Семеро Подмастерьев стоят на краю пропасти. Точнее, стоят лишь шестеро – Эмилия чуть в стороне пытается прийти в себя после того, как заглянув за край ей срочно понадобилось освободить желудок от завтрака. Или обеда? Никто не знал точно, какое сейчас время суток на поверхности – путешествие соратников в подземных пещерах затянулось на пару недель.

Они прошли сеть туннелей кобольдов, по пути встретившись с десятком оборотней нового вида, и теперь вышли в Подземелье. Так называлась громаднейшая сеть из туннелей, гротов и пещер с озерами, которая находилась на приличной глубине. Никто с поверхности не знал точного размера, но друзья, по своим ощущениям, считают, что эта территория ничуть не меньше, чем поверхность. А с учетом, что здесь несколько слоев, как в пироге, то даже больше. Часть туннелей природного происхождения, часть (и значительная) сделана разумными существами. Даже гномы, по словам Клары, не решались прорывать свои рудники так далеко вниз. Слишком много опасностей скрывала толща земли над головами путников. Как она выразилась: “зачем тянуться через весь стол к пирогу, когда под рукой есть такая же тарелка?”.

Но отступить они не могли – все увиденное ими говорило лишь о том, что здесь, в глубине, зародилось настоящее зло, от которого даже местные обитатели стараются оказаться подальше.

Из слов Роберта и Каина, которые были посвящены в какие-то тайны, выходило, что миру на поверхности грозит огромная опасность и жизненно необходимо хотя бы выяснить, что происходит, чтобы вернуться и предупредить Героический союз. Или, если это будет в их силах, предотвратить грядущую катастрофу.

Кто на самом эти двое и откуда столько знают они так и не признались. Но Артур своим рейнджерским предчувствием понимал, что их спутники тоже представляют собой опасность. Эмилия, обладающая божественной связью со Светоносным Рейгоном, была с ним согласна. Пока они придерживались политики “враг моего врага – мой друг”. К тому же, раз паладин Маркус был спокоен, то и им не стоит волноваться. До поры до времени.

Клара, с прямотой воина гномов, не волновалась ни капли. У нее был один принцип: “Видишь врага – бей. Нет врага? Иди прямо, пока не встретишь”. А Мирена была вообще спокойна. Но друзья давно уже знают ее, так что это полностью в ее духе.

– Вы доверяете Роберту и Каину? – спросил как-то на привале Артур.

По сложившейся традиции лагеря для отдыха они ставили раздельно.

– Нет. Они скрывают явно что-то неприятное. Но то, что ждет нас впереди – намного хуже, – первая ответила жрица. – И я чувствую их страх, так что пока нам стоит к ним прислушиваться. По крайней мере, пока не выберемся на поверхность.

– Пусть только рыпнуться, сразу же получат от меня молотом по морде! – самоуверенно произнесла Клара.

– Свет Рейгона нас защитит, даже в этой кромешной тьме! – с фанатичным блеском в глазах ответил Маркус. – К тому же, в его наставлениях числиться защита смертных перед злом.

– Нас больше, – лаконично произнесла Мирена.

В общем-то, ей меньше всего стоило опасаться их спутников – волшебница может легко справиться с двумя воинами. К тому же, она всегда была лучшей на курсе.

– А ты что считаешь, Артур? – спросила рейнджера Эмилия.

– Уверен, надо держать “ушки на макушке”, – с мудростью лесного жителя ответил Артур. – Мне это все не нравится. И то, где мы бродим, и наши проводники. Как бы не стать “разменной монетой” для одной из сторон…

Костер, сложенный из сухих веток неизвестного растения, которое в большом количестве встречается на пути, почти догорел. Никто не собирался подкидывать хвороста.

Сон был странный. Я сидел на кровати и мял руками лицо. На работу сегодня не надо, поэтому можно потюленить. Утверждать, что сон странный, само по себе странно и всё же людям в основном снятся банальные сны.

Сон был такой. Иду я по ночному городу в одних трусах и футболке. Город, кстати, был американским, какой часто показывают в ихних фильмах: широкая улица, два ряда домов, редкие фонари. Иду, значит, и не понимаю, что происходит. И куда я вообще иду, босиком, в трусах и в белой футболке. Вдруг из-за угла мусорного бака выходит моя Мурка. Вид у неё озабоченный, деловой, хвост трубой. «Слушай, — говорит, а голос у неё хрипловатый, как будто сипит. — Ты меня извини, что во сне отвлекаю, но дело не терпит».

Я, естественно, рот открываю, слова вымолвить не могу. Кошка ж на чистом русском языке лопочет. Это ж неебически странно.
«Мне позарез нужен кофе, — продолжает она, подходит и трётся о мою голую щиколотку. — Кошачий кофе. Не обычный, это гадость, а специальный. Его трудно найти, но возможно».

Тут я просыпаюсь. Утро, одеяло скомкано, а за окном дождь. Мурка, настоящая, сладко спит на своём домике и во сне подергивает усом. Я отмахнулся от видения. Сказал себе: «Ну, съел чего-то на ночь». Банальщина.

Но на следующую ночь сон повторился. Точь-в-точь. Тот же американский город, те же трусы, та же Мурка из-за мусорного бака. «Ну чё, нашел? — спрашивает она с порога. — А то у меня дела, мне взбодриться надо». И на третью ночь. И на четвертую.

После недели этих ночных киносеансов я начал сомневаться в своей адекватности. Мурка в реале на меня как-то странно поглядывала, мол, ну, человек, я ж жду.

И вот в субботу, заварив себе утренний американо, я поймал себя на том, что гуглю в телефоне «кофе для кошек». Выдало в основном фото котов, спящих в кофейных чашках, и советы, что кофеин для них яд. Спасибо, кэп.

Решил действовать по старинке. Пошел в зоомагазин, где мы ей корм берем. «Девушка, — говорю, — у вас есть, ну… специальный кофе? Для кошек?» Продавщица, девочка с фиолетовыми волосами, посмотрела на меня как на дурачка. «Для… кошек?» — переспросила она, медленно, по слогам. «Ну да. Наверное, без кофеина. Может, с ароматом мыши или валерьянки. Не знаю, мне приснилось».

Она фыркнула и посоветовала мне выспаться. Я ушел ни с чем. Дальше — больше. Зашел в пафосную кофейню, где бариста с бородой и в фартуке рисует сердечки на пенке. «Вам какой кофе?» — спросил меня бородач. «А у вас есть… для кошек?» — пробормотал я, уже чувствуя себя идиотом. Бородач нахмурился. «Сэр, у нас моносорта из Эфиопии. Мы не продаем корм для животных».

В клубе кошатников, куда я добрался в отчаянии, меня выслушали с вежливым недоумением. Одна женщина с тремя сиамцами на поводке спросила: «Может, вам просто к психологу?»

Спрашивал друзей: «Привет, а не попадался кофе для кошек?» В ответ — гробовая тишина в чате и потом гифка с надписью: «Всё хорошо?». Спрашивал случайных людей в парке, пока гулял с Муркой. Один дед с шаурмой в руках сказал: «Сынок, тебе лечиться надо».

Я уже сам начал думать, что мне и правда лечиться надо. Мурка тем временем в реальной жизни вела себя как обычно: ела, спала, требовала гладить пузо. Но во сне её настойчивость росла. Вчера она прямо топнула лапой: «Ну сколько можно! Я же из сил выбиваюсь!»

Сегодня я сижу на кухне, пью свой утренний кофе и смотрю на Мурку. Она умывается, потом подходит, садится напротив и пристально смотрит на меня своими зелеными глазами. Похоже, придется идти в какой-нибудь эзотерический магазин, торгующий хрустальными черепами и сушеными травами. Может, там знают. А то этот сон уже реальнее самой реальности.

Решиться на визит в «эзотерическую лавку» было непросто. Место это находилось в старом дворике-колодце, пахло пылью, ладаном и чем-то еще, сладковатым и неприятным. За прилавком сидела женщина неопределенного возраста в цветастом платке и с огромным сиамским котом на коленях. Кот смотрел на меня так, будто знал о моем визите изначально и безмерно мной разочарован.

Я, запинаясь и краснея, изложил свою проблему. Про сны. Про кофе. Женщина, назвавшаяся Марфой, слушала, не перебивая.
«Кошачий кофе, — протянула она наконец, поглаживая кота. — Его не в магазинах ищут. Его ищут здесь». Она легонько ткнула пальцем мне в лоб. «Он не для бодрости тела. Он для бодрости духа. Твоего духа. Твоя кошка — лишь проводник».

Я стоял, чувствуя себя окончательно потерянным.
«Она пытается тебя растормошить, — продолжила Марфа. — Ты застрял. Твоя жизнь — это один сплошной «День сурка»: дом, работа, диван. Ты перестал видеть мир. А кошки этого не любят. Они существа магические, а магия питается интересом. Твоя тоска её истощает».

«Так… кофе?» — промямлил я, не в силах вникнуть в эту философию.
«Кофе — это метафора! — всплеснула она руками, и сиамский кот неодобрительно прищурился. — Тебе нужно пробудиться. Найти что-то новое. Сходить туда, где не был. Увидеть то, на что не смотрел. Это и будет твой «кошачий кофе». Напоишь им себя — поделишься с ней. Симбиоз».

Я вышел из лавки с пустыми руками и смутной надеждой, что всё это бред. Но той же ночью сон был особенно ярким. Мурка сидела на тротуаре и плакала. Не по-кошачьи, а по-человечьи, утирая лапкой слезы. «Я больше не могу, — всхлипывала она. — Ты же не находишь. Я выдохлась».

Утром я проснулся с комом в горле. Мурка лежала рядом, дыша редко и поверхностно. Она и правда выглядела больной и обессиленной.

И тут во мне что-то щелкнуло. Я не пошел на работу. Я надел кроссовки, взял рюкзак и вышел из дома. Сел в первую попавшуюся электричку и доехал до конечной, в какую-то забытую богом деревню. Я гулял по полям, забирался на старую водонапорную башню, смотрел на незнакомый пейзаж, разговаривал с местным дедом-пасечником, пробовал теплый, только что откачанный мед. Я не думал ни о работе, ни о счетах, ни о завтрашнем дне. Я просто был. И мир вокруг снова стал цветным, а не серым.

Вернулся я поздно вечером, уставший, пропахший полем и дымом. Дома меня ждала Мурка. Она сидела посреди комнаты, хвост из стороны в сторону не вилял, а был поднят вопросительным крючком. Она обнюхала запыленные кроссовки, штаны, потом подняла на меня взгляд.

И вдруг она мурлыкнула. Это было не её обычное тихое урчание, а мощный, глубокий, глубокий звук, похожий на работу мотора. Она терлась о мои ноги, тыкалась мордой в ладонь, глаза сияли такой энергией и жизнью, каких я не видел у неё очень давно.

В ту ночь снов не было. Никаких.

С тех пор сны не возвращались. А я завел себе новую привычку. Каждую субботу я исчезаю. Я могу поехать в другой город, заблудиться в лесу, пойти на странную выставку или просто в незнакомый район. Я ищу свой «кошачий кофе» — глоток нового, порцию удивления.

И Мурка это ценит. Она стала игривее, шерсть заблестела, да и взгляд стал осмысленнее. Иногда, когда я возвращаюсь с этих вылазок, она подходит, обнюхивает меня, и мне кажется, я слышу тихое-тихое: «Ну, наконец-то. А то я уже заждалась». Но это, наверное, просто скрип половиц.

Оказалось, самый оригинальный кофе для кошек — это вкус к собственной жизни. И заваривать его нужно самому.

Пока Иоганн Пфефферкорн решал проблемы на любовном фронте, он совершенно забросил свои злодейские дела, из-за чего его позиции среди служителей Тёмных заметно пошатнулись. Пошли толки, что он размяк и даже, страшно сказать, подобрел. Стали случаться неслыханные прежде вести: крестьяне засеяли поля всего в миле от его замка, принялись охотиться в окрестных лесах и ходить без страха по дорогам, на которые раньше и ступить не смели. Терпеть подобное было нельзя. Конечно, можно было сжечь пару деревень, наслать болезнь, уничтожить посевы, но всё это было как-то мелочно, как-то скучно, без изюминки. Хотелось чего-то более изобретательного. Долго Иоганн бродил задумчиво по мрачным коридорам замка, пугая суровым видом слуг. «Заклятие вечного мрака? - подумал он. - Нет, это уже избито. К тому же и он сам не испытывал большого стремления жить в постоянной темноте». «Наслать на людей пожирателей плоти? Это уже поинтереснее, но с ними столько возни… К тому же нужна кровь левиафана, а достать её очень непросто». «Хм, есть идейка. А что, если вселить в тела короля, его министров, герцогов, баронов, чиновников и судей демонов из глубин преисподней? Они будут годами творить злодеяния. Достаточно лишь раз сотворить заклинание, и можно будет всю жизнь пожинать плоды».

Заклинание, впрочем, было не из лёгких: пришлось изрядно опустошить замковые кладовые и даже отправиться на край мироздания, где за сотню душ Иоганн приобрёл у уродливого древнего циклопа сердце великого героя.
Целую ночь Иоганн чертил на каменном полу красной краской, смешанной с кровью девственниц, пентаграммы, гексаграммы, гептаграммы, прочие граммы, а также круги, квадраты, треугольник, слова из языка проклятых. Дважды ему пришлось начинать сначала: сперва он не там нарисовал круг, затем ошибся в написании слова, которое условно можно перевести как «уничтожение». Во время третьей попытки фамильяр залез в одну из пентаграмм и стёр часть её своими хвостами. Иоганн запер его в кладовке, не обращая внимания на яростное возмущение. Наконец, с четвёртой попытки ему удалось сделать всё правильно, и он принялся читать заклинание. Древний язык, на котором оно было написано, звучал невыносимо жутко, и слова словно бы проникали в каждый угол, из-за чего слуги попрятались, а фамильяр в кладовке свернулся в комок и задрожал. Завывание ветра за окнами вторило каждому слову колдуна. Когда Иоганн закончил, он почувствовал, как тёмные силы пришли в движение и его воля воплощается в жизнь. Демоны ада заполнили тела сильных мира сего. Пфефферкорн был чрезвычайно доволен собой, на радостях он даже устроил прислуге их первый выходной за шесть лет.

Теперь оставалось только ждать результатов, и Иоганн с радостью вернулся в объятия своей возлюбленной Агнессы фон Штартер. Они любили друг друга часами, а почти всё прочее время уделяли планированию свадьбы: нужно было выбрать место, разослать приглашения, определиться с ведущим. Любовь и приятные хлопоты полностью увлекли Пфефферкорна, так что лишь через полгода он решил проверить последствия заклинания. Увиденное в хрустальном шаре его чрезвычайно поразило: в окрестных землях ничего не изменилось. Конечно же, демоны развязывали войны, притесняли и грабили население, творили прочие бесчинства, но не больше, чем прежние властители, так что простолюдины не заметили разницы и продолжали жить как раньше: строили дома, заводили семьи, выращивали урожай,когда случались с ними несчастью пожимали плечами да говорили: «Бог дал, Бог взял». Всего в миле от замка Пфефферкорна, на землях, которые Иоганн, разумеется, считал своими, крестьяне жали пшеницу. «Всё-таки придётся прибегнуть к старому-доброму огню», - подумал колдун и, оседлав дракона, направил его к полю.

Солнце золотило колосья, мужчины, женщины и даже дети дружно трудились в поте лица. Они пели красивую и печальную песню о любви простого деревенского парня к прекрасной девушке из-за моря. Иоганн заслушался, он думал об Агнессе и о том, как чуть её не потерял. На секунду в уголках его глаз даже блеснули слёзы. «Что ж, поживите ещё, уж больно песня хороша», - колдун велел дракону возвращаться обратно в замок. Возможно, он действительно размяк и, возможно, но только возможно, даже стал чуточку добрее.