Пьяной походкой, сводящей с ума процессор экзоскелета, Ляо Паркс возвращался из бара по в меру людной улице. Холод позднего осеннего вечера, щипавший лицо, действовал отрезвляюще, но явно недостаточно. Не очень членораздельно и чрезмерно растягивая гласные, мужчина вполголоса бубнил слова строевого гимна «Стального шквала»:
— Мы — монолит,
Азии щит!
Где воин падёт,
Полк отомстит!
Получалось до ужаса нестройно и фальшиво, даже будучи весьма нетрезвым, Паркс понял, что это звучит убого, и резко замолчал.
— Хорош щит, а, сограждане? — внезапно во всю глотку заревел он, пытаясь поднять руки, что вышло не очень. Прохожие ототшатнулись.
— Мама, смотри, какой странный широкоглазый дядька! — тонкий голосок мальчугана лет шести совсем не выражал неприязни, скорее — детский восторг, смешанный с любопытством. Сопровождавшая его женщина, невнятно пробормотав извинения, поспешила удалиться, что-то нервно объясняя сынишке. Ляо не смог разглядеть её лица — улицы теперь почти не освещались в связи с режимом экономии энергии.
Он даже не заметил, как сжались пневматические захваты экзоскелета. Нетрезвый мозг услужливо подкинул воспоминание из детства.
Школьный спортивный зал, перемена. Класс готовится к уроку физкультуры. Ляо любил эти занятия — будучи значительно крупнее и сильнее сверстников, он почти в каждом спортивном состязании чувствовал себя словно в родной стихии.
Как в любом классе в подростковые годы, ребята пытались определить своё место в коллективе — ещё неумело и глупо. Конкурентом Ляо стал чуть менее крепкий, но значительно более хитрый Вэнь Чен. В тот день он в очередной раз решил поддеть соперника.
— Эй, Ляо! — голос из-за спины заставил Паркса оглянуться, но поздно — брошенный как бы для паса баскетбольный мяч летел уже слишком близко к голове. Вместо приёма парень успел лишь по-боксёрски уклониться от удара, с усиленным пустотой зала грохотом мяч влетел в стену. Это развеселило оппонента.
— Ты что, Ляо? Кто так принимает? Я думал, в Америке любят баскетбол.
— Не знаю, — тихо, но без тени страха ответил Паркс, — я там никогда не жил.
Подросток сказал чистую правду — он родился уже после того, как его отец, будучи мигрантом, получил гражданство Конфедерации. Тогда ещё это было возможно.
— А ты бы взял да и съездил, а? Тебя же там за своего примут без проблем, — заводила оглянулся вокруг, всматриваясь в лица подтягивающихся к месту конфликта одноклассников и как бы ища у них поддержки. Но те, скорее, держали нейтралитет и ждали, что будет.
— Чего ты добиваешься, Чен? Хочешь драки? Ну давай, если надо.
— Какой смелый выцветший! Хорошо, что твои собратья намного трусливее.
— Мои собратья? — тон Ляо понемногу приорбетал металлические нотки, — разве они у нас не общие? — с этим вопросом парень шагнул к своему оппоненту.
— Ну не знаю, оглянись вокруг — ты явно выделяешься, а? — Вэнь снова обернулся, пытаясь раззадорить толпу, — прям лицо класса. Узнаваемое.
По группе зевак, в которой находился уже чуть ли не весь класс, прошёл лёгкий смешок. Кое-кто, наоборот, отводил глаза. Ляо не любил пускать в ход кулаки, предпочитая решать споры словами, но теперь он всë отчётливее чувствовал, что на такие выпады нужен достойный ответ. Да и самоконтроль явно начал сдавать. Тем же спокойным стальным голосом он проговорил нарочито медленно:
— Чен, ты отвечаешь за свои слова?
— Я за них всегда отвечаю, а ты? Вот всё думаю, наш ли ты человек? У нас чемпионат школы на носу. Знаешь, таким не место в команде класса.
— С каких пор это решаешь ты, болван?!
— Парни, хватит вам уже! Сцепились из-за ерунды, — это голос кого-то из одноклассников. Но Ляо уже едва ли что-то могло остановить. Он сделал еще один шаг вперед.
— Я задал вопрос. С каких пор ты набираешь команду?
— С таких, что я — Хань. Коренной.
— Имя нам — легион, крови нашей — океан! — громко объявил Паркс.
— Чего? Что ты несешь, чудо выцветшее?
— Это начало клича космических десантников, идиот. Элиты нашей армии. Сможешь продолжить? Нет? Кто тогда из нас больше свой?
Оппонент явно замялся.
— Не можешь. Ты — Хань? Это родители твои — Хань. Я — намного больший патриот, чем ты. А ты… Ты как ледяной, без роду и без совести, — закончил парень самым страшным, по своему мнению, оскорблением и сам уже понял, что на этот раз он переборщил. Но поздно — с нечленораздельным криком Вэнь Чен бросился вперёд, сжимая кулаки.
Ляо открыл глаза и посмотрел на свой экзоскелет. Пневмозахваты сжаты в нелепое подобие кулака. На предплечье звонит наладонник, приклеплённый к корпусу поверх силового привода руки.
Ему спомнилась ещё сцена разговора с отцом вечером того же дня. Они накричали друг на друга, Подросток сказал много лишнего — что лучше бы не рожать его, что его здесь никогда не признают своим, что папа должен был это понимать. В конце перепалки Ляо стало стыдно, и он извинился за такие слова. Но извиняясь, сказал фразу, которую не забудет, наверное, никогда:
— Я неправ, папа. Зря я такое тебе говорю, прости. Заставить меня уважать должен не ты, а я. И я заставлю.
Наладонник всë никак не унимался. Наконец, Ляо решил ответить. Это звонил Лю.
* * *
Дед Таонги, родившийся в конце двадцать первого века, вырос в нищете — никогда не славившийся богатством африканский континент к тому времени и вовсе стал зоной неописуемого бедствия.
Глобальный конфликт, приведший к распаду США и возвышению Конфедерации, хоть и не перерос в ядерную войну и не затронул Африку напрямую, означал для неё катастрофическое снижение объёмов гуманитарной помощи. Во многих странах вспыхнули конфликты на национальной почве; тех, кто избежал пули и снаряда, медленно душила костлявая рука голода. В сочетании с начавшимся на планете разгонным парниковым эффектом это сделало огромный материк регионом, где в полном смысле жить фактически нельзя — только выживать. Рассказывая о своём детстве, дед описывал его как время постоянной отчаянной борьбы и вечных лишений.
Таонга хоть и понимал, что эти рассказы имеют под собой реальную основу, иногда не мог отделаться от ощущения гротескной преукрашенности этих старческих баек. Например, однажды дед упомянул мать многодетного семейства, которая якобы оказалась вынуждена своими руками убить двоих детей, чтобы прокормить оставшихся. Впрочем, Таонга и сам из курса истории знал, что случаи каннибализма не являлись редкостью в те страшные времена. Сам дед — типичный представитель своего поколения ростом едва выше полутора метров — служил живой иллюстрацией того, что если он и перебарщивал с описанием ужасов своих детских лет, то не особенно сильно.
После окончания Войны Восточного Тигра всемирная история сделала новый неожиданный поворот, и для африканских государств наступил период, после всех предшествующих бед казавшийся золотым веком. Новый мировой гегемон, возникший на территориях Китая и некоторых сопредельных государств,, активно инвестировал в Африку как в источник рабочей силы и новый флагман роста мировой экономики. Разумеется, позже историки ЦАС назовут эти времена эпохой новой колониальной зависимости, жёлтой тиранией и даже азиатской лавиной, как однажды выразился известный публицист, но никто не мог отрицать разницу между положением дел во времена Войны Тигра и после.
Кроме того, сильно выиграла Африка и от нового витка технологического развития: в начале двадцать второго века открытие метода массового производства углеродных нитей ознаменовало для человечества эпоху орбитальных лифтов и взлёта темпов космической экспансии. Освоение Луны, строительство солнечных электростанций в точке Лагранжа, где светило всегда на виду, разработка металлов на Меркурии — всё это было бы невозможно без исполинских конструкций, тянущихся от экватора к геостационарной орбите. И африканские государства, располагая крупнейшими участками экваториального пояса на суше, стали главными выгодоприобретателями нового технологического уклада. А после серии коротких и не очень кровавых африканских войн, увенчавшихся созданием ЦАС, всеми этими выгодами стали распоряжаться централизованно.
Именно в эти времена родился отец Таонги — в прекрасную эпоху, когда за считанные годы деревни по всему материку превращались в мегаполисы, а дети разорённых войной рыбаков и крестьян становились инженерами и квалифицированными техниками. Кассим Ксавир вырос широкоплечим, мускулистым мужчиной чуть ли не на две головы выше своего отца. Эти представители двух поколений одной семьи — самое наглядное, какое только можно придумать, свидетельство пропасти, отделяющей новый ЦАС от старой Африки. Из деревенской лачуги Ксавиры переехали в свой двухэтажный дом. Там и родился сперва Таонга, а затем и его младший брат Ферун.
От станции рейсовых коптеров Таонга шёл домой в самом мрачном расположении духа. Разговор с родителями точно не сулил ничего хорошего. Будто оттягивая этот момент, юноша остановился, вглядываясь в грозу, сверкающую в вечно сером небе у горизонта. Перед её фронтом высоко над землёй на дирижаблях висел огромный голографический баннер, призывающий вступать в ряды военного космофлота и сулящий новичкам обучение за счёт государства вкупе с огромной стипендией, превышающей зарплату многих гражданских специалистов. Поглазев недолго на эту гигантскую рябящую на ветру агитку, Таонга зашагал к дому.
На оборудованной под открытым небом спортивной площадке отец выполнял упражнения на брусьях.
Увидев сына, Кассим спрыгнул со снаряда, утёр полотенцем струящийся по лицу пот и жестом поприветствовал сына.
— Привет, охломон, — голос сбивался, мужчина тяжело дышал. — Не присоединишься? — кивком он указал на площадку.
— Нет, пап, я…
— Дрянная молодёжь, — отец презрительно отмахнулся. — В мои годы физическая сила служила символом успеха. Вы принимаете как данность то, чего наше поколение добилось кровью и потом.
Таонга слегка опешил. Подобная высокопарность не так уж характерна для отца, привыкшего к простой и немногословной речи.
— Пап, нам надо поговорить.
— О чём? Что тебя с позором выперли из бурсы? Я уже в курсе.
Он повысил голос, но вовсе не до крика:
— Чëрт, чëрт и ещё раз чëрт! Та, я говорил тебе, что твои глупости не доведут до добра. Говорил? Не слышу.
— Да.
— Да. И что? Ты не мог хотя бы сделать вид, что тебе не плевать? Скажи спасибо, что хоть позволили уйти типа самому. А с другой стороны, — он махнул рукой, — и так позора не оберёшься. Мой сын — кокос! Я воспитал кокоса! Чёрного снаружи, а внутри — прихвостня северного белого зверья.
— Пап, не говори ерунды. Ты прекрасно знаешь, что это не так. Когда один грабит другого, мне нет дела до того, какого цвета грабитель и жертва.
— Прибереги свою чушь для очередного митинга. Будет здорово, если он состоится не в тюрьме, — отец горько усмехнулся.
Всполохи молний приближались. Всё более отчётливо доносились тяжёлые раскаты грома.
— Почему ты такой, а? — спросил Таонга, резко вздёрнув голову.
Отец стал говорить ещё громче:
— Какой «такой»? Почему не поощряю твою блажь?
— Не уважаешь мой выбор и мои убеждения.
— Что-о-о? Что не уважаю? Ты живёшь, — хозяин дома обвёл рукой свой участок, — в достатке, о котором ни твой дед, ни я в твои годы мечтать не могли! Я дал тебе всё! Этот дом, твоя одежда, место в вузе, которое ты прогадил, — это моя заслуга! Это я всего добился вот этими руками, — он поднёс ладонь к лицу сына, — работая день и ночь! Ты вообще хоть примерно представляешь, что это такое — начинать с мастерской в сарае и построить сеть почти из десятка магазинов в трёх городах? А ты? Чего ты вообще достиг, кроме того, что вечно всë говняешь своим длинным поганым языком?
— Ну, допустим, грант на обучение я выиграл сам.
— И общагу сам оплачиваешь? И проживание в городе? Сам! Сам ты только в туалет ходить научился, и то недавно, балбес. Ты учти: я, конечно, добренький папаня, но всё ещё не подпольный воротила. Тянуть на себе двух спиногрызов я не намерен. Ты взрослый и должен сам отвечать за свои поступки. Не удержался в вузе — свободен, иди на работу. Я, к твоему сведению, пахал с шестнадцати на двух боссов! Мы и так с матерью еле тянем лечение твоего брата. Боже, какой стыд! У одного в голове дурь о пацифизме и вечном мире, другой автомата в руках не удержит. И это — на пороге великой войны! Как с такими на люди показываться?
Тучи заволокли небо уже наполовину. Участок залили потоки дождя. Отец с сыном пошли в дом.
— А где он, кстати? Где Ферун?
— В больницу с матерью поехал. Ему ночью плохо совсем стало.
— И ты до сих пор не с ними?! — Таонга остановился возле входной двери. Из прихожей виднелась просторная гостиная, на стене которой висел портрет Али Бера, стоявшего возле мечети и сжимающего в руке такубу, длинный традиционный меч туарегов, снабжённый короткой прямоугольной гардой.
— Знаешь, отец, похоже, не тебе одному стыдно за нашу семью. Картину хоть сними, — парень кивнул в сторону Бера. — Правитель Сонгай с оружием своих врагов в руке? Такую ерунду тебе пропагандисты в голову вбили? Миф о единой африканской нации, сплочённой перед лицом северных варваров, — Та не смог сдержать ехидного смеха. — Знаешь, что с тобой за это сам Ши сделал бы?
Сын ещё хотел сказать отцу, что раз уж легендарный воитель государства Сонгай показан мусульманином, то надо знать, что в исламе не одобряются портреты. Но ему сейчас не до культурологии. Парень вышел навстречу ливню, ускоряя шаг.
* * *
Сколь огромной ни представлялась Space Transport Industries, в действительности она была лишь верхушкой айсберга империи Кенвуд. Вот уже третье поколение эта семья владела гигантскими ресурсами, которым, кажется, и сама уже почти потеряла счёт. Когда в результате Войны Восточного Тигра север бывших США, объединившись с Канадой, преобразовался в Североамериканскую Республику, большая часть финансовых институтов, оставшихся от уничтоженной внутренними противоречиями сверхдержавы, перешла к новому политическому тяжеловесу. В следующие несколько десятилетий из этой мощи путём серии слияний и поглощений вырос финансово-промышленный конгломерат Montana Financial Group, в котором Кенвуд занимала пост одного из девяти членов консультативного совета.
MFG напрямую не владела ни одной фабрикой, ни одним термоядерным реактором, ни одной гидропонной фермой — вообще ничем материальным. Всё богатство этого монстра составляли пакеты акций в десятках крупнейших корпораций, раскиданных по миру, и права голоса в управляющих органах. Даже сейчас, в эпоху, когда глобалистские тенденции в очередной раз сменились протекционизмом, MFG всё ещё контролировала существенную часть промышленной мощи соперников Республики. В этом смысле мир мало изменился за последние века: политики разных стран могут клеймить друг друга какими угодно словами, но это до последнего момента не будет мешать сотрудничеству тех, кто получил свои должности не на выборах, пусть и давно уже сугубо церемониальных.
Расположившись в просторной комнате одного из своих многочисленных домов, Ребекка уже третий час общалась с вычислительной консультативной системой — дальним потомком старых языковых моделей. Задержка сигнала осложняла диалог, но безопасность сейчас важнее комфорта, поэтому серверы корпоративной системы MFG, как и у любой другой компании подобного уровня, располагались не на Земле, а в марсианских пустошах — подальше от глаз любопытной публики.
Когда, преодолев десятки гигаметров, пришёл ответ на её очередной запрос, Ребекка долго вглядывалась в его текст, временами недоумённо разводя руками или вдруг резко отводя взгляд в сторону от монитора. Обычное ознакомление с деятельностью конгломерата вдруг принесло настоящую сенсацию, в которую не так уж просто поверить.
«Я проанализировал данные по вашему запросу и могу сообщить следующее.
1. Документы корпораций Центрально-Африканского Союза, частично находящихся под контролем MFG, говорят о ряде крупных поставок товаров по оборонным заказам ЦАС.
2. Эти же данные позволяют судить о значительных масштабах перемещения высококвалифицированной рабочей силы — в первую очередь инженеров и конструкторов — в компании, выполняющие секретные заказы правительства ЦАС.
3. Основные отрасли науки и техники, в наибольшей степени затронутые этим процессом: ядерная физика, фотоника, исследования материалов с особыми оптическими свойствами, физика антиматерии.
Мне сформировать более подробный отчёт с указанием конкретных примеров сделок?»
Ребекка откинулась на спинку кожаного кресла. Она не очень хорошо разбиралась в фундаментальной физике, но интуиция подсказывала, что секретные разработки по оптическим системам и антиматерии вряд ли могли быть чем-то гражданским. В раздумьях она вертела в руках свой старый кулон, напоминающий о бурной молодости — серебристо-белый круг с крестом внизу и полукругом вверху.
«Каковы наиболее вероятные цели исследований, для которых могли бы потребоваться подобные материальные ресурсы и компетенции, если предположить, что эти данные имеют взаимосвязь?»
Ожидание ответа, всегда бывшее для Ребекки дискомфортным, превратилось в настоящую пытку. Она даже успела подумать, что хорошо бы ей вести эту переписку, физически находясь на Марсе. Тем более, она там уже несколько лет не появлялась. Непременно нужно в ближайшее время это исправить.
«Наиболее вероятные цели такого проекта — если допустить, что речь идёт о следах реализации одного плана — по-видимому, связаны с военно-промышленным комплексом и предполагают разработку некого средства поражения противника высокоэнергетическим электромагнитным излучением. Например, речь может идти о разработке лазерных пушек чрезвычайной мощности или сверхдальнего действия».
Одна из двух мощнейших держав мира разрабатывает очередное супероружие. Что ж, вполне логично с учётом угрозы новой большой войны. И всë же оставался последний вопрос, который бессмысленно задавать вычислительной системе: как так вышло, что разведка Республики до сих пор не в курсе? Хотя, конечно же, вполне вероятно, что не в курсе только инсайдеры, внедрённые конгломератом MFG в аппарат республиканского разведывательного комитета.
Так или иначе, это казалось весьма рискованным. Африка создаёт нечто, способное изменить баланс сил в мире, и если есть хоть небольшой шанс, что американские власти не знают об этом, такое надо исправлять, ведь обретя столь грозное силовое превосходство, Союз сломает одно из последних ограничений на пути своей агрессии.
Подумав ещё немного, она взяла свой наладонник и открыла контакт Майкла Харди, своего старого знакомого, занимающего сейчас не самый крупный пост в Гарвардском университете. Конечно, Ребекка могла бы предоставить эту информацию непосредственно в комитет разведки, но если такой контакт станет известен другим членам совета директоров STI, это может быть чревато рядом неудобных вопросов. А вот разговор между скромным профессором и главой высокотехнологичной корпорации вряд ли кого-то заставит насторожиться.
Ребекка улыбнулась исторической иронии. В своё время — ещё в позопрошлом веке — проект по созданию в тогдашних США ядерного оружия начался с письма Эйнштейна Рузвельту. Теперь этому сюжету суждено повториться — учёный снова сообщит своему правительству о скором развороте направления гонки вооружений. Только на этот раз он будет лишь связным, передающим в Белый дом информацию, добытую глубоко под красной пустыней долины Маринера.
* * *
С первого взгляда Таонга совсем не узнал брата — даже успел подумать, что ошибся палатой. Но когда Ферун трясущимися пальцами попытался изобразить вулканский салют, стало понятно — да, этот исхудавший человек в ортопедической кровати, на изножье которой из окна сбоку проливался свет закатного солнца, — его Фер, брат, которого он не видел уже почти год.
— Живи долго и процветай, — с радостной улыбкой поприветствовал он вошедшего знакомой с детства фразой. Когда Ферун ещё ходил в первый класс, они с Таонгой нашли в сети телесериал двадцатого века и так его полюбили, что ритуальная фраза вымышленного народа стала их традицией. Та выкинул ответный жест и подошёл ближе к кровати. Ферун заговорил непривычно тихо.
— Мама с папой уже рассказали о том, что тебя… что ты больше не учишься. Мне жаль.
— Да ну их, остолопов в мантиях. Ты лучше про себя расскажи. Как сам?
— Да вот, — снова лёгкая улыбка и неопределённый жест рукой, — школу прогуливаю. Как обычно, ничего нового. Видимо, опять весь материал изучат без меня, а я вернусь только на контрольные работы. Ну, ты помнишь, как это бывает.
— Да-да, комета Галлея ты наша, в курсе. Месяц не появляешься в школе, собираешь урожай из олимпиадных грамот — и опять на каникулы. Самый неправильный прогульщик Уганды.
— В этот раз всë серьёзнее, брат. Никак мне не даётся эта планиметрия с её чертежами. А тут ещё пропуск. Завалюсь ведь! И доктор заниматься запрещает. Представь: не надо, говорит, перенапрягаться. Дурак.
— Конечно. Ты — и завалишься. Тогда что будет со всем остальным классом?
— Остальные посещают уроки чаще, чем ра в два месяца.
— Ладно, Фер, хватит об учебе. Со здоровьем у тебя что?
— Да говорю же — как обычно. Никто толком ничего не объясняет. Сами не знают, наверное. Это из-за взвеси, да? Мама так говорит.
— Да уж. Не повезло немного.
— Чертовы северяне. Будь прокляты американцы с узкоглазыми. Из-за них всё.
Таонга сдержал грозивший вырваться крик и постарался быть спокойным:
— Тебе так папа сказал?
Ферун кивнул.
— Фер, пойми правильно. Родители, конечно, желают нам хорошего, но они не во всём правы. Отец часто излишне эмоционален, не стоит ему во всëм верить. Нужно учиться жить своим умом.
— Учителя в школе говорят так же, как отец. У нас на обществознании даже конкурс работ идёт о главной роли северных империалистов в экологической катастрофе. Возможно, мне тоже стоит представить свой проект.
— Ну, не мне тебе советовать, как быть с учёбой, да, мистер Спок?
— Как думаешь, экран ведь когда-нибудь снимут? Разгонное потепление уже остановлено, нефть мы теперь не сжигаем. Может быть, скоро его разберут. Чтобы хоть другие люди жили лучше.
— Вполне возможно, — из уст Таонги это прозвучало фальшиво. Он понимал, что средняя температура на планете по-прежнему слишком высока, потребуются десятки лет, чтобы климат вновь стабилизировался. Но предпочёл солгать.
— Что теперь делать будешь, Та?
— Не знаю. Попробую перевестись на бюджетное место куда-нибудь в техникум, может быть.
— Может, в этот раз поближе? Чтобы мы с тобой виделись чаще? Без тебя тяжело ужасно.
— Что, в школе опять обижают?
— Нет, — Ферун засмеялся и положил руку тыльной стороной кисти себе на лоб, неловко задев стойку измерительных приборов. — После твоей взбучки они ниже сканеров летают! Просто мне тут общаться не с кем особо. Папа — сам понимаешь, одноклассники… Ну, они теперь просто не лезут. Им не интересен пацан, который волейбольный мяч не удержит. Да и мне не о чем говорить с идиотами, путающими парсеки с ангстремами.
— Ничего не обещаю, но мнение ваше я учту, мистер Спок.
В палату вошла мать братьев — стройная высокая женщина с длинными распущенными волосами.
— Я тут к врачу отходила, — быстро проговорила она во время приветственных объятий с Таонгой.
— Выйдем, — предложил тот и, обернувшись к брату, добавил: — У нас тут с мамой свои дела.
Отойдя с десяток шагов по коридору, пропахшему антисептиком, Та спросил:
— Ну, как он?
— Заметно хуже. Миелиновые оболочки нервов распадаются быстрее ожидаемого. Если в ближайшие три года не провести ресинтез тканей, то… — женщина замолчала, на глазах проступили слезы. Таонге потребовалась вся его воля, чтобы тоже не расплакаться. Он повернулся вбок, пряча взгляд.
— На ресинтез требуется около миллиона динариев. У нас таких денег нет, так что… Не знаю. Что-нибудь придумаем. Может быть.
Возвращаясь домой, Таонга погрузился в тяжёлые мысли. Семье помочь некому, это ясно. Оставался только один вариант, хоть он и противен. Таонга снова посмотрел на агитационный плакат, растянутый на дирижаблях. Три года у Феруна есть, а дальше у Та будет жалование пилота-истребителя.
Да, если он и вступит в космофлот, то непременно пойдёт в истребители. Насколько парень слышал, их могут бросить в бой только в случае полномасштабного конфликта с применением боевых сфер. А до этого не дойдёт, если наверху не совсем спятили. Чем больше сейчас Таонга думал об этом, тем больше такая сделка с совестью казалась ему приемлемой: через несколько лет он сможет оплатить непомерно дорогое даже для их совсем не бедной семьи лечение Феруна. И, как он надеялся, убивать за это никого не придётся.
