. Всё бы отдала, лишь бы увидеть сейчас свет фар облезлой соседской «Нивы» или трактора местного фермера… Но нет, старая, «исхоженная нами тропа» была лишь немного короче, и это определило мой выбор.

Я посмотрела на бледное личико брата со ставшими огромными от страха глазами и, стараясь не обращать внимания на струившийся по спине горячий пот, ободряюще ему улыбнулась:

«Бежим! По сторонам не смотри, только под ноги. Десять минут ― и будем дома…»

Он послушно кивнул, и мы рванулись вперёд. Ноги противно вязли в глубоком песке, то и дело цепляясь за упавшие колючие ветки и высокую траву. Пару раз спотыкались, тяжело дыша, и только чудом избежали падения. Прислушиваясь к шумному Димкиному сопенью, я уже решила, что, если он остановится, посажу братишку себе на закорки и буду бежать, бежать…пока не упаду у нашего порога.

А тем временем темнота поглотила уже и ближайшие к нам сосны, оставив едва различимую в свете фонаря полосу дороги. Но я упрямо тащила брата вперёд, повторяя:

«Всё нормально, осталось совсем немного, держись…»

Шорох, похожий на шелест крыльев большой птицы, оглушил, показавшись громче крика.

― Маша, что это? Я боюсь… ― захныкал Димка, но я, не останавливаясь, сказала так уверенно, словно по моим щекам не бежали горячие дорожки:

«Ну чего испугался, глупыш? Это просто птичка пролетела над головой. Сейчас же лето, их в лесу полным-полно».

Сама же подумала: «Какой же должен быть размах крыльев у этой «птички», раз волосы разметало, как после сильного ветра. Такие мысли только прибавили мне скорости, и Дима, на удивление, не отставал. Мама говорила, что в трудной ситуации надо всегда искать положительные моменты и опираться на них. Поэтому, сглатывая слёзы, я твердила себе:

«Пусть теперь и дороги почти не видно, но у меня есть отличный, полностью заряженный фонарик. С ним никакая темнота не страшна. Остался один поворот, а за ним ― дома. Даже с закрытыми глазами дойду…»

Легко, конечно, сказать ― «не страшна», но, вспоминая испуганные глаза брата, сердито твердила: «Ничего, справлюсь, потому что сильная, как ты, мамочка…»

Упругие, щекочущие прикосновения травы к голым ногам неожиданно сменились обжигающе горячими захватами чего-то шершавого и одновременно липкого. Словно кто-то пытался опутать лодыжки скотчем, намазанным жгучим перцем. Или облизать длинным языком… Вот когда меня по-настоящему затрясло, а сердце рухнуло в пятки. Дима вскрикнул:

«Маш, оно жжётся!»

Не выдерживая напряжения, я перешла на крик:

«Это же просто крапива, поболит и пройдёт, ты только не останавливайся. Сейчас повернём и увидим соседские дома, поднажми, Димочка…»

Рванулась из «захвата» и, ударив ногой назад, почувствовала, как кроссовок прилип к чему-то мягкому и плотному. В ужасе выдохнув: «Мамочка, помоги!» ― без сожаления рассталась с папиным подарком на день рождения, тут же скинув и второй, чтобы было легче бежать.

Братишка молчал, но его маленькая хрупкая ладошка дрожала. Я чувствовала, что он еле держится, и это стало последней каплей, разбившей плотину моего терпения. Подхватив Диму на руки, крепко прижала его к себе и, не прекращая движения, закричала:

«Оставь нас, проклятая тварь. Иначе, клянусь, ты пожалеешь, что связалась со мной!»

И, отвечая на этот вопль, что-то просвистело за нашими спинами и с резким звуком ударилось о землю, словно пыталось достать непокорную добычу гигантским кнутом. Я невольно взвизгнула, когда велосипедное колесо подпрыгивая пролетело над нашими головами, приземлившись где-то в стороне от дороги…

Крепче прижав к себе всхлипывающего брата, прохрипела вмиг осипшим голосом:

«Сколько хочешь бесись ― всё равно нас не получишь…»

Наверное, от страха я совсем потеряла рассудок, раз набросилась с угрозами на то, чего не было… Или, по крайней мере, не было видно. Как в насмешку над моим отчаянием, именно в этот момент мобильный выпал из руки и погас. Но мне было уже всё равно: я знала ― ещё десять шагов, и надо повернуть налево. Здесь лес кончался, давая начало деревенской улице.

Это были самые тяжёлые шаги в моей короткой жизни, и до сих пор не понимаю, как я смогла их преодолеть. За поворотом, в быстро редеющем сумраке виднелись силуэты деревьев и домов с кое-где уже переливавшимися огоньками окон. Увидев их, я разжала дрожавшие от усталости руки, опуская брата на землю и слушая, как звенит его счастливый голосок:

«Маша, Маша… мы пришли, у нас получилось…»

Едва выдохнув: «Да…» ― снова схватила его за руку, потащив вперёд на не гнувшихся от усталости ногах, потому что за моей спиной разочарованно и тоскливо вздохнула тьма, или, просто налетевший прохладный ветер прошуршал в соснах. Что бы это ни было, оно не могло меня остановить...

Димка выдернул свою ладонь из моей, радостно крича и размахивая руками, помчался так, словно и не было нашего сумасшедшего бега. Я же плелась за ним, не веря глазам: с каждым шагом воздух становится светлее и прозрачнее, бесследно растворяя в себе тёмную дымку. И, когда обессилев, мои ноги замерли около мамы, беспечно болтавшей с соседкой, прекрасный летний вечер окутал всё вокруг золотым солнечным сиянием…

Димка прижался к маме и замолчал. Она погладила его мокрые взъерошенные волосы и удивлённо посмотрела на меня.

― Маша, что у тебя за вид? А где велосипед и новые кроссовки?

Я не могла говорить: обняв её, прижалась головой к маминым каштановым локонам и ткнула рукой в направлении леса. С тревогой заглянув в глаза, она поцеловала меня в щёку и тихо выдохнула:

«Ничего-ничего, завтра с утра сама схожу в лес за великом. Давно пора выбросить эту рухлядь, то и дело ломается. Вернёмся в город, куплю новый, обещаю. И кроссовки найдутся, вот посмотришь, не переживай, Машенька. Главное, вы оба в порядке…»

Мы с Димкой переглянулись, и я, робко тронув её за руку, спросила:

«Пока нас не было, тут всё было…нормально?»

Мама засмеялась:

«Конечно, глупые мои фантазёры, что у нас может случиться? Опять что-то выдумали, раз примчались сюда как взмыленные лошадки. А ну, быстро умываться и ужинать».

Она ушла в дом, а мы с братом одновременно тяжело вздохнули. Димка смотрел на меня повзрослевшими серьёзными глазами.

― Маш, спасибо, что спасла меня… Знаешь, у тебя на ноге красная полоса…

Я перевела взгляд на покрытую маленькими волдырями лодыжку, за которую меня схватила «тьма», и, облизав пересохшие губы, ухмыльнулась:

«Подумаешь, до свадьбы заживёт».

Братишка с грустью приподнял короткий рукав футболки, показывая багровый «след» на коже:

«И у меня тоже, да? Маша, как думаешь, оно приходило за нами?»

Я пожала плечами, отводя взгляд.

― Вряд ли, просто попались на пути… Забудь об этом, мы с тобой справились, а значит, всё будет хорошо.

Он вдруг улыбнулся, и весёлые огоньки зажглись в серых, так похожих на мои, глазах:

«Маш, а мне понравилось, как ты прогнала тьму. Так на неё рявкнула, что она со страху и растаяла. Ты у меня самая храбрая, лучше всех… Шоколадку купишь? И жвачку…»

Я засмеялась:

«Ах ты, хитрюга! Пошли ужинать, мама ждёт…»

Показать полностью
42

Алхимик

Когда-то давно два друга студента нашли способ переместиться назад во времени, потому что один из них, по прозвищу Алхимик, был одержим идеей изменить страшное будущее…


Старик шёл по узкой улочке под накрапывающим дождём, приподняв единственную ещё не заплатанную мантию, чтобы случайно не намочить её край в нечистотах, что с удовольствием выплёскивали из окон жители городка. Он был зол, его всклоченная, давно нечёсаная борода вздрагивала в такт нетвёрдой походке, ноги то и дело поскальзывались на мокрой мостовой, так и норовя уронить тощее тело хозяина в ближайшую канаву.

Он не вышел бы в такую скверную погоду из дома, если бы не срочное дело к другу. Дело, ― не требующее отлагательства: ему позарез опять нужны были деньги на исследования, а у Райнера, известного нотариуса и богача, они водились. И он ― единственный, кто, не скупясь, ссужал их сумасшедшему старику, в насмешку прозванному Алхимиком.

Нет, Мишель совсем не походил на учёного, колдующего в своей мастерской над созданием Философского камня или строчащего загадочные формулы в огромные книги, прочитать которые дано только избранным. Этот болван, по мнению окружающих, только и повторял, что все вокруг дикари и глупцы, не разбирающиеся в элементарной химии, неучи, не способные двигать науку вперёд. Над ним потешался весь город, считая безобидным сумасшедшим, который непонятно чем занимался в своём пустующем двухэтажном доме…

Райнер как раз возвращался из магистрата и чудом успел выскочить из двуколки, что было непросто при его грузной комплекции, успев подхватить под руку падающего старика.

―Мишель, друг мой, зачем ты притащил свои старые кости ко мне в такую скверную погоду? Это же вредно для твоих лёгких. Прислал бы кухарку с запиской. Я сам бы к тебе пришёл …

― Она бросила меня, Райнер! Эта старая дура не только скверно готовила, но постоянно просила у меня денег, чёрт бы съел её потроха!

Райнер засмеялся басом и покачал головой.

― А ты, как всегда, забыв ей заплатить, ожидал чего-то другого, безумец?

Тут старик закашлялся, и испуганный Райнер помог ему сесть в коляску и отвез к себе домой, где хорошенько накормил и, тяжело вздыхая, без звука всунул в руку друга увесистый мешочек.

― Только не потеряй деньги, растяпа. Может, передумаешь и переедешь ко мне, в память о старой дружбе. Лабораторию я тебе организую…

― Не надо, Рай, спасибо. Ты же знаешь, как мало осталось у меня времени, расчёты почти закончены, математическая модель готова, ещё совсем немного... И перестань, наконец, меня жалеть. Я сам выбрал этот путь. А вот ты увязался следом и теперь прозябаешь в этом убогом мире! Никогда не прощу себе, что не смог тогда тебя остановить…

Райнер грустно опустил голову, и его толстые щёки покрылись пятнами волнения.

― Я не так уж плохо устроился, придурок, и ты бы мог, если бы не эта безумная идея…

Мишель так взглянул на него, что Райнер смутился и замолчал, поспешно добавив:

«Бери мою двуколку, Жак тебя отвезёт и…береги себя, старый чёрт!»

Мишель улыбнулся и сверкнул молодыми глазами.

― Тебе напомнить, что я старше всего на полгода? Это всё чёртова болезнь, будь она неладна…

На обратном пути к дому, трясясь в двуколке друга, Мишель грустно смотрел по сторонам и думал, что время не пощадило не только его, когда-то молодого аспиранта Химфака, но и Райнера, тогда ещё полного сил, розовощёкого студента Экономического факультета, которому все в один голос пророчили в будущем блестящую карьеру.

«Да уж, прекрасная карьера ― помощник бургомистра, богатый одинокий ублюдок», ― беззлобно ворчал Мишель.

Он вздрогнул, увидев, как из открывшейся двери маленькой таверны выбросили худенького мальчишку, поддав напоследок ему такого пинка, что тот кубарем покатился прямо под копыта лошади и только благодаря мастерству Жака или своему везению, остался жив.

― Ну что смотришь, дубина, ― закричал Алхимик растерявшемуся кучеру, ― хватай мальчика и неси его сюда! Смотри, бедняга весь в крови. Сильно же ему досталось.

― Да Хозяин меня убьёт, если я коляску испачкаю…― робко попытался возразить Жак.

Но Алхимик набросился на него с кулаками и заставил уложить бессознательное тело ребёнка на сидение рядом с собой. А потом Жаку пришлось нести мальчика в дом на лавку в большой комнате, где было тепло. Оставив найдёныша, кучер поспешил как можно скорее удалиться, бормоча под нос:

«И зачем было подбирать мальчишку, он всё равно не жилец. Почему Хозяин слушает этого сумасшедшего, все итак косо на них смотрят, поговаривают, что безумный Алхимик ― его отец, а Хозяин, стало быть, бастард. Тьфу ты, кто их разберёт…»

Но он ошибался. И насчёт хозяина с Алхимиком, и насчёт двенадцатилетнего мальчишки по имени Мэтью. Старику пришлось несколько дней выхаживать измождённого ребёнка, покрытого многочисленными следами побоев. Мишель давал ему порошки и микстуры, прописанные городским лекарем, и сбивал жар, ругаясь:

«Были б у меня силы как раньше, сам пошёл туда и хорошенько надавал негодяю, что покалечил мальчика. Но их нет, впрочем, как и времени», ― и он опять надсадно закашлял.

Найдёныш при хорошем присмотре старика быстро пошёл на поправку. Вскоре он начал вставать и потихоньку бродить по большому дому.

Где его и застал Алхимик, целый день пропадавший в своей лаборатории, как только Мэтью стало легче.

― Вот что, Мэтью, оставайся здесь. Платить я тебе не могу, но накормлю. Скоро зима, и не знаю, переживу ли я её, но у тебя хотя бы будет крыша над головой. Пока я жив.

Мэтью бросился Алхимику в ноги, но тот страшно рассердился.

― Никогда так не делай, ты же человек, где твоя гордость?

― Она на дне моего голодного желудка, Хозяин, ― улыбнулся мальчишка и лукаво посмотрел на Алхимика, ― что я должен делать?

В ответ тот смутился и пробормотал:

«Убирайся в доме, готовь, как сумеешь, деньги на еду я буду давать, когда они понадобятся. Кухарка, видишь ли, ушла. Осилишь?»

Мэтью засиял.

― Всё сделаю, Хозяин.

Алхимик хмыкнул.

― Посмотрим, а постирать сможешь? Маленький ты ещё…

― И вовсе не маленький, ― голос мальчика испуганно задрожал, ― вот увидишь, как я справлюсь.

― Хорошо, хорошо, ― Мишель замахал руками, словно пытался отогнать от себя невидимую назойливую муху, ― но, смотри, в лабораторию ― ни ногой, и не отрывай меня от исследований, понял?

Мэтью закивал, хотя и не знал, что такое «исследования».

Так они стали жить вместе под одной крышей, почти не разговаривая между собой. Это устраивало обоих. Дом был в полном распоряжении мальчика, Алхимик днями напролёт не вылезал из лаборатории и приходил в столовую лишь утром и вечером, чтобы совсем немного поесть нехитрой стряпни Мэтью. Впрочем, он никогда ни на что не жаловался и, казалось, вообще не обращал внимания на ребёнка.

Ведя скромное хозяйство Алхимика, Мэтью почти всё время проводил в одиночестве и предавался мечтам. Это он любил, за что и был часто бит на прошлом месте службы. Теперь, глядя на хозяина, он мечтал стать учёным, таким же умным и добрым, как Алхимик, ведь тот не только никогда не поднимал на него руку, но даже не повышал голоса.

Правда, был один раз, но тогда Мэтью сам провинился: сунулся в лабораторию: так хотелось посмотреть, что же такое делает Хозяин? Он был очень разочарован ― ни колб, ни змеевиков, ни алхимической печи ― не было и в помине. Алхимик сидел за столом и, взъерошив волосы, что-то писал в чёрную тетрадь. И, заметив рыжую шевелюру Мэтью, строго крикнул: «Вон!»

Это было по-настоящему страшно, и больше мальчик так не рисковал: потерять работу и доброго Хозяина из-за такой глупости ― ну уж нет!

А в конце зимы пришла беда: Хозяин простудился и слабел с каждым днём, часто падая без причины, жалуясь на головную боль. Приходивший Нотариус взмахивал руками и суетился, не зная, как помочь, вызывая к другу лучших лекарей. Но всё было без толку.

Алхимику становилось всё хуже, и однажды он слёг. Вызвав к себе Мэтью, заставив его побожиться, велел понадёжнее спрятать чёрную тетрадь и никому её не отдавать. А через сутки, несмотря на все старания мальчика, его не стало.

Мэтью пролил немало слёз: и о добром Хозяине, и о себе, несчастном, ведь его того и гляди без гроша в кармане среди зимы выгонят на улицу. Он вспоминал, как дрался с соседскими мальчишками, защищая Хозяина от насмешек, а тот, видя его расквашенный нос, только качал головой и смеялся:

«Оставь их, Мэтью, не стоит тратить жизнь на дураков! Тебе учиться надо, ты смышлёный», ― повторял он задумчиво, а потом снова прогонял прочь. Он был странным, может, и сумасшедшим, но он был… А теперь старик оставил его одного. И от этих ужасных мыслей мальчик снова плакал, всхлипывая и размазывая слёзы по лицу.

В дом пришёл Нотариус и похлопал Мэтью по плечу.

― Эту ночь проведёшь здесь, Мишель так хотел, а завтра…видно будет. О похоронах я позабочусь. Ты не находил у старика тетрадь в чёрном переплёте? Нет? Странно, она пропала. Сжёг, наверное, может, и к лучшему…

И он ушёл. Мэтью было страшно оставаться одному в доме, где умер человек, но это было лучше, чем провести её в лютый мороз на улице. Всё ещё всхлипывая, собрал остатки угля и растопил печь, постелив себе прямо около неё ― так было теплее. Но сон к нему не шёл.

После полуночи сердце вдруг начало замирать, предчувствуя недоброе. Было темно. Угли в очаге переливались красными огнями. Мэтью встал, испуганно озираясь по сторонам. Дверь лаборатории тихо открылась, и на пороге появился Хозяин, вернее, его полупрозрачная тень. Мальчик истово перекрестился и, бормоча молитву, шмыгнул под стол.

Но призрак Алхимика, казалось, не обращал на него никакого внимания. Он вёл себя на удивление спокойно. Его борода и усы были расчесаны, мантия сверкала чистотой. Мишель прошёл к любимому креслу и сел у огня. А потом разжёг длинную старую трубку. При мальчике он никогда так не делал ― из-за болезни лекарь давно уже запретил ему курить.

Запах у голубоватого дыма был приятным и немного щекотал горло. Он заполнял собой почти всю комнату, но дышалось при этом на удивление легко. И в этом странном дыму стали проступать удивительные очертания огромных домов-башен, широких улиц и непонятных, но вызывавших восхищение Мэтью, разноцветных, быстро мчащихся по ним повозок без лошадей.

В небе проносились огромные серебристые птицы с загнутыми клювами, люди внизу казались маленькими и ненастоящими. Мэтью открыл от изумления рот и чуть не прикусил язык, когда услышал тихий знакомый голос Алхимика:

«Видишь, Мэтью, каким прекрасным будет этот мир в будущем. Через много, много поколений. Я видел его, я был там. Но случилась большая беда. Смотри внимательно, мой мальчик».

Огромная сверкающая на солнце птица появилась в воздухе, и из её брюха посыпались странные предметы. Там, где они падали, расцветал пожар, а потом произошло ужасное ― над городом поднялся невероятное облако-гриб, и волна от него сметала всё на своём пути: и огромные дома-башни, и улицы… Маленькие люди превращались в горстки пепла, не успевая даже закричать.

Это было так страшно, что Мэтью показалось, будто у него самого горят волосы и кожа. Он отчаянно закричал, но его крик умер в горле. Тогда Алхимик печально произнёс:

«Я пытался изменить это, предотвратить беду, но не успел. Не бойся, мой мальчик, ни ты, ни твои дети, ни дети их детей не доживут до этого. Пройдёт не одно столетие. Прости меня, я хотел помочь всем. Старый дурак…»

Порыв ледяного ветра разбил окно и, ворвавшись в комнату, развеял дым от трубки. От Алхимика остался след на полу ― горсть пепла, правда, ненадолго ― следующий порыв ветра унёс его с собой. И тогда Мэтью закричал, закрыв уши руками и раскачиваясь из стороны в сторону:

«Нет, такого не может быть! Вернись, Хозяин, исправь это!»

Тихий голос у виска прошептал на прощанье:

«Я сделал, что мог, теперь твоя очередь. Учись и не забудь про мою тетрадь».

Утром Нотариус вытащил полуживого Мэтью из-под стола, накинул на него тёплую шубу и сказал:

«Забудь, что видел этой ночью. Это был сон и только. Теперь я ― твой опекун и наставник. Будешь жить в моём доме, пойдёшь учиться в лучшую школу. Так хотел Мишель, он беспокоился о тебе».

Нотариус Райнер взял мальчика за руку и повёл к своей коляске, застеленной мехами. Мэтью покорно плёлся за ним, не слушая, что тот говорит, в голове у него всё ещё звучал голос Алхимика, а под рубахой ― спрятана его чёрная тетрадь.

Уже сидя в коляске, мальчик вдруг спросил Райнера:

«Наставник, а зачем Алхимик приходил сегодня ночью?»

Тот ответил, не глядя на него и смахивая слезу с внезапно постаревшего лица рукавом дорогой шубы:

«Мишель хотел проститься с тобой, Мэтью, ты был ему очень дорог. Он любил тебя как сына…»

Мэтью кивнул и, глядя с тоской на так похожий на пепел кружащийся вокруг снег, подумал: «Он любил не только меня, а всех людей. Алхимик хотел их спасти, спасти этот мир…»

Показать полностью
453

Разговор с незнакомцем

Обычный офисный работник и не подозревал, что разговор с незнакомцем не только спасёт ему жизнь, но и даст возможность изменить судьбу к лучшему.


Сегодня я засиделся в офисе допоздна. Проклятая ошибка в отчёте ускользала от моего измученного взгляда. Пять чашек кофе, выпитые за последние несколько часов в попытке взбодриться, делу не помогли, только оставили противный кислый привкус во рту. Мои помощники давно разбежались по домам: у Дмитрия Петровича снова заболел внук, а Олечка… Просить её задержаться я просто не мог. Она меня смущала, да и толку в работе от длинноногой красавицы, честно говоря, не было.

А начальник требовал закончить всё к завтрашнему совещанию. Он кричал и метал глазами молнии, подобно тем, что сейчас сверкали за окном. Как будто я был в чём-то виноват, разве только в моём слишком мягком и покладистом характере. Мне скоро тридцать, а я так и не научился говорить «нет». Другой человек давно бы послал ко всем чертям и опостылевшую работу, и хама-начальника. А я всё терпел. «Ты ― тряпка, Иван», ― справедливо говорила жена. Возразить ей было нечего.

Я откинулся на стуле, запрокинув голову и закрыв глаза, пытаясь немного отдохнуть, и тут дверь офиса скрипнула, заставив меня вздрогнуть. На улице громыхнуло так сильно, что чуть за сердце не схватился.

― Что-то Вы сегодня припозднились на работе, ― я обернулся на звук незнакомого голоса и посмотрел на дверь. В комнате было темно. Свет исходил только от настольной лампы на моём столе и включённого монитора. В этой полутьме едва можно было рассмотреть силуэт человека в дождевике с чем-то вроде футляра для удочки за спиной.

― Простите, а Вы кто? ― удивился я.

―Охранник, проверяю территорию, ― спокойно ответил незнакомец и посветил фонариком прямо мне в глаза. Потом добродушно засмеялся и бесцеремонно вошёл внутрь. Мне стало не по себе.

― А где Петрович? ― я прикрывал руками глаза от яркого света, пытаясь рассмотреть вошедшего человека. Он выключил фонарик и, подвинув стул, сел напротив и снял с головы мокрый капюшон. Парень моего возраста с коротким ёжиком белобрысых волос и пронзительными прищуренными глазами. С приятной, вызывающей доверие улыбкой на тонких губах.

― А Петрович приболел немного, вот меня и вызвали на замену. Я-то по совсем другим делам собирался, ― он указал на чехол и, сняв с плеча, положил его на колени. Посмотрел на смятые стаканчики от кофе и сказал сочувствующим голосом: «Нашли безотказного и бросили тут одного копаться. Ошибку, наверное, ищите?»

― Верно, а как Вы догадались?

Он пожал плечами и стал зачем-то расстёгивать молнию на футляре.

― А для чего тогда Вам тут в такое время сидеть? Сочувствую, я вот тоже с утра до ночи на ногах, а начальству и дела нет, ему только отчётность важна.

― Это точно, ― вздохнул я и успокоился, ― Вы голодны, может кофейку?

― Нет, спасибо, не люблю эту гадость. У меня от него изжога.

― И у меня тоже. Зато мозги прочищает, приходится пить. А как насчёт чая? Есть хороший, настоящий цейлонский, и печенье в банке осталось. Перекусите немного, а то, наверное, и не поужинали?

Человек удивлённо на меня посмотрел и застегнул чехол.

― А Вы хороший человек, сейчас это большая редкость. Давайте, несите Ваш чай! Выпью немного. На улице такой дождь, аж до костей пробирает, ― и он почему-то засмеялся.

Я улыбнулся и включил чайник. Через несколько минут мы сидели с новым охранником за моим столом и с удовольствием пили чай, заваренный мной в фарфоровые чашки, припрятанные Олей в шкафу на «всякий случай». Печенье, правда, было старым и немного подсохшим, но мой неожиданный гость не обращал на это внимания.

Поболтали с ним о сортах и достоинствах разных напитков, начав с чая и незаметно перейдя на пиво и другие не менее интересные категории. Охранник оказался забавным парнем и выдумщиком, рассказывал необыкновенные истории из своей жизни. Я и сам не заметил, как повеселел и забыл о докладе.

Потом поговорили с ним «за жизнь», поругали начальство, которому невозможно угодить. Посетовали на превратности судьбы и проклятую работу, совсем не приносящую удовольствия. Я и забыл, что говорю с незнакомцем. Давно не чувствуя себя так легко и свободно, даже и не заметил, как перешёл с ним на «ты».

― А ты что, на рыбалку в дождь собрался, оригинал?

― Не-а, на охоту! ― и мы дружно расхохотались.

Отсмеявшись, он вдруг развернул монитор к себе, полистал доклад под моим изумлённым взглядом и тыкнул пальцем с длинным чёрным ногтем в экран.

―Ёлки-палки! Да вот она, ошибка твоя. Немудрено, что ты её не заметил. Хитро придумано, твой начальник тот ещё жук. Ворюга он, поверь мне на слово. Бросай ты эту работу, а то он тебя за свои грешки ещё и посадит. Ты ж умный парень, такого спеца в любой приличной фирме с руками оторвут. Слово даю.

Я удивлённо пялился в экран. Мой новый знакомый, имени которого почему-то так и не спросил, точно нашёл ошибку. И как я сам её не заметил? Видно слишком устал.

― Спасибо, друг! Ты меня просто спас. Вот не думал, что разбираешься… ― я смутился и не договорил.

―Да всё путём! Я много чему научился за последнее время. Знаешь, а мне уже пора. Заболтался с тобой, работы ещё выше крыши.

Я подумал: «Ну какая там работа у охранника ― обошёл здание и сиди себе, телек смотри». Но незнакомец так взглянул на меня и ухмыльнулся, словно прочитал мои мысли. Мне стало стыдно, и я пробормотал: «Извини…»

Он кивнул, его глаза смеялись, когда он встал и снова накинул капюшон на голову, видимо, собираясь выйти на улицу в грозу.

― Я тоже ухожу, может пойдём вместе до проходной?

Он хмыкнул.

― Не обижайся, но тут нам с тобой совсем не по пути. Позволь дать тебе один совет и отнесись к нему серьёзно.

Я кивнул, натягивая плащ.

―Ни в коем случае не садись сегодня в такси, это смертельно опасно для тебя. Пройдись под дождём до дома. Тебе ведь недалеко, угадал?

Я попытался возразить.

― Но у меня даже зонтика нет!

Он вздохнул и кинул мне в руки зонт.

― Возьми мой, отдашь при нашей следующей встрече, хотя лучше оставь себе на память.

Я засуетился.

― Спасибо! Что ты, обязательно верну, завтра же…

― Это вряд ли, меня здесь уже не будет. Если послушаешься моего совета, то раньше, чем лет через шестьдесят нам не встретиться.

― А почему так долго? ― удивился я.

Он захохотал.

― Да потому что, добрая ты душа, Иван Алексеев! И не бойся иногда нарушать правила, а то жизнь твоя превратится в унылую рутину. Я вот не боюсь, хоть и влетит мне сегодня за тебя...

Я замер, не зная, что ответить на эти странные слова. Сверкнула молния, в последний раз осветив охранника в дверях офиса. Вот тут-то я охнул от удивления. Его плащ касался пола, в капюшоне мелькнул белый улыбающийся череп, в чехле для удочки был ясно виден сложенный вдвое предмет с чем-то подозрительно напоминающим изогнутое лезвие. А потом мой новый знакомый просто растворился в воздухе.

Не веря себе, я выглянул в коридор и во вспышках молний увидел удаляющийся узнаваемый силуэт развевающегося плаща с косой в костлявой руке. От страха меня прижало к стене, колени подкосились.

«Привидится же такое в грозу. Нет, надо срочно бежать домой. Пора отдохнуть, а то крыша совсем поедет», ― сказал себе и быстро спустился в холл. Там увидел Петровича, собиравшегося на обход. Он помахал мне рукой, но я не стал останавливаться, чтобы, как обычно, поболтать с ним. Хватит с меня, наговорился уже!

Я выскочил под дождь и раскрыл зонтик незнакомца. Рядом просигналило такси. Взглянув на его подарок и прочитав на костяной ручке «Memento mori», сглотнул и опрометью бросился домой, повторяя: «Решено, завтра же увольняюсь! У меня ещё такая долгая жизнь впереди, чтобы прозябать здесь. Я достоин лучшего. Он сам мне так сказал…»

Показать полностью

Бабочка мертва

Августовское утро выдалось на удивление жарким и солнечным. Я вышла на крыльцо и вздохнула чистый прозрачный воздух. Растения в дачном саду назло приближающейся осени распускали новые бутоны, зеленела давно некошеная трава. Цветы на участке полыхали яркими красками, порхали стрекозы и бабочки. Одна из них доверчиво села мне на руку, пощекотав мохнатым брюшком. Я засмеялась и легонько дунула на неё. Шоколадная красавица взмахнула полосатыми крыльями и полетела на цветок.

«Лети, лети пока можешь, радуйся жизни!» ― проводила её полёт восхищённым взглядом. ― Странно, как же их много в саду, этих легкомысленных летуний. Сейчас же не июль, когда они повсюду и шагу невозможно ступить, чтобы не заметить их лёгкое порханье. Но это лето странное, всё в нём не так как обычно ― слишком жарко и влажно. А вот ласточки уже давно улетели. Жаль».

Я вздохнула и спустилась с крыльца. Порыв ветерка парусом раздул подол пышной юбки, свободные рукава платья захлопали как крылья бабочки, распущенные волнистые волосы закрыли лицо. Стало щекотно, и, засмеявшись, я собрала их в короткую косу. И зачем, спрашивается, надела это платье сегодня: из легчайшего китайского шёлка, цвета молочного шоколада с разноцветными полосами на юбке ― оно было бы в самый раз на любом празднике, но здесь в деревенской глуши? Сама не знаю, просто захотелось.

«А ведь мы с тобой похожи, летунья, обе такие красивые, особенно сегодня!» ― шепнула я, проходя мимо пышного куста флоксов, где на цветке застыла моя «знакомая».

Я вышла в поле, начинавшееся прямо перед домом, захотелось собрать букет полевых цветов. Конечно, цветы уже не такие яркие, как в середине лета, но всё равно удивительно хороши. Сегодня на дачу, наконец, должны приехать родители, а я так соскучилась: подумать только, провела целую неделю в одиночестве. Для меня это была настоящая пытка, и почему только заупрямилась и не поехала в город вместе со всеми?

Цветов на поле оказалось не так уж много: местные козы и овцы постарались, пришлось идти к небольшому перелеску. Там я без труда нарвала целый букет. Через полчаса, мурлыча прилипчивый мотив и открывая калитку, бросила взгляд на бабочку, всё ещё сидевшую на цветке бордового флокса.

«Что с тобой, летунья?» ― удивилась я, и дунула, прогоняя её с куста. Но бабочка не шелохнулась. Легонько коснулась пальцами её крылышка, но результат был тот же.

«Бедняжка! Как же коротка твоя жизнь! Мне, правда, так жаль», ― я склонилась над застывшим тельцем и вздрогнула, потому что позади меня скрипнула калитка. Испуганно обернулась на звук, и собранный букет выпал из руки.

Прямо передо мной стоял незнакомый человек. Самый обычный, в футболке и джинсах, совсем ещё мальчишка. Почему же тогда у меня от страха подкосились ноги? Может, из-за его совершенно пустого взгляда. Казалось, человек смотрел не на меня, а куда-то вдаль, одной рукой судорожно теребя край футболки, а в другой сжимая какой-то тёмный предмет.

Не в силах отвести глаз от незнакомца, я попятилась к дому, рука скользнула по кусту флоксов, словно ища в нём опору. В этот момент бабочка на цветке очнулась, взмахнула крыльями и быстро улетела.

«А мы не так уж с тобой и похожи, летунья. Я не могу спастись как ты, не могу», ― пронеслось в голове.

Обречённо заглянув незнакомцу в лицо, зачем-то прошептала: «Она жива, бабочка жива…»

«Это ненадолго, ― ответил он. Его глухой голос был спокоен и полон тоски, ― она тоже умрёт. А ты не бойся, больно не будет, обещаю».

8

Одиночка

Частный сыщик, приехавший по делам в небольшой городок, неожиданно попал в карантин…


В комнате было так невыносимо душно, что, поворочавшись с боку на бок, я встал и, шаркая по полу криво надетыми тапочками, подошёл к окну. Заржавевшая задвижка словно нарочно не хотела открываться, и я, чертыхаясь, ещё больше вспотел, пока, наконец, она поддалась моему напору и с визгом поехала в сторону. Створки окна распахнулись. Подставив ночному воздуху разгорячённое лицо, я ждал прохлады и облегчения страданий.

Но всё было напрасно. Ночь за окном была не менее жаркой и душной, чем прошедший день. Мир вокруг увяз, как муха в патоке, где каждое движение или просто колебание воздуха было невыносимо трудным делом. Ни малейшей надежды на дуновение хотя бы слабого ветерка, никакого намёка на дождь: только разогретый асфальтом, пахнущий жжёным пластиком воздух, завядшая трава на газонах, свернувшаяся трубочками листва, сухая корка земли и ясное небо без единого облачка.

Постояв немного у окна, включил вентилятор и сел на старый диван, обхватив голову руками. Отчаянно хотелось завыть по-волчьи, потому что обычные стоны не могли передать моей ненависти и к жаре, и к одиночеству, и к этому мерзкому городу. Очень хотелось пить, но ноги не желали двигаться, хотя до кухни было всего несколько шагов.

Облизав пересохшие губы, я всё-таки встал и поплёлся за водой. Кувшин был уже наполовину пуст ― это было всё, что у меня оставалось до утра. Пить ржавую воду из-под тарахтящего крана ― не стал бы ни за какие коврижки, а чистую ― надо было экономить. Завтра на улицу, где я застрял не по своей воле, привезут ещё цистерну относительно чистой жидкости с подозрительно сильным запахом химикатов, и мне придётся снова отстоять длинную очередь, чтобы набрать положенные мне литры воды.

Как же я ненавидел всё это ― и босса, давшего задание срочно разыскать пропавшую девчонку с похищенными документами, и то, что «надёжная» наводка привела меня сюда. Только-только устроившись в местной убогой гостинице, неожиданно попал в карантин. Где-то здесь, в одном из домов скрывался дуралей, заражённый смертельным вирусом. Район оцепили военные и полиция, да так, что даже такой опытный сыщик, как я, не смог выбраться и вынужден был просиживать штаны в этой дыре, не имея возможности вести поиски беглянки.

Позвонить и предупредить своих о том, что я застрял ― тоже было невозможно, «вояки» блокировали связь. Ни телефона, ни телевизора, и, тем более ― никакого интернета… Оставалось надеяться, что проныры-журналисты уже пронюхали про случившийся казус и раструбили обо всём в своих жёлтых газетёнках. В любом случае, я не знал, как скоро закончится эта маета. Похоже, властям пока никак не удавалось разыскать заражённого типа ― он где-то прятался, и очень ловко.

Ко мне уже приходили одетые в специальные защитные костюмы полицейские, брали анализы и просили ни о чём не волноваться, ожидая, «пока проблема будет решена». Из номера разрешалось выходить только один раз в сутки, когда на улицу привозили чистую воду. И сколько, интересно, ещё ждать? Пошла уже вторая неделя моего «заключения». К тому же ветер из пустыни принёс небывалую жару. Песчаные вихри не позволяли открывать окна, люди изнывали и даже умирали в своих маленьких запертых каморках. И всё из-за этого засранца, сбежавшего из какой-то закрытой больницы. Что б он сдох, зараза…

Выпил несколько глотков воды и слегка смочил лицо. Ощущение было приятным, но его хватило лишь на минуту. В горячем воздухе вода почти мгновенно испарилась, усилив моё раздражение и досаду. Устало опустившись на пол, лёг на спину. Пол был прохладным, и я мысленно отругал себя, что не додумался до этого раньше. И тут это случилось ― рядом с плинтусом обнаружилось отверстие размером с ладонь, а в нём ― чьи-то любопытные глаза. Они смотрели на меня.

Я растерялся. Похоже, это был жилец из соседнего номера. Что ему от меня понадобилось? Решил от скуки подсматривать, чем я тут занимаюсь?

― А на полу не так жарко, правда? ― раздался нежный девичий голос, ― Вас как зовут? Я ― Марта, приехала в гости к подруге, а она внезапно заболела. Её увезли на скорой, а мне пришлось остаться тут совсем одной…

Это было неожиданно. Я вовсе не собирался знакомиться с этой чудачкой, но почему-то произнёс:

― Я ― Питер, меня тоже занесло сюда по делам на несколько дней, и вот застрял из-за какого-то психа. Здесь так жарко, и совсем нечем заняться.

― Согласна с Вами, такая скука ― сижу и целый день читаю книги.

― Вот как? Так Вам, Марта, ещё повезло, хотя бы книги есть! А у меня тут завалялась парочка журналов, но я уже зачитал их до дыр. А что у Вас за книги?

Она вдруг засмеялась.

― В основном, учебники по математике и экономике. Это Хелены, моей подруги, она студентка… Я в них ничего не понимаю, вот если бы тут был учебник биологии…

Я понял и засмеялся.

― А хотите посмотреть журналы? Я их уже видеть не могу…

― Ещё бы! У меня в номере нашёлся календарь с девушками на пляже, правда, двадцатилетней давности. Как Вам такое?

― Годно! Давайте я сначала попробую журналы протиснуть. Так, сейчас подползу. Марта, отодвиньтесь немного, итак ― первый пошёл…

Девушка захлопала в ладоши:

«Принято! Следующий, пожалуйста!»

Пока мы так развлекались, сворачивая журналы в трубочку и пропихивая их в небольшое отверстие у пола, я понял, как за эту неделю соскучился по простому человеческому общению. Думаю, с Мартой происходило то же самое. Обменявшись «прессой», мы не бросились тут же рассматривать новинки, а проболтали почти до самого рассвета: вспоминали детство, смешные и грустные истории из нашей жизни, рассказывали друг другу анекдоты…

― Ой, уже за окнами светает, я даже не заметила, как прошла эта ночь, ― голос девушки звучал устало, ― надо бы немного поспать. А знаете, Питер, давайте встретимся сегодня в пять вечера, когда привезут воду. Вы не против свидания?

Моё сердце радостно бухнуло.

― Я сам хотел предложить Вам это… Буду только рад продолжить наше знакомство. Но как я Вас узнаю?

Марта невесело рассмеялась.

― Боюсь, я Вас разочарую. Откройте календарь за июнь, видите фото девушки?

― О, да! Шикарная блондинка…

― Так вот ― я на неё совсем не похожа. Мысленно прибавьте десять килограмм, уменьшите рост на целую голову, к тому же у меня рыжие волосы и конопушки по всему телу.

― Отлично. А мне скоро тридцать, среднего роста, животик ещё не отрастил, волосы пепельные, серые глаза… В общем, ничего особенного, в толпе Вы бы меня не заметили.

― Вот и хорошо, терпеть не могу задавак. Я буду в светлой юбке и блузке, на голове ― соломенная шляпка с большими полями. Мне в прошлом месяце стукнуло двадцать. Сможете узнать?

― Не вопрос. Наверное, замучил Вас разговорами. Отдохните, Марта. Не буду скрывать, я так рад нашему знакомству…

Она помолчала мгновение, и я представил, как смущённо зарумянились её щёки.

― Я тоже очень рада, Питер. До свидания у цистерны с водой. Пока! ― она заткнула тряпкой пролом в стене, словно закрыла между нами дверь.

Прошептав одними губами: «Пока, Марта!» ― почувствовал, как слипаются глаза. Сказалась бессонная ночь, но на этот раз впервые за несколько дней я засыпал спокойно. Теперь в этом чёртовом городишке у меня появился «знакомый» человек, и тоска от одиночества мне больше не грозила.

Так не хотелось никуда идти, и я уснул прямо на полу кухни, улыбаясь своим мечтам. Проснувшись от грохота за стеной и странного едкого запаха, просачивавшегося из соседнего номера сквозь тряпку «переговорной» щели, закашлялся и постучал в стену:

«Марта, что там у тебя происходит?» ― но она не ответила. Вместо этого раздались звуки, очень похожие на выстрелы, и я бросился в комнату к распахнутому окну. Ветер, наконец, изменил направление, и вместо одуряющего зноя повеяло прохладой. Над горизонтом появились небольшие облака, что в другое время несказанно бы меня обрадовало. Но сейчас я просто краем глаза отметил их присутствие.

Мой взгляд упирался в стоявшую на улице бронированную машину. Из рупора гудело:

«Идёт полицейская операция. Всем оставаться в своих номерах!»

Сердце сначала отчаянно застучало, стремясь вырваться из внезапно ослабевшего тела, а потом противно заныло. В этой жаре мне стало невыносимо холодно. Я смотрел, как из подъезда выносят накрытое простынёй тело и, погрузив его в машину, быстро увозят прочь, подняв за собой клубы песка и пыли.

Не закрывая окно, пошёл на кухню, тупо глядя на старый календарь, отданный мне Мартой. На душе была странная сосущая пустота ― я никак не мог поверить в случившееся, и только когда на улице призывно загудел грузовик, привезший воду, машинально надел бейсболку и, взяв пластиковое ведро, привычно спустился вниз.

Там уже толпились люди и, стоя в очереди, они говорили так громко, что я услышал бы их даже будь у меня в ушах затычки. Все обсуждали пойманную террористку и то, что теперь наверняка снимут карантин.

― Да никакая она не террористка, просто несчастная девчонка! ― говорила усталая женщина, за чью пёструю юбку цеплялся мальчуган лет пяти.

― Ничего себе ― несчастная! ― взвилась другая, бойкая, ярко накрашенная дама, ― сначала прихватила яд из больницы, где работала, а потом приехала и отравила подругу, приревновав её к своему парню. А на работе оставила записку, что у неё есть пробирка с вирусом, и она может заразить весь город. Сумасшедшая дура, а Вы её ещё жалеете. Правильно сделали, что пристрелили эту тварь. Столько времени просидели здесь из-за этой ненормальной. Она же могла нас всех отравить...

У меня перехватило дыхание, и, наполнив ведро положенной мне водой, я быстро пошёл в номер. Неожиданно зазвонил мобильный ― это был босс. На меня обрушилась целая лавина слов, в основном, сочувствующих. Все уже были в курсе происшествия. Карантин сняли с сегодняшнего дня, и начальник не забыл напомнить мне о необходимости поисков пропавших документов.

― Я помню, босс, немедленно приступаю к работе, ― холодно ответил и выключил мобильный.

Прохладный ветер резко ворвался в кухню, захлопав оконными рамами, за окном потемнело. Вот и долгожданная гроза. Выпил немного воды, впервые за последнее время нормально умылся. Подошёл к старенькому зеркалу на стене и, за неимением других собеседников, сказал своему отражению:

«Ну что, Питер, получил «свидание»? А ты уж обрадовался, что на этот раз судьба подарила тебе шанс хоть что-то изменить. Пора бы уже привыкнуть, в этой жизни ты ― одиночка, и всё, что у тебя есть ― проклятая работа…»

Я ударил в стену кулаком так, что с потолка посыпалась штукатурка. За окном мне ответили раскаты грома. Усмехнувшись, открыл папку и снова просмотрел рабочие материалы. «Что ж, пожалуй, с утра начну поиски»…

Показать полностью
62

Добро пожаловать на Марс!

Все, кто ещё не посетил наш курорт «Райское местечко», признанный лучшим в Солнечной системе ― спешите бросить дела и провести несколько незабываемых дней на его белоснежных пляжах и в роскошных казино! А если у Вас нет такого желания…всё равно когда-нибудь придётся сделать это…


Я привычно поднялась в салон шаттла, с грустью осматриваясь по сторонам. Космические туристы ― в основном, пожилые люди, суетившиеся в ожидании новых впечатлений: старушки с голубыми кудряшками, ярко, не по возрасту накрашенными губами и неоновым маникюром, старички в гавайских рубашках, готовые хоть сейчас пройтись по разрекламированному пляжу, чтобы завести новые знакомства с последующими подзабытыми уже острыми ощущениями. Они торопились, они спешили. Ведь у них оставалось не так много времени…

Мне было тяжело смотреть на них, когда-нибудь и я, возможно, стану такой же, как они. Или не стану… Стюард проводил меня к креслу, и, поблагодарив его, я заняла своё место. Рядом у иллюминатора уже сидел человек. Он обернулся, оценивая меня взглядом, и сердце невольно затрепетало. Да, это был Рон МакМерфи, знаменитый в прошлом актёр, сводивший с ума тысячи женщин. В том числе и мою маму.

Улыбнулась ему как старому знакомому. Он посмотрел на меня с удивлением. Порывшись в сумочке, достала планшет и протянула ему.

― Можно взять у Вас автограф?

Его брови взлетели вверх, изумление сменилось смущённой улыбкой.

― Вот не ожидал, что кто-то на Земле ещё помнит меня.

― Я смотрела все фильмы с Вашим участием, моя мама была и остаётся Вашей ярой поклонницей.

― Ах, вот оно что! Вы летите на Марс навестить маму, я угадал? Она, наверное, отдыхает в одном из шикарных пансионатов…

― Что вы, на шикарный ― у нас нет денег. Но там мило, и ей нравится.

― Что ж, главное, что Вы о ней не забыли. В наше время многие дети даже не помнят, что у них есть родители, но я вижу, Вы ― другая.

Наступило мое время смущаться.

― Я очень люблю маму, она всю жизнь проработала медсестрой, помогая людям, и теперь заслужила отдых… Так как насчёт автографа?

Он заволновался, я достала стилус и протянула его вместе с планшетом.

― Ничего, если я подпишусь левой рукой, правая у меня временно не работает?

― Конечно, а что у Вас с рукой?

Он усмехнулся и продемонстрировал наручники, которые прочно удерживали его правую руку пристёгнутой к креслу шаттла. Теперь я удивлённо приподняла брови.

― Что случилось, неужели Вы по привычке украли чьё-то сердце без разрешения?

Рон засмеялся, его густые седые волосы были всё так же прекрасны, загорелое, изборождённое морщинами лицо, несмотря на почтенный возраст, не потеряло своего обаяния, как и оставшаяся лучезарной улыбка. Он был просто очарователен.

Я улыбнулась в ответ и протянула руку для знакомства.

― Меня зовут Энн, можете называть меня Энни.

― Очень приятно, Энни, зовите меня просто Рон. Мне будет лестно, хоть я и гожусь Вам в дедушки.

― Идёт!

Он галантно коснулся губами моей кожи и размашисто поставил свою подпись в планшете. Я захлопала в ладоши и засмеялась.

― Спасибо, Рон. Вот мама обрадуется! ― кивнула на наручники, ― поделитесь, за что это так с Вами?

― Всё просто, Энни. Чтобы не сбежал…

― Откуда? Неужели знаменитого актёра посмели заключить в одну из этих ужасных марсианских тюрем? Не верю…

― Не всё так просто, дорогая. Видите этих милых пенсионеров, что собираются провести отпуск на курортах Марса? Они и не подозревают, что купившие им путёвки дети или опекуны просто отправляют их умирать в дома престарелых. Это билет в один конец. Никаких пляжей и казино, скучные серые стены, прогулки во дворе с одними и теми же голограммами, отвратительное питание, старые фильмы по вечерам, бесконечная тоска и одиночество…

Я тяжело выдохнула.

― Не может быть, в это трудно поверить…

― Да, дорогая. Посмотрели бы Вы на них через несколько месяцев. Они превратятся в бесцветные тени самих себя. Прибавьте к этому бездушный, сплошь состоящий из андроидов медперсонал, который умеет только делать искусственное дыхание и успокоительные уколы, но не способен на человеческое сочувствие. Так внешне похожие на людей, что и не отличишь, но это всего лишь машины…

Я опустила голову, пряча слёзы, но он заметил.

― А мне казалось, что в домах престарелых всё сделано для того, чтобы наши родители жили счастливо…

― Вы такая добрая и наивная, Энни. Почему, по-Вашему, я уже три раза сбегал оттуда? Не от хорошей жизни, поверьте, в своё время несколько лет жил на Земле под мостом с такими же бедолагами, как сам, но был в тысячу раз счастливее среди людей, чем среди этих... Простите меня, и в мыслях не было Вас расстроить. Уверен, с Вашей мамой всё в порядке.

― Я тоже на это надеюсь, Рон. А куда Вас теперь?

― Думаю, я заслужил у них психушку. Теперь это называется Центр реабилитации, в котором собраны такие же непокорные старики, как я. Долго там не протяну: до смерти замучают психотропными средствами или превратят в овощ, но я рад, что напоследок смог поговорить с нормальным человеком.

Я смотрела на него с ужасом.

Он похлопал меня по руке.

― Не расстраивайтесь, Энни, таков этот мир, он жесток ко всем, кто не хочет жить по их правилам.

― Кого Вы имеете ввиду, Рон?

― А вы не догадываетесь? Какая же милая, наивная девушка… Нами давно управляют Они ― те, кого создали сволочи-учёные якобы для помощи нам, дуракам. Они повсюду, во всех структурах власти сверху донизу. Эти твари так ловко маскируются, что их невозможно отличить от обычных людей. Это печально, но мы проиграли, Энни. Однажды нас, людей, совсем уничтожат, поверьте мне.

Я отчаянно замотала головой.

― Нет, Рон, я уверена, что Вы преувеличиваете. Этого просто не может быть, не может…

Он посмотрел, как я вытираю слёзы, и грустно кивнул.

― Пусть будет по-Вашему, только не плачьте, дорогая…

Я достала платок и, негромко всхлипывая, сказала:

«Почему-то стюард до сих пор не подал нам напитки, мне очень хочется выпить с Вами, Рон. Кнопка вызова, зараза, не работает. Пойду потороплю его, подождите минутку, ок?

Он радостно улыбнулся.

― Спасибо, Энни, с удовольствием промочу горло на пару с такой милашкой.

― Сейчас вернусь, Рон! ― я улыбнулась и неторопливо пошла вперед по проходу, незаметно нажимая на кнопку браслета, передававшего сообщение командиру экипажа.

«Это Энни, номер ИИ-21-36М, больной под моим присмотром, контакт установлен, психологическое состояние неустойчивое, требуется особое лечение. Прошу разрешение начать процедуру согласно протоколу». Получив согласие командира, забрала у стюарда напитки и с улыбкой вернулась к Рону, с нетерпением ожидавшему моего возвращения...

Показать полностью
12

Месть Мари

Молодой профессор завёл интрижку со своей студенткой, а когда она стала ему мешать, спланировал идеальное убийство. Он был в этом уверен. А что, если жертва с этим не согласна?


Майк бежал по улице, не обращая внимания на развязавшийся красный шарф, трепетавший на ветру и так и норовивший сорваться и улететь прямо в тёмную воду канала. Щёки пылали не меньше этого ужасного шарфа, подаренного ему Мари на День рождения две недели назад. Сердце выскакивало из груди, а дыхание сбилось и вырывалось с шумными хрипами, как у старика. И это в его-то двадцать восемь лет, а ведь он пробежал всего полквартала.

Перед самым домом Майк, наконец, остановился, стараясь отдышаться. Но усталость и потрясение сделали своё дело, заставив его сесть на ступеньки крыльца, схватившись за голову. Прохожие посматривали на него с интересом, но никто не остановился, чтобы спросить: «Что с Вами, месье? Может, Вам нужна медицинская помощь?» Все спешили по своим делам.

Из подъезда вышла консьержка, мадам Ри, милая благообразная старушка, которая плохо видела, но бегала лучше Майка. Увидев жильца с пятого этажа, она охнула и тут же подошла к нему.

―Мишель, дорогой, что случилось? Опять сердце прихватило? Я сейчас позвоню Вашему доктору, а Вы пока тихонечко посидите здесь. Ну, что за молодёжь пошла, слабая и ни на что негодная. Мы в Ваши годы…

―Прошу Вас, мадам Ри, не беспокойтесь, я в полном порядке, ― обаятельно улыбаясь, прошептал Майк, за год уже привыкший к её фамильярному «Мишель», «голубчик» и «дорогуша», которыми старая консьержка постоянно его называла. Впрочем, она обращалась, как к собственным внукам, и к другим жильцам старого дома, в котором проработала почти сорок лет.

―Вы уверены, «голубчик», что Вам не нужна помощь? Выглядите Вы, прямо скажу, как загнанная лошадь моего дедушки.

Майк быстро взял сморщенную ладошку старушки и прижал к своей щеке.

―Вы просто мой ангел, мадам Ри, я так тронут Вашей заботой, но, в самом деле, ничего страшного не случилось, просто устал и через пару минут буду в полном порядке.

Смущённая таким вниманием консьержка улыбнулась.

―Что ж, Мишель, раз Вы так говорите, не буду приставать. Только поднимайтесь по лестнице осторожно и не спеша, лифт так и не починили. Но мастер обещал прийти минут через двадцать, ― она похлопала его по плечу, думая про себя: «Какой милый юноша!» ― и быстро вернулась в дом.

Майк облегчённо выдохнул, вытер рукавом куртки пот со лба, встал и потихоньку последовал за ней. Подъём на пятый этаж занял у него много времени, но сейчас он уже не спешил, перед глазами всё ещё стояла страшная картина: комната Мари, в беспорядке разбросанные вещи, и тело девушки, распростёртое на полу в луже собственной крови.

Он зашел к ней, как они и договаривались, чтобы взять отложенные Мари книги для доклада. Свидание не планировалось, весь день был загружен до предела: совещание на кафедре, лекции, семинары. Он выкроил немного времени, чтобы забежать к своей студентке, а заодно и возлюбленной, с букетиком фиалок за пазухой.

То, что ждало его там, невозможно было забыть. Особенно её глаза: удивительно спокойные, ярко-синие на бледном худом, не тронутом страхом лице. Как будто она знала, что это должно было с ней случиться, и была готова принять смерть. Но такого просто не могло быть! Почему Мари выглядела так, словно не боролась за свою жизнь и была довольна случившимся. Бред какой-то!

Он сам вызвал полицию и четыре часа просидел в полицейском участке, убитый горем, а потом, когда его отпустили, помчался из последних сил домой. Неудивительно, что сердце не выдерживало стресса…

Майк тряхнул головой, стараясь прогнать навязчивые воспоминания, но это не помогало. Он с большим трудом открыл дверь в свою маленькую квартиру, в которую въехал год назад, получив долгожданное предложение преподавать в одном из самых престижных университетов Франции. Молодой профессор не собирался заводить интрижку, да ещё со студенткой; думал спокойно отработать этот год и вернуться на Родину, где его ждали жена и двое близнецов, в которых он души не чаял.

Но жизнь преподнесла ему сюрприз в виде Мари ― длинноволосой и синеглазой француженки, загадочной, харизматичной девушки, от которой он просто сошёл с ума, забыв всех, кто был ему так дорог. И вот оно ― наказание за год безоблачного счастья, легкомыслие и неверность. Так он думал, и сердце снова кольнуло, подтверждая его мысли. Внезапно ему стало душно и жарко.

Майк сбросил куртку в прихожей, еле распутав шарф, снова каким-то чудом туго намотавшийся вокруг шеи и душивший его, и прошёл на кухню. Достал и выпил воды из холодильника, но легче не стало: жар не думал спадать, не помогло и умывание водой из-под крана. Оставалось только принять холодный душ, чтобы привести свои чувства и мысли в порядок.

Он вошел в спальню, ещё пахнувшую её духами, и прижал к лицу подушку, на которой она обычно спала, вдыхая её аромат. А потом в сердцах отбросил подушку на пол, а сам, всё ещё тяжело дыша, прислонился к стене, скрестив руки на груди и рассматривая большую фотографию, стоявшую на столике у окна.

На ней они были вместе в парке: на траве расстелена скатерть для пикника, влюблённые сидят, обнявшись. Майк счастливо смеётся, а Мари… снова даже не улыбается, только глаза смотрят насмешливо. И так на всех фото, где они были вдвоём. Сколько раз он спрашивал её об этом, ведь в жизни Мари была та ещё хохотушка, почему же на снимках выглядела иначе ― ироничной и немного грустной.

Мари не отвечала, а только загадочно пожимала плечами. Или целовала его, приговаривая со смехом: «Значит, ещё не время мне там улыбаться». Его бесила эта её странность, но он молчал, потому что был от неё без ума. Ещё вчера, после скандала, произошедшего между ними, он сжег все её фотографии, но эту тронуть не посмел.

И теперь почему-то не решался. Он посмотрел на Мари, такую живую на этом фото, и заговорил с ней, срывая голос.

― Ну, и чего ты добилась своим упрямством? Неужели трудно было потерпеть пару недель, пока Эллен с ребятами погостили бы у меня? Не понимаю, зачем было настаивать на своём? Могли бы всё уладить ― она бы вскоре уехала, а мы остались вдвоём, как раньше. Я же с самого начала сказал тебе, что никогда не оставлю жену и детей, и ты тогда промолчала, а вчера вдруг взорвалась, словно фурия…

Он снова взглянул на фото и испуганно сполз по стене на корточки. Одна бровь Мари вопросительно поднялась вверх. Майк не поверил своим глазам. Встал, подошел к столу и взял фото в руки: ошибки не было ― лицо Мари изменилось: бровь действительно слегка приподнялась, так же, как и уголок рта. Теперь сомнений не было ― его подруга усмехалась.

Он часто задышал и продолжил разговор с фотографией, не отрывая от неё глаз.

―Ладно, это была ложь: я не сказал тебе, что женат, но собирался, правда, собирался! Ты даже слушать меня не захотела. Всё упрямо твердила, что хочешь встретиться с Эллен. А ведь это всё бы разрушило ― и мой брак, и карьеру, и нашу с тобой любовь!

При этих словах Мари на фото закатила глаза к небу. Это взбесило Майка.

― Издеваешься надо мной: даже мёртвая споришь! Это ты виновата, что мне всю ночь пришлось придумывать план, как… убить тебя. Очень хороший план, между прочим. Я профессор литературы, и детективы ― моя сильная сторона. Ты проиграла, Мари. Всё просчитано до мелочей, нет ни одной улики, указывающей на меня, им ни за что не вычислить убийцу, ― злорадно выпалил он и тут же подавился своей ухмылкой.

Замолчав, Майк в ужасе смотрел на фото: Мари улыбалась, а её глаза были насмешливо прищурены.

―Почему ты смеёшься, ведьма? Я всё сделал правильно, ничего не забыл… ― теперь его голос звучал уже не так уверенно.

Майк замолчал, а потом с размаху бросил фотографию на пол и с тоской слушал, как, рассыпаясь по полу, звенели осколки стекла. Он наклонился и поднял фото, выпавшее из сломанной рамки. Его голос дрожал.

―Я что-то забыл? Не может быть, мой план безупречен…

Рука Мари, до этого обнимавшая Майка за талию, теперь указывала на коробочку, стоявшую на скатерти, рядом с корзинкой для продуктов. Фотография упала из ослабевших рук мужчины. Он знал, что было в этом красиво упакованном свертке. Там, на пикнике, Мари подарила ему чудесные кожаные перчатки, сказав, что они «ему пригодятся, возможно, очень скоро», и хитро рассмеялась…

Он напряжённо вспоминал, положил ли эти перчатки, использованные для убийства, в пакет, сожжённый им на пустыре. Словно безумный, Майк ходил из угла в угол, пытаясь шаг за шагом восстановить последовательность своих действий и найти момент, когда избавился от них. И не мог его вспомнить. Зато в памяти всплыла пара окровавленных перчаток, словно нарочно брошенная им в бельевую тумбочку Мари.

― Невероятно, я не мог оставить их там, не полный же кретин… ― Майк закрыл лицо руками и застонал, не замечая, как тоскливые звуки сменились истерическим хохотом. Он сел на пол, игнорируя нарастающую боль в груди и не спуская покрасневших глаз с единственного фото, на котором они с Мари улыбались вместе.

― Настоящая ведьма, ты провела меня… ― смеялся он, грозя пальцем мёртвой возлюбленной, не в силах остановиться.

В дверь настойчиво позвонили. Стоявшие за ней полицейские прислушивались к странному смеху, доносившемуся из квартиры. Пожилой сержант поправил кепи и обратился к капитану: «Месье, считайте мы раскрыли это дело. Парень явно не в себе. Совсем слетел с катушек ― такую улику оставил».

Он повернулся и крикнул: «Эй, кто-нибудь, приведите консьержку с ключами. Не хочется ломать дверь …»

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!