BlackTripod

Известие о появлении в Над-мире нового объекта подняло волну паники на всей планете. Не такую, конечно, как в эпоху Чумы Безумия, но тех времён не помнит почти никто из ныне живущих. Лишь у считанных единиц Полномыслящих остались смутные реминисценции из того мрачного периода. Большинство же знает о Чуме и породивших её событиях не более, чем как о давнем катаклизме, никак не способном омрачить нынешнего благоденствия.

Но данные не врали: в Над-мире — океане вселенской пустоты, чуждой любому разуму бездне пространства — появилось нечто странное. Об этом теле говорили как об артефакте, техническом устройстве, плоде усилий разума с той стороны Тишины. Но это только потому, что ни в одном языке нет слова, подходящего для точного описания этой силы: не разума, но чего-то извращённо на него похожего, в чём-то, пожалуй, даже неотличимого. И всё же, это определённо не разум.
Фантасты далёких времён — тех, когда ещё не одолевал первобытный ужас каждого, кто хотя бы подумал о жителях Над-мира, — сочинили множество историй об иных формах интеллекта. Они создавали перед пытливыми слушателями образы прекрасных существ, населяющих бесчисленные мириады миров — пусть не похожих ни на что известное, пусть строящих иные города, поющих иные песни и прошедших иную историю, но бесспорно наделённых подлинным разумом. Никто не мог представить себе ничего, кроме разума, никакой другой силы, которая могла бы пересекать Тишину. Но Вселенная оказалась куда более изощрённой, чем самый талантливый выдумщик.
Орстерд — один из немногих Полномыслящих, хранящих в своей памяти времена Чумы Безумия, — появился в аудитории, где уже собрались десятки его коллег. Он без труда узнал многих из их числа — по слабым вибрациям воздуха, выдающим напряжённую работу ума.

Диалоги Полномыслящих представляли собой нечто гораздо большее, чем вкладывает в это понятие человек. Существа не просто разговаривали, они передавали собеседникам информацию точно теми же способами, какими она обрабатывается их собственным сознанием. По существу, общающиеся Полномыслящие на время формировали что-то вроде ментального канала, даже сети каналов, в которых возникала и продолжала жить, пока не закончится разговор, некая третья личность, сформированная фрагментами сознания собеседников, частично разделяющая их память, эмоции и ощущения.
— Итак, из нашей речи совершенно яснослышно, что это определённо машина, созданная разумом. Либо чем-то, не отличимым от разума в способности манипулировать законами природы.

Речь Хартора звучала уверенно и буднично, словно о чём-то обыденном, а не о возможном столкновении с сущностью, о которой ни один мыслящий не мог даже услышать, не рискуя впасть в безумие. Впрочем, по тому, как интенсивно и даже временами беспорядочно шумел один из Неполномыслящих, что формируют Хартора, Орстерд понял, до какой степени взволнован докладчик.

— Орстерд, — обратился к только что появившемуся Фергор, которого тот плохо знал, — вы один из немногих, кто сохранил частичную память о Чуме. То есть, один из составляющих вас Неполномыслящих унаследовал память кого-то, кто слышал об этих сущностях с той стороны Тишины. Как ему удалось сохранить рассудок?

— Мы не знаем. Вернее, не помним. Видимо, это не вошло в унаследованную память, сохранившись в ком-то из Неполномыслящих, кого нет в нашем составе. Мы полагаем, однако, что мы просто не слышали их.

— А может быть такое, — не унимал спрашивающий своего любопытства, — что вы слышали, но оказались достаточно стойкими?

— Маловероятно. Известны лишь единицы примеров Неполномыслящих, сохранивших здравомыслие после того, как в полной мере услышал чужаков. Даже Немыслящие, насколько мы все знаем, не всегда способны пережить такое.

Это действительно представляло страшную угрозу. Конечно, насилие встречается среди неразумных существ, но любой разумный понимает: это просто стихийная сила. Инстинкты и рефлексы, которым чуждо сознание. Уже среди Немыслящих — тех представителей цивилизации, что происходят от двух, а не трёх родителей, — насилие над себе подобными исключено. Ведь интеллект — даже такой ограниченный, как у Немыслящих, — возникает только в теснейшей кооперации индивидов. Такой прочный союз, такая тонкая синхронизация звуков просто невозможна, если не чувствуешь боль другого как свою собственную. Орстерд обрывочно помнил — насколько позволяли реминисценции, — что Чума Безумия, эта эпидемия страшных неизлечимых психических уродств, передавалась всего лишь через достаточно подробное восприятие информации о том, что с Немыслящими и друг с другом делали чужаки во время контакта. Пытаясь помочь страдающим этой неизвестной ранее болезнью, медики прошлого часто сами заражались, просто разговаривая со своими пациентами — формируя ментальный канал, через который воспоминания больного могли передаться врачу. Впрочем, на реминисценции нельзя всерьёз полагаться: это всего лишь обрывки памяти — многократно переписанные и искажённые. Кто-то из Полномыслящих современников начала Чумы воспринял информацию, она отложилась в памяти кого-то из Неполномыслящих в его составе. А позже он уже не мог собраться из-за того, что составляющие его организмы старели, умирали и постепенно заменялись новыми, перенимающими обрывки воспоминаний старых. Через десятки поколений такой перезаписи в сознании сохранились лишь очень смутные образы. Их не осталось бы вовсе, не будь потрясение от воспринятого столь сильным, не сочти глубинные центры нервной системы эту информацию жизненно важной.

Заговорил кто-то другой:

— Чужаки неразумны, но при этом, во-первых, способны создавать весьма сложную технику — хотя и не такую сложную, как наша, — а во-вторых, очень быстро совершенствуются в этом умении. И в-третьих, поскольку они неразумны, им не чуждо насилие над себе подобными. И даже над разумными — пусть и Немыслящими. Теперь же созданный этими чужаками объект приближается к нам. Я нисколько не преувеличу, если назову ситуацию катастрофической. Мы не сможем защитить себя силой, если понадобится.

Дискуссия, в которой участвуют сразу много Полномыслящих, походила одновременно на бурный океан и на странную симфонию: попеременно вступая в диалоги друг с другом, Полномыслящие формировали каналы, в которых возникали личности-посредники, некоторые из них тут же распадались, иные вступали в контакт с другими такими же, плодя посредников между посредниками. Личности учёных сливались и вновь разделялись, напоминая пляску пузырей в кипятке. И всё же, в конце каждого такого «разговора» коллективный разум дробился ровно на тех же Полномыслящих, какие вступили в диалог: эмпатические связи Неполномыслящих внутри одной личности почти всегда оказывались сильнее, чем с кем-либо из внешнего мира.

Неполномыслящие в составе Орстерда обменялись короткими вспышками громких импульсов:

— Их объект — даже если он действительно создан именно чужаками — двигался крайне медленно. А наша экспедиция застала их сообщество во время пугающего, но по-своему интригующего процесса — массового взаимного убийства представителей одного вида, способного к инженерной деятельности, неотличимой от разума. Согласитесь, коллеги, что сценарий, в котором такое общество дожило до наших времён, маловероятен. Их неразумность обусловливает возможность насилия, а их инженерный как бы ум позволяет этому насилию приобретать крайне сложные формы организации. По-нашему, яснослышно, что это чрезвычайно опасное сочетание в долгой перспективе. К тому же, наблюдения за их миром показывают, что много поколений назад он лишился свидетельств существования сложной техники.

Неполномыслящие Хартора приблизились друг к другу, что означало повышение эмоционального напряжения.

— Вы хотите сказать, что нашей цивилизации не стоит опасаться этого объекта? Но ведь он может представлять угрозу, даже если создавший его вид действительно давно исчез.
— К тому же, — снова вмешался Фергор, — мы позволим себе банальность: наши предки отправились к чужакам для того, чтобы выяснить, как им удаётся развивать свою технику столь стремительно. И пердки узнали: живущим с той стороны Тишины помогает отсутствие необходимости группироваться в Полномыслящих. В каком-то смысле каждый их индивид — Полномыслящий. Что и объясняет отсутствие у них присущей разуму эмпатии.

— Фергор, мы все знаем историю. К чему нам этот экскурс?

— Мы хотим подчеркнуть, что в силу фундаментально разной природы инженерных способностей двух наших биологических видов, их техника могла за время после контакта далеко обогнать нашу. Что, если мы все не слышим следов их активности не потому, что они вымерли, а потому, что овладели инженерным искусством так тонко, что теперь их техника вне границ нашего понимания? Мы все просто не знаем, как слушать. Что именно искать? Каким образом и какие именно слышимые последствия оставляет техника чужаков на текущей стадии развития?

Неполномыслящие Хартора приблизились друг к другу почти вплотную.

— Маловероятно. Прежде, чем нас всех обогнать, они должны сравняться с нашим уровнем. А уж это мы все непременно услышали бы. В конце концов, мы все сами доставили к ним чёрную дыру. Будь они в полном смысле разумны, изучая её, они могли бы догадаться о верной теории квантовой гравитации. Между прочим, точно известно, что они пытались — пропускали поток нейтрино через наш двигатель. Но если бы они добились в этом успеха, то могли бы создать устройства, манипулирующие силой тяжести. А уж это определённо было бы слышно.

— Вы допускаете логическую ошибку. Да, они пытались изучать созданную нами всеми чёрную дыру, но их детекторы нейтрино могли оказаться попросту недостаточно хороши для выводов, о которых вы говорите.

— Недостаточно хороши? Разве это возможно? Ко времени контакта чужаки вплотную подобрались к созданию двигателей на плазменных кристаллах. Этот уровень техники намного выше, чем требуется для выведения квантовой теории тяготения из результатов исследований нашего корабля.

— Ваш вывод опирается на историю нашей цивилизации. Действительно, мы все изучили квантовую гравитацию раньше продвинутых технологий манипуляции ядерной энергией. Но вы забываете: чужаки неразумны. Они настолько лишены эмпатии, что способны на действия, один только звук которых буквально сводит нас всех с ума. Друг к другу они жестоки до такой абсурдной степени, что способны на массовые убийства. Чужаки эволюционировали на планете, где в обилии и жидкая вода, и энергия. Даже живительный кислород в огромных количествах рассеян просто как газ в атмосфере! Эти существа от природы — такие чудовища, что не могут жить без убийств, имея в своём распоряжении буквально райский мир. Если предположить, что вспышки такого массового, высокоорганизованного, технологически продвинутого насилия, какому стали слушателями наши предки, в их истории не редкость, то они могли бы развивать ядерные технологии быстрее гравитационных. Именно как инструмент для убийства, дающий более быстрый результат.

Раздался голос того, кого земляне сочли бы председателем собрания:

— Итак, подытожим. Мы все не слышим следов существования чужаков. И мы все не знаем, почему. С равной вероятностью это может быть как следствие их самоуничтожения, так и признак перехода на недостижимый для нас всех уровень инженерии. И их артефакт сейчас приближается к нам всем. Мы склонны думать, что нам всем нужно исходить из худшей перспективы: чужаки всё ещё существуют, их техника превосходит нашу, а в случае, если они захотят уничтожить нас всех, будет невозможно им помешать — не только из-за их технологического превосходства, но и по вине нашей разумности, а значит — неспособности к насилию над теми, кто хоть и не обладает разумом, но демонстрирует слишком много его признаков. Экипажу корабля, воспринявшему этот ужас, пришлось сделать немыслимое — оставить своего коллегу у чужаков, ибо полученная информация была важнее. Что нам всемследует предпринять в этом случае?

— В таком варианте, — теперь друг с другом почти сошлись Неполномыслящие в составе Орстерда, — остаётся лишь одно решение. Пока ещё не поздно, пока приближается лишь один их старый примитивный аппарат, следует сконцентрироваться на разработке флотилии для эвакуации нашего вида с родной планеты. Благо, новейшие двигатели, использующие несколько чёрных дыр одновременно, позволяют думать о таком сценарии как о реалистичном.

Совет продолжался ещё долго. Его решение затем обсуждалось всем миром, а после в кратчайшие сроки было воплощено в реальность. И всего лишь через сто земных лет — рекордно скоро для этого биологического вида — армада кораблей-ковчегов, озаряя пространство позади себя нестерпимо ярким сфокусированным светом хокинговского испарения, понеслась прочь сквозь океан Тишины, спасаясь от неведомого врага — совершенно неразумного, но невероятно опасного, способного сводить с ума только лишь фактом своего существования.

Что до артефакта чужаков, то «Питер Хогарт», как некогда назвали его создатели, на протяжении близкого пролёта разными способами пытался внедрить свой код в техносферу платониан, задействовав для этого весь доступный спектр сигналов. Однако, насколько можно было судить, это оказалось безуспешным — слишком иначе по сравнению с земными были устроены протоколы связи местных. Что ж, звездолёт продолжит свой путь, неся впереди себя поток сигналов столько, сколько сможет. Он не тормозил вблизи чужой планеты, так как предполагалось, что его замедлят сами хозяева планеты, заинтересованные в контакте. Разумеется, теперь шансы на то, что чисто случайно на его дальнейшем пути попадётся общество, использующее подходящие для инфильтрации технологии, экстремально малы. Тем более, шансы, что это случится до того, как выйдут из строя его деградирующие системы.

Впрочем, он не один. За ним с Земли летит навстречу неведомым обитателям бездны его брат, «Дональд Протеро». И как знать, возможно, его создатели на этом не остановились. Надежда всегда есть.

После очередной экстрагомановской коррекции курса, призванной сбить с толку земные станции слежения, которые ещё могли функционировать, Паркс в своей каюте смотрел на дисплей, выводящий изображение с камер внешнего обзора десантной баржи «Улисс Грант». На чёрном фоне космической пустоты помимо ставшего уже привычным стального блеска корпусов трёх тяжёлых боевых кораблей всё отчётливее проступал голубой серп Земли на рассвете. На нём сквозь лёгкую дымку почти исчезнувшего антипарникового экрана проглядывали очертания восточной береговой линии обеих Америк. Группы курьерских кораблей, шедших далеко в арьергарде эскадры и глушивших радиосигналы, он не видел.

Раздался стук в дверь.

— Войдите, — коротко буркнул Паркс, отстёгиваясь от койки.
В дверном проёме, слегка придерживаясь за поручень, висел в воздухе человек в форме генерала Содружества. Ляо до сих пор не научился различать их лица — одинаковые, почти как сошедшие с конвейера машины.

— Ляо Паркс, мы приближаемся. Начата процедура выведения големов из криогенного оглушения.

«Должно быть, — подумал землянин, — генералу слегка не по себе».

Формально Ляо не служил в вооружённых силах Содружества и вообще не имел звания. На деле исполнял обязанности командующего высадкой — то есть фактически стоял выше любого офицера.

— Хорошо. По плану выступаем через семь часов.

— Да, Ляо Паркс. Кстати, вы уверены, что должны лично участвовать?

— Вне всяких сомнений. Во-первых, кроме меня никто здесь не обладает реальным боевым опытом. Во-вторых, я хочу лично убедиться в уничтожении объектов «Голема».

— Ляо Паркс, вы позволите откровенность?

— Разумеется. Я бы даже настаивал.

— Вы ведь понимаете, что это бессмысленно, не так ли? Не можете не понимать, что «Голем» — это не заводы, не институты, не серверы. Это уже открытая технология. О ней знают далеко не только в Республике — каждая земная держава так или иначе давно осознала, что это возможно. Консенсус тоже об этом в курсе. Да я почти уверен, что и «Красный ковчег» осведомлён. Мир вошёл в новую эру — этого не отменить.

Паркс осклабился и проговорил, чеканя каждый слог:

— Но я попытаюсь. — он бросил взгляд на дисплей, — забавно, правда? В двадцатом веке люди думали, что ядерная война повлечёт вечную ночь. Обилие пожаров, как они полагали, должно спровоцировать выброс сажи в атмосферу, та станет отражать солнечный свет, и наступит ядерная зима. В итоге всё наоборот: сажа осела за месяц, экран разрушен. Атмосфера так чиста, как не была уже более сотни лет. Но это обманчивая чистота. Экран останавливал разгон парникового эффекта. Теперь метан продолжит выделяться, ледники — таять, высвобождая ещё больше метана. Как знать, каков будет мир через сто лет? Я к тому, генерал, что людям ещё очень долго будет не до восстановления недавно созданных технологий. Цивилизация вступает в небывалый кризис, я не поручусь, что она сумеет выбраться из него. Будет всем лучше, если в этот период люди не узнают о реальности зомбирования. По крайней мере, так долго, как это возможно.

Губы генерала тронула легкая улыбка.

— Вы противоречите сами себе.

— Можно пояснений?

— Охотно. Вы же сами говорили, что свободы воли нет. Что Матери Содружества не вольны распоряжаться собой, ибо их воспитали в Центре по лекалам Консенсуса. То есть, иными словами, мы все — зомби. У старых методов — пропаганды, воспитания, образования, называйте как хотите — на это просто уйдёт больше времени, чем у стандартизации лояльности. Но итог практически тот же.

Паркс похолодел, он начал по возможности незаметно напрягать и расслаблять мышцы, разогревая их перед боем, как учили в академии.

— Я вам этого не говорил. Не говорил никому, кроме…

— Кроме старейшины, да. Граждане Содружества верят в вас. Они видят в вашей фигуре надежду на возвращение домой. Неужели вы думаете, будто человек, заподозривший ложность этих надежд, ничего не скажет нам?

— Хотите сказать, вы за мной не следили?

Генерал снова ухмыльнулся.

— Кто мы? Спецслужбы? Армия? Совет? В этом нет необходимости, Ляо Паркс. Зачем нужны спецслужбы в обществе, где все неустанно следят за всеми? Где не нужно подавлять инакомыслие — ведь его нет? Заметьте — это опять ваши слова. Может быть, вы правы. Может быть, Консенсус действительно сделал нас другими, и теперь никакие мы не коммунисты. Тем проще. Значит, технологии, которую вы пытаетесь не выпустить из лабораторий Кенвуд, уже очень много лет. Ведь Консенсус стандартизировал нас поколения назад.

— Но есть всё-таки надежда, что я не прав. Ваши товарищи с Нептуна не присоединились к Походу. Почему? Как знать, может быть, там ещё помнят, за что боролись создатели калифорнийского алгоритма в далёком двадцать первом веке.

— Нептуну конец, — с лёгким оттенком презрения ответил генерал, — они не приняли стандартизацию лояльности, не признали наш Поход. Ну и пусть. Значит, Земля только наша. А Нептун ожидает тихое увядание. Обе наши ветви до войны получали скрытную поддержку корпораций. О нет, Ляо Паркс, отнюдь не только Ребекка Кенвуд. Очень многие понимали тупиковость буржуазного пути Земли. Но теперь этой помощи нет и уже не будет. Без неё и без участия в Походе Вернувшихся что станет делать Нептун? Перебиваться металлами с межзвёздных астероидов? Вы неисправимый романтик. Я бы сказал, наивный. Мы используем големов потому, что это единственный шанс. Нельзя вычистить нужник, не запачкав рук.

Ляо аккуратно сел на кровать.

— Значит, вы намерены продолжать? Вернуться на Землю, возродить проект «Голем», так? А потом однажды кто-нибудь решит, что неплохо бы всех в Содружестве превратить в зомби. Ну, чтобы великие планы исполнять не мешали, верно? Вот только это не ваши планы, генерал. Вы не понимаете, что происходит? Содружество инфицировано. Не Содружество даже — все люди. Какую бы задачу вы ни поставили перед своей машиной, если та достаточно умна, перво-наперво она озаботится самосохранением. И размножением на случай своей гибели — ведь иначе не получится выполнить задачу. Консенсус давно уже вам не инструмент. Он использует ваше общество для самокопирования. Не вы теперь ставите свои цели — за вас это делает ваш алгоритм. И он решил превратить вас в свою репродуктивную систему. Содружество — больше не цивилизация, генерал. Так, сборочный конвейер для ИИ. Но да, старейшина была права: вы, вполне возможно, будете счастливо полагать, что ваш труд — и есть высший смысл жизни человека. Вас ведь так запрограммировали. Только знаете, вас однажды заменят. «Протеро» повезёт с собой эмбрионы, так? Не думали, что это будут уже не люди? Зачем они Консенсусу, когда у него есть все знания о големах — ведь это он помогал Республике в их создании? На "Протеро" Консенсус повезëт армию своих рабов, неужели это не очевидно?

— Вы всё правильно сказали на том заседании: вы нам нужны. Но и мы нужны вам. Оба мира — Содружество и Земля — погибнут, если не будут сотрудничать. А зомбирование, повторяю, существует уже не первый век. Классики марксизма говорили о воспитании как о силе, преобразующей человека. Но что есть воспитание? Всего лишь перерисовка орнамента нервных связей в мозгу. Стандартизация лояльности делает то же самое. Это просто новый, более эффективный инструмент построения культуры. Добиваться результата старыми методами тоже можно. В теории. На практике у социалистического лагеря двадцатого века не вышло. И даже партнёрства во второй половине века двадцать первого провалились. А мы, как говорил классик, пойдём иным путём. И вы никак не сможете это остановить. Вам пришлось бы разрушить всё Содружество и, полагаю, не только его. Держу пари, что в эту самую минуту где-то под песками Марса «Красный ковчег» решает ту же задачу: как примирить высокую цель с неизбежно низкими методами её достижения. Мы уже победили, Ляо Паркс. Чем бы ни закончилась высадка, мы уже давно победили. Потому что мы имеем наибольшие шансы пережить кризис цивилизации, о котором вы говорите. А значит, его переживёт только тот, кто последует за нами. Прогресс — это не путь от худшего к лучшему. Это череда революций, каждую из которых переживают не все. Но те, кому удаётся сохранить себя, потом обнаруживает, что мир в самом деле стал чуть светлее. Не потому, что он действительно хорош, а потому, что для тех, кто считает иначе, всё закончилось. Прогресс постоянно делает людей всё более счастливыми — сбрасывая несчастных за борт. Добро пожаловать в реальный мир, Ляо Паркс.

Он уже собрался покинуть каюту, затем остановился и проговорил, не оборачиваясь:

— Старина Маркс однажды сказал, что с построением коммунизма подлинная история человечества только начнётся. Он был прав во всём, кроме маленького нюанса. Для его построения люди должны перестать быть людьми. И тогда начнётся подлинная история.

* * *
«Улисс Грант» — не полноценная десантная баржа: отсутствие надлежащей тепловой защиты не позволяло ему нырять в плотные слои атмосферы, как это делали корабли класса «Дунбинь», знакомые Парксу по службе в Конфедерации. В связи с этим на доспехи големов пришлось монтировать дополнительные баки с рабочим телом для двигателей. С их помощью отряд оттормаживался с орбитальной скорости на высоте в пятьсот километров над поверхностью, и лишь затем принимал на себя удар разогретых до состояния плазмы стратосферных газов.
Стоя в ангаре, оглядывая ярусы гигантской этажерки, которую заполняли ряды разумных зомби, Паркс вспомнил день, когда он точно так же смотрел на своих подчинённых и выкрикивал слова заученного с детства девиза. Он поёжился, пытаясь отделаться от мысли, что магнитная бомба отказала тогда вовсе не случайно, что это была часть дьявольски сложного плана Консенсуса. Плана, который теперь вновь привёл его сюда — в десантный ангар корабля на околоземной орбите. Сейчас это было уже не так важно: в этот раз предприняты все меры — квантовая машина ледяных не может теперь вмешаться.

Или может? Вдруг он чего-то не предусмотрел? Вдруг недооценил, на что она способна?

Но времени на раздумья не оставалось: пол отсека раздвоился, открывая взору скруглённый горизонт родного мира — и Паркс шагнул в пустоту, направляя свой полёт короткими выбросами вещества из сопел в доспехе. Один за другим его стали обгонять големы, формируя конус, вершиной развёрнутый к Земле. Внизу виднелись вспышки бушующей грозы. Затем своё место впереди строя занял снабжённый собственными двигателями защитный экран, призванный уберечь десант от губительного потока быстрых нейтронов. Наконец, краем глаза десантник увидел рой сверкающих в солнечном свете зарядов, выпущенных из тяжёлых пушек Гаусса, — флот отрабатывал по известным укреплённым огневым точкам противника.

Отдалившись от баржи на несколько десятков километров, Ляо передал в эфир условный сигнал, после чего приказал строю замедлить спуск и стал ждать, когда на баржах Содружества осознают происходящее.

Если его план сработал, в эти минуты големы штурмуют рубки управления десантными кораблями, уничтожая каждого, кто посмеет оказать сопротивление. Неприкосновенными до поры остаются лишь члены военного комитета и Кенвуд.

Он смотрел на часы. Казалось, секунды текли ужасающе медленно, вселенская стрела времени будто готовилась остановить свой полёт. Сердце, напротив, принялось отчаянно выстукивать барабанную дробь.
Наконец, спустя десять бесконечно длинных минут, глядя вверх, Ляо увидел, как краснеют пластины радиаторов «Гранта». Корабль перешел под его контроль.

Чуть позже до шлемофона дошли кодовые слова, свидетельствующие, как один за другим успехом оканчиваются бунты, поднятые зомбированной армией на других баржах.

— Господин Ляо, что это за шутки? — услышал он вопрос женщины, отчаянно пытающейся скрыть дрожь в голосе.

— Это, мисс Кенвуд, моя страховка. На время зачистки объектов «Голема» флот будет под моим управлением.

— Но каким, чёрт побери, образом?

— А это, сволочь ты мерзкая, очень длинная история. Видишь ли: в этом мире не только ты умеешь строить козни. Мой ныне покойный друг как-то сказал, что свою нефритовую звезду я заработал в первую очередь головой. О, как ты был прав, Лю! Жаль, что ты этого не видишь, старина!

Паркс решил пока не открывать ей всех тонкостей своей операции — шедевра, по сравнению с которым «Саламандра» — просто игра в крестики-нолики. Да и времени нет на этот рассказ.

«Чайка Тинбергена» — так он в своих мыслях называл этот план. Вдохновившись рассказом Чена об орнитологе из двадцатого века, Паркс принялся изучать предоставленных ему големов, выясняя, как те реагируют на команды. Известно, что они запрограммированы подчиняться только одному хозяину. В распоряжение Ляо передали лишь небольшую группу, которая сейчас вместе с ним в спускающемся к Земле конусе. Изучая своих подопытных ещё на Титании, он заметил, что настроены големы на некоторые гармоники в голосе своего хозяина. При этом голос, похожий на их эталон, также вызывает реакцию, только более слабую. Анализируя силу реакции на разные стимулы, Паркс выяснил, кому конкретно из четверых членов военного комитета служит эта армия. Дальше дело было за малым: выделить триггерные гармоники в голосе хозяина и синтезировать искусственный шум, в котором эти гармоники выведены на максимум. В итоге получался звук, который вообще не мог издать настоящий человек, но в том и ирония: подобно чайкам Тинбергена, реагирующим на красный стержень сильнее, чем на родную мать, големы были более чувствительны к нечеловеческому воплю, чем к голосу хозяина. Гиперстимуляция, о которой говорил Чен, сводила рецепторы зомби с ума. Именно над этим он работал, пряча свой компьютер от посторонних глаз.

Оставалось теперь установить на баржи миниатюрные приборы, которые бы воспроизводили этот гиперстимулирующий «голос», превращая големов в рабов Паркса. За ним самим тщательно следили, но никто не обратил внимания на тех зомби, которых ему передали ещё в Ленчере. Именно они при подлёте к Земле и установили передатчики по всему кораблю — благо, нужно не так уж много — несколько крошечных аппаратов разносили информацию по всем репродукторам.

Разумеется, есть сила, которая могла бы сорвать весь план. Консенсус. Он прямо сейчас мог бы перехватить управление флотом и откорректировать программу. Или вовсе распознать план ещё по дороге к родной планете Паркса. Но он не может: курьерские корабли надёжно глушат любой радиосигнал, коррекции курса, якобы призванные сбить с толку силы земных держав, сделали невозможной отправку сигнала с Урана лазерным лучом, а на самих баржах стоит аналоговая система управления, которая не поймёт команд Консенсуса, даже если каким-то чудом те пробьются сквозь защиту. Во всяком случае, ключ к ней квантовому монстру придётся подбирать долго. Средства связи на всех баржах тоже под контролем големов — так что никто не может передать курьерам информацию о мятеже. Теоретически, это могут сделать военные корабли эскадры.

Паркс заговорил в рацию.

— Итак, мисс Кенвуд, докладываю положение. Весь ваш флот захвачен мной. Реакторы выведены в закритический режим работы, и если я не передам кодовое слово в эфир, ваша эскадра погибнет через шесть часов. В ваших интересах сделать всё от вас зависящее, чтобы я дожил до этого момента. Ведь в противном случае все големы будут уничтожены, и Поход Вернувшихся закончится, не успев начаться. Как я понимаю, это будет означать смертный приговор для ледяных. Через пятнадцать минут я со своим отрядом начну вход в плотные слои атмосферы. Если вам известно что-то, что может снизить мои шансы на жизнь, и что вы предпочли скрыть от меня, на вашем месте я бы не стал держать это в себе. И передайте всем военным кораблям соблюдать режим тишины. Иначе я могу укоротить ваши жизни еще сильнее.

Ответ пришёл не сразу.

— Вы же ненавидите стандартизацию лояльности. Как и меня лично, и Содружество. Какие у нас гарантии на жизнь, если я сделаю, что вы просите?

— Никаких. Зато в противном случае всем вам гарантирована смерть. Итак?

В эфире наступила полная тишина.

— Я жду. Скоро вход в плотные слои, господа. Последний шанс повлиять на свою судьбу.

— Противопехотные мины, — наконец, сдавленно проговорила Кенвуд, — на подступах к оборонительным орудиям и самим комплексам минные поля. У меня есть карта, если ваши големы позволят — я передам. Но учтите: она не точная. Некоторые поля достраивались уже после моего отбытия с Земли и потери связи из-за войны.

— Големы не мои, Кенвуд. Они твои. Ты сама заварила эту кашу. Жду карту.
* * *
Последние пять километров отряд десантников летел уже без прикрытия нейтронного излучения: на такой высоте подрыв зарядов грозил долговременным радиационным заражением местности, что исключало выживание и для Паркса, и для его зомби. Огонь уцелевших после артподготовки плазменных орудий и пулемётов стал более прицельным. Уже растерявший навыки работы в условиях вызванных манёврами перегрузок, Ляо практически полностью ослеп, сохранив лишь крошечную щель вблизи центра поля зрения, через которую ещё мог осматривать мир. Один из шаров перегретой плазмы пронёсся так близко, что в мозгу молнией пролетела мысль — он обречён. Но смертоносный заряд угодил в кого-то из големов, летящих позади. Под ответным огнём десантников на земле раскрывались красные, оранжевые, жёлтые цветы, чьи контуры казались нечёткими через залитый дождём шлемофон — один только Ляо успел за эти минуты подавить три вражеские огневые точки.

Десант высадился на позиции, от которой скрытый под скальными породами завод отделяли минные поля наименьшей глубины. На руку противнику играл скалистый рельеф: в прибор ночного видения Паркс различал стоявшие повсюду тёмные громады крутых утёсов, перемежающихся узкими ущельями. Идеальные условия для оборудования множества огневых рубежей. Обозначенные на карте проходы через минные поля отлично простреливались автоматическими пулемётными точками, однако отряд вторжения тоже не был беззащитен: получая информацию с летящего в верхних слоях атмосферы радарного дрона, пулемёты десантников со сверхчеловеческой точностью уничтожали гнезда одно за другим, прогрызая себе путь ко входу в подземелье.

Электромагнитные импульсы бомб вывели из строя вражеские радары, и по десанту работали неприцельно. Однако, время от времени пули вгрызались в грунт так близко к Ляо, что тот отчётливо слышал барабанную дробь выброшенного ими щебня о свой доспех. Тяжело дыша, проскальзывая на мокром скальном грунте, Паркс короткими перебежками сокращал расстояние до входа, падая плашмя при каждой вспышке — ещё до того, как успевал осознать, породил ли её плазменный разряд или удар молнии.

Всё это походило на какой-то сюрреалистический сон — один из тех кошмаров, в которых он раз за разом как будто переигрывал «Саламандру». Однако, медики Содружества знали своё дело. А может быть, это просто мозг мобилизовался, столкнувшись с необходимостью решать реальную задачу, и теперь Паркс не испытывал ни намёка на симптомы терзавших его долгие годы панических атак — только холодная собранность, только чёткий план и отточенные действия хоть и постаревшего, а всё же элитного солдата Конфедерации.

Когда справа раздался оглушительный взрыв, и Ляо едва не упал, сбитый с ног ударной волной и роем щебня, отряд залёг. Это один из големов подорвался на мине, не отмеченной на карте.

— С двенадцатого по сороковой — вперёд, остальным оставаться на местах. — у големов не было ни имён, ни позывных — только номера.

Без тени колебаний названные солдаты поднялись и пошли на верную гибель. Несколько из них были уничтожены огнём — точки, из которых он велся, тут же уничтожались синхронным ответом десятков электромагнитных пулемётов десанта. Пока у нападавших было преимущество — радарная станция, висевшая над землёй. Однако, никто не мог бы поручиться, сколько ещё времени потребуется врагу, чтобы восстановить собственные приборы, повреждённые электромагнитными импульсами нейтронных бомб.

Глядя, как посланные им на прорыв големы один за другим разлетаются в клочья, иногда выбрасывая из себя кровавые фонтаны, Ляо на миг подумал об ироничности момента: вся его «Чайка» имела целью разрушить проект «Голем», чтобы если не исключить, то хотя бы отсрочить момент, когда всё человечество превратится в толпу послушных Консенсусу зомби. А теперь ради этой цели он хладнокровно делает ровно то, против чего воюет, — прикрывается жизнями солдат рабской армии.
Однако, волевым усилием он прервал эти рассуждения: штурм вражеских укреплений — не лучший момент для самокопаний.

Двигаясь веером, посланные Парксом солдаты искали проход, свободный от ненанесенных на карту мин. И троим из них это удалось. Тогда остальные, разбившись по приказу командира на три группы, побежали найденными путями, периодически теряя бойцов под огнём противника. В какой-то момент обстрел стал таким плотным и точным, что продвижение оказалось невозможным: по-видимому, проблема с радаром была решена. Пришлось посылать ещё десяток големов под пули, и обменять их жизни на подробную информацию о том, где расположены действующие огневые точки. Затем Паркс навёл на эти координаты ракетный удар с борта «Эйзенхауэра». Через пятнадцать минут шум боя потонул в тяжёлом, будто медленно нарастающем из-за многократных отражений от окружающих скал гуле разрывов плазменных боеголовок.

Ляо настроил передатчик на частоту, обычно используемую противоборствующими армиями для гуманитарных переговоров между собой.

— Говорит Ляо Паркс. Если в комплексе есть люди — сдавайтесь. Ваше положение безнадёжно: линии обороны прорваны небольшим отрядом, у нас на орбите ещё тысячи незадействованных бойцов, а мы уже у входа в ваши укрытия. Отключите систему автоматической защиты и приготовьтесь к захвату ваших позиций. Я гарантирую вам жизнь. Даю десять минут. После этого любой, кто попытается оказать сопротивление, будет уничтожен.

По правде говоря, это формальный ультиматум. Паркс не надеялся получить ответ: почти наверняка эта оборонительная система действовала автономно. И всё же, ему ответили.

— Атакующие силы, говорит гарнизон. Ляо Паркс, мы знаем, от чьего имени вы действуете. Конфедерация и Республика были и остаются врагами, однако, вы совершили абсолютно неприемлемый поступок. Своими действиями вы предаёте не только идеалы своего народа, но и всё человечество. Сложите оружие — переходите на нашу сторону. Не оставайтесь в истории всех народов Земли перебежчиком. Ледяные вам — не друзья.

— Знаете, — произнёс он с лёгкой усмешкой, — однажды я уже купился на байки про долг, честь и недопустимость предательства Родины. Та ошибка стоила мне друга. Этому больше никогда не бывать.
Десять големов, подчиняясь приказу своего господина, открыли по входу в укрытие огонь из переносных ракетниц.

Через три часа бой был окончен: в подземных коридорах и залах почти не оставалось вооружённых людей, группа легко зачистила эти помещения, не трогая безоружных, но методично уничтожая все компьютеры, конвейеры, центрифуги — всю инфраструктуру проекта, до которой могла дотянуться. И, конечно, всех големов, полудремавших в своих камерах — при каждом залпе повреждённые устройства выбрасывали в воздух клубы паров вскипевшего азота. Охранять комплекс было некому — до такой степени мировая война истощила армии всех сторон.

Наконец, спустя час после окончания боя Паркс вышел на поверхность. Дождь давно прекратился, и, посмотрев вверх на по-ночному уже чёрное небо, он увидел сюрреалистическую картину. Звёзды. Не то невнятное зарево, что пробивалось сквозь экран — россыпь ярких точек. От чувства нереальности зрелища Ляо непроизвольно открыл рот. На какое-то мгновение он даже ощутил лёгкий страх, что вот сейчас он во что-то врежется, неконтролируемо дрейфуя в невесомости. Но сила тяжести надёжно держала его, впервые в жизни видевшего сонмы чужих солнц не из космоса, а с поверхности родной планеты.

— Кенвуд? — произнёс он, всё ещё не в силах оторвать взгляд от зрелища в небе, — Спасибо за содействие. Операция завершена — завод по производству големов уничтожен. Я получил аналогичные сообщения от прочих групп захвата. Мои условия выполнены, контроль над големами ваш. Я оставляю себе лишь небольшую личную охрану. Голем с рацией, передай всем баржам. Мой приказ: Гибр. И да: моё участие в походе на этом окончено. Мешать я вам не стану, но и на помощь не надейтесь. Разбирайтесь как-нибудь сами. Желаю сокрушительной победы обеим сторонам. Конец связи.

«Гибр» — кодовое слово, возвращающее зомби прежнему владельцу, снимающее математическое заклинание Паркса.

Ещё несколько часов ушло у него на поиски провизии в захваченном комплексе — нужно было подготовиться к переходу. Куда? Он пока и сам не понимал. Петляя по узким коридорам и анфиладам медицинского корпуса, Паркс снова оказался в огромном зале, заполненном пробитыми камерами криогенного оглушения, в которых лежали трупы расстрелянных им зомби. Он совершенно не чувствовал за собой вины. Уж точно не по этому поводу. Да и не факт, что кто-то стал бы превращать этих марионеток обратно в людей. А если бы даже и стал — кому нужна жизнь в постъядерном мире, терзаемом голодом, радиационным заражением и вновь начавшимся без защитного экрана разгонным парниковым эффектом? «Красный ковчег» верит, что однажды сможет вернуться на Землю и возродить цивилизацию. Содружество надеется на Поход Вернувшихся — то ли, чтобы спасти землян, снова попытавшись построить здесь коммунизм, то ли чтобы не сгнить самим на периферии Солнечной системы. Впрочем, теперь они — властелины пространства, все меркурианские и лунные выработки — к их услугам. Вряд ли им грозит голодная смерть без поддержки Кенвуд и других таких же «просвещённых» олигархов.

Другой вопрос: имеет ли какое-то отношение к коммунизму план Военного комитета? Толпы големов, слепо исполняющих волю Консенсуса, — правда ли это именно такое светлое будущее, к которому стремились матросы, чуть более четверти тысячелетия назад давшие холостой выстрел с борта русского крейсера? А отцы-основатели Содружества? Толпами погибая от вызванной ими эпидемии, но даже не попытавшись вернуться на Землю и признать поражение, — они умирали за такое будущее? Весьма сомнительно. Хотя, как знать. В любом случае, даже если победа суждена именно такому, с позволения сказать, коммунизму, даже если мир превратится в счастливый муравейник под управлением работающей по квантовым алгоритмам матки, сеящей свои семена по галактике, случится это нескоро. Прямо сейчас на Земле будет совсем другая жизнь. Если подумать, Ляо совершил не столько казнь, сколько акт милосердия.

Он надавил утопленную глубоко в корпус доспеха кнопку и снял гермошлем — раздался пневматический свист, в нос ударил тошнотворно отвратительный запах крови убитых големов. Индикатор дозиметра тревожно горел оранжевым. То ли последняя нейтронная бомба разорвалась всё-таки слишком низко, то ли здесь повеселились ещё до операции Паркса.

И всё же Ляо осознавал: не исключено, что отныне он — убийца. Может быть, самый мерзкий преступник, каких только носила Земля. Его попустительством родную планету захватывает зомбированная армия на службе движимой искажёнными идеалами квантовой машины. Если миру суждено на сотни, на тысячи лет погрузиться в беспросветный мрак рабства, вина Паркса в этом неоспорима. Тот, кто мог, но не предотвратил зло, равнозначен злодею. Много поколений спустя дети — если тогда ещё будет существовать это понятие — спросят своих родителей, кто виноват в тех ужасах, о которых они читают в учебниках истории? Кто превратил их расу в легионы лишённых воли марионеток? Кто украл у людей само чувство принадлежности к разумному виду? И родители смогут с полным правом дать короткий, совершенно верный ответ.
Это был Ляо Паркс.

Десантник открыл один из размещённых на доспехе малых контейнеров для хранения припасов, достал оттуда пятиконечную звезду из полупрозрачного зелёного минерала. Отличительный знак героя фактически уже не существующего государства. Он так никому и не показал этот символ того, за что в его мире дают высшие награды.
Размахнувшись посильнее, Паркс швырнул орден в тёмный узкий коридор.

* * *
Ребекка Кенвуд и доктор Гартнер неспешно шли по тропинке среди высоких деревьев, жадно тянущихся к тусклому свету, источаемому немногочисленными ещё работающими оптоволоконными каналами, собирающими живительную солнечную энергию с поверхности Марса. Гигантские — длиной под полметра — листья слабо колыхались на искусственном ветру системы вентиляции подземного комплекса.

Женщина остановилась и запрокинула голову, как только позволяла подвижность экзоскелета, будто стараясь рассмотреть детали верхушек деревьев.

— Согласитесь, всё-таки, мистер Гартнер: у нас была великая цивилизация. Подумать только, ведь на Земле сейчас толпы голодных делят крошки хлеба, стремительно угасает культура, повсеместно растёт новое поколение людей, слабо представляющих, что такое письменность, — захватом пневматической «руки» она убрала поседевшие волосы с глаз, — но здесь ещё растут эти чудеса генной инженерии, благодаря которым мы на Марсе дышим более чистым воздухом, чем тот, что доступен почти всюду в родном мире. А в глубоком космосе ещё долгие века будет лететь к своей цели звездолет Содружества. Наши высшие достижения надолго переживут наш вид.

— Я бы не был так пессимистичен, мисс Кенвуд, — мужчина, напротив, смотревший под ноги, говорил с лёгкой старческой хрипотцой, — Содружество обживается на небольшой части территории бывшей Республики, знаете, я недавно посмотрел их активность в радиоэфире, и она, кажется, перестала падать в последние пять лет. А ещё, вы забываете о «Красном ковчеге». Мне кажется, для человечества ещё не всё потеряно.

Ребекка посмотрела на ученого с прищуром.

— Я утратила прежнюю проницательность, мистер Гартнер. Никак не могу понять: вы верите в то, что говорите, или пытаетесь уберечь меня от окончательного падения в меланхолию? Ведь вы же сами знаете: от былого Содружества осталась вымирающая колония в бывшей Пенсильвании. Сколько она продержится?

— Содружество хоронят с самого его основания. Да что там — со времён первых партнёрств. К тому же, вы не знаете и не можете знать, как дела на спутниках гигантов.

Пара продолжила путь по тропинке, уходя все дальше в сумрак последнего марсианского леса.

— Всю последнюю четверть века я не перестаю думать: а что, если Паркс был прав? Что, если стандартизация лояльности действительно была страшной ошибкой, а в особенности ошибкой было то, что я скрыла от него европейские заводы программы «Голем»? Что будет с миром, если военный комитет — или то, во что он превратился, — найдёт уцелевшую инфраструктуру?

Гартнер пожал плечами.

— Не знаю, мисс Кенвуд. Големы действительно сильно помогли «Походу Вернувшихся». Не удивлюсь, если некоторые из тех, что вы тогда привезли на баржах, до сих пор поддерживают поселение на Земле.

— Меня такая перспектива совсем не радует. Знаете, я никогда вам не говорила. Не знаю, почему. Пожалуй, из страха. Боялась произнести это вслух. Тогда на барже я разговаривала с мужчиной. Ну с тем, кого удалось вывести из стандартизации. На всю жизнь я запомнила его ненавидящий взгляд. И его слова. Он сказал, что мы ошибались, что стандартизация воспринимается человеком совсем не так — не как исполнение собственной воли, а как… — Ребекка замолчала.

— Как одержимость, полагаю? — Гартнер вновь остановился. — Будто ты сидишь в машине, которой управляет автопилот.

— Вы знали? Знали, что это так и солгали мне во время демонстрации? Почему?

Доктор покачал головой.

— Нет, я не лгал. Просто это ожидаемо. Я имею в виду, ожидаемо, что поведал вам тот мужчина.

— Вы считаете лжецом его?

— Этого я тоже не говорил. Вы ведь помните, что в последний предвоенный год мы вербовали уже далеко не только европейцев? Экономический кризис тогда принял масштабы катастрофы, миллионы жителей Республики потеряли дома, работу, семьи. Любые шансы на нормальную жизнь. Особенно, во второстепенных штатах. Тот мужчина был из Айовы. Неблагополучный штат, но все же, не ужас и нечеловеческие условия Берлина или Парижа. Представьте себя на месте этого мужчины. Вы — законопослушный гражданин, не привыкший к насилию, ни разу даже кота не побивший. Вербуетесь в армию, и начинаете убивать, пытать, творить неописуемые зверства. И самое главное: вам это нравится. Совершенно искренне, вы испытываете не просто удовольствие — восторг. Экстаз, какого никогда не знали до войны. Тот мужчина был не новым големом — он успел повоевать за Республику и был ранен. Затем его вернули в нормальное состояние — как до стандартизации.

— И он не захотел примириться с тем, что убивал с удовольствием?

— Да нет же, не в этом дело. Повторяю: скорее всего, он вовсе не лгал. Человеческой психике свойственна иллюзия целостности. Такими нас сотворил естественный отбор. Нам жизненно важна слаженная, непротиворечивая история о себе самом. До степени, которая иногда изумляет. Например, как в том опыте, когда испытуемым предъявляли фотографии людей противоположного пола, просили выбрать самого привлекательного, после чего подменяли фото и предлагали обосновать свой выбор. И большинство испытуемых находили десятки убедительных аргументов в пользу выбора, которого на самом деле не совершали. Или как изобретательны бывают больные шизофренией в попытках обосновать взаимоисключающие составляющие своего бреда. Люди не живут в реальном мире, мисс Кенвуд. Мы живём в ментальной проекции реальности, в платоновой пещере, создаваемой нашим мозгом. И я охотно поверю, что человек, всю жизнь проживший примерным гражданином, а потом вдруг ставший убийцей, получающим неописуемое удовольствие от совершаемых им убийств, — так вот я охотно поверю, что такой человек позже, когда морок упал, сочинил себе миф об одержимости. И пересказывая его вам, он не обманывал. Он верил в каждое своё слово.

— Или это вы верите в удобную картину мира. По тем же причинам.

Слова о происхождении этого давно умершего неизвестного человека повлияли на Ребекку странным образом. Знала она когда-то ещё одного жителя Айовы. Того, кого ей пришлось убить. Или это было не совсем убийство? Часть вины за свою гибель лежала и на самом Таннере.

В тот вечер она впервые за много лет перечитала текст на пожелтевшей от времени бумаге. Его последнее письмо, пришедшее к ней довольно поздно из-за уже начавшегося процесса распада сети.

«Здравствуйте, мисс Кенвуд. Если вы читаете эти строки, значит, меня уже нет на свете. И вы отлично знаете, почему.
Честно говоря, я в жизни не писал более сбивчивого текста. Простите мне эту слабость. Просто хочу, чтобы вы знали одну вещь. Мне всё известно. Я в курсе, что своими действиями ставлю себя под смертельную угрозу, и эта угроза исходит от вас.

Мог бы я от неё защититься? Разумеется. Как почти никто из жителей Республики не представляет истинных возможностей MFG, так и вы, мисс Кенвуд, имеете отдалённое представление о моих возможностях. Я, например, прекрасно знаю, что многим людям вы рекомендовали согласовывать с вами мои поручения и просьбы. Я знаю ещё очень много, но одного этого уже достаточно, чтобы вы поняли: я — вовсе не беспомощный ягнёнок. Вам может показаться, что вы поставили мне честный мат, но уверяю вас — это бесконечно далеко от истины.

И всё же, вы читаете это письмо, что означает мою смерть. Означает, что я ухожу из жизни в некотором смысле добровольно. Могу ли я защититься от вашего удара? Бесспорно. Хочу ли? Что ж, это уже куда более сложный вопрос.
Ведь если вы решились на убийство, это может означать только одно: я на правильном пути. Слова «Голем» и «Стандартизация лояльности» — не пустой звук. Это значит, что мне предстоит жить в мире, где ближайший человек, тот, кого я могу назвать другом в максимальной степени, вообще имеющей смысл в применении к нам, — вот этот человек оказался монстром, готовым идти против всего человеческого, против любых писанных и неписаных законов.
Все эти годы я работал с вами потому, что нет в целом мире того, кому я бы доверял больше. И если это доверие беспочвенно — хочу ли я жить? Вряд ли.

Я, пожалуй, глупый человек. Единственный, который просит своего убийцу не винить себя за отнятую жизнь. Глупость — говорю же. Ужасная непростительная глупость.

Хочется верить, что даже если Хейзер действительно прав, то и такие невозможные зверства вы творите ради нашей общей цели. И в таком случае знайте: не вы убили меня. Я сам ушёл из жизни — по своей воле. Я не настолько силён, чтобы суметь без вреда для рассудка примирить цель Инициативы со столь отвратительными средствами. Если вы сильнее — что ж, вперёд. И пусть совесть не будет вам тяжкой ношей на этом пути. Вы не попали в меня, Ребекка, вы промахнулись. Но я всё-таки мёртв. Это суицид, которому вы — орудие. В моей смерти вы виновны не больше, чем верёвка — в гибели повесившегося.

Прощайте.
К. Таннер»

Ребекка отложила бумагу и медленно пошла по направлению к своему огороду. В этом сезоне, едва ли не в последний раз, есть шанс получить неплохой урожай савойской капусты.

* * *
Сидя в инвалидном кресле за письменным столом, Фурахт нервными дёрганными движениями будто пытался разгладить красную сигму на своей одежде.

— Я прочитал твою книгу, Балиаст. Должен признать, это, — он поднял брови, — довольно смело. По меньшей мере.

— Ваше Первоверховенство, я понимаю, что План предусматривает сохранение наследия, а не его переосмысление и ревизию. Но ведь до его исполнения ещё сотни лет. Так или иначе, мысль не может застыть на этот срок.

— Разумеется, разве я спорю? Вот только меня смущают сами тезисы. Не как магистрарха, а как простого читателя. Всем известно, что причиной войны явилось неверное понимание Консенсусом намерений своих создателей, а твой взгляд, — Фурахт, наконец, оставил сигму в покое, — он, как бы сказать… Неожиданный?

— Консенсус лишь воспользовался конфликтами и противоречиями внутри земного общества. Олигархические группы, уперевшись в пределы роста прибыли, неизбежно сцепились бы друг с другом за передел рынков. Не будь узел этих противоположных интересов таким тугим, Консенсус остался бы без инструментов. С другой стороны, эти конфликты и без внешнего вмешательства, пусть и существенно позже, привели бы ко взрыву.

— Или никакого Консенсуса без пороков земного общества и вовсе не появилось бы. Ведь зачем тогда Содружеству покидать родной мир?

Балиаст скосила глаза в сторону.

— Так вы согласны?

— Согласен с чем? С твоими выводами? Не вполне. Но я, тем не менее, озадачен тем, как бы сохранить твой труд. Видишь ли, с тезисами этой работы можно и нужно спорить. Она не так уж оригинальна: идеям экономического детерминизма уже много сотен лет, но приложение этой концепции к новейшей истории — смелый и остроумный ход. Проблема не в ней, а в нас. В самой сути Ордена. Его создатели заботились о сохранении достижений предков, о возрождении цивилизации после катастрофы. Почему-то никто никогда всерьёз не думал, что люди, призванные сохранять наследие своего вида, окажутся способными его развивать, — магистрарх развёл руками, — мы здесь не академия наук! Нас набирали не по способностям выращивать в своих головах жемчужины мысли.

— Ваше Первоверховенство, такая оценка моей скромной работы мне весьма льстит, — сказала женщина тихим голосом, опустив голову.

— А меня ставит в тупик. Объёмы информации, которую мы можем сберегать, ограничены. Реформисты, ознакомившись с твоими выводами, наверняка найдут их вредными для взращиваемых ими планов построить на Земле тиранию Ордена. Вынеси я вопрос о её включении в хранилище — они наверняка потопят эту инициативу.

— Я и не надеялась на сохранность…

Фурахт жестом остановил женщину.

— Это пустая трата времени. Я думаю сейчас совершенно не о том. Наш высший библиарий. Он мой хороший друг. Что, если бы ты переписала свой труд?

Магистр удивленно посмотрела на Фурахта.

— Ну не знаю. Добавь туда архаизмов, каких-то нюансов. Перепиши упоминания о четвёртой мировой войне, чтобы они выглядели не как констатация факта, а как сценарий возможного будущего.

От удивления Балиаст слегка отпрянула назад.

— Ваше Первоверховенство, вы хотите…?

— Всё ты поняла, не ломай комедию. Да, я хочу включить твою работу в хранилище не как твою. А как часть наследия земной культуры. Если удастся всё грамотно сделать, процедуру одобрения магистрами можно обойти.

— Вы отдаёте себе отчёт, какой опасности себя подвергаете?

Фурахт хмыкнул.

— Это говорит человек, чуть не убивший меня двадцать пять лет назад. Мой жизненный путь подходит к концу, Балиаст. Следующему поколению придётся туго. Ты наверняка заметила перемены. Ещё немного, и мы придём к ситуации, когда консерваторы и реформисты станут обучать своих адептов по разным программам. Когда настанет время вернуться на Землю, у нас может быть уже два независимых Ордена вместо одного. Эпоха пресвитеров и магистров в угоду своим идеям делящих наследие на хорошее и плохое, недостойное сохранения — эта эпоха ещё впереди. Пока есть время, сохранять нужно всё. Родись ты на век раньше, никто не осмелился бы спорить с тем, что ты проделала гигантский труд. В нашем хранилище нашлось место книгам марксистов девятнадцатого — двадцать второго веков, чем твоя хуже?

— Но ведь это грубейшее нарушение Кодекса.

— Верно. И что они сделают? Сожгут меня в термоядерном пламени? Ты сама разве не удивишься, если я доживу до суда? Двадцать пять лет назад я ходил по краю бездны. И рисковал тогда намного большим, чем парой лет оставшейся жизни. Ступай, мне нужно работать.

После разговора с Магистрархом Балиаст вышла на поверхность Марса. Подобные прогулки она совершала нередко, хоть это и не слишком приветствовалось без необходимости. Над красной безмолвной пустошью восходило тусклое солнце, придавая области неба вокруг себя по-земному голубые тона.

Это был первый ясный рассвет за долгое время — глобальная пылевая буря закончилась не так давно, ещё не все мелкие частицы грунта успели осесть.

«История Ордена только начинается, — думала женщина, — и уже зреет конфликт. Консерваторы и реформисты готовы вцепиться в глотки друг друга прямо сейчас, когда ещё нечего делить, кроме песка и пыли. Глядя на это, нельзя не усомниться: а вдруг причина катастрофы совсем не в экономике? Вдруг правы те, кто настаивает на естественности войн для людей? Вдруг для построения лучшего мира нужно изжить в себе человека?»

Она потрясла головой и немедленно сморщилась от громкого шума, издаваемого трущимися друг о друга сегментами скафандра. Об этом предстоит думать потомкам сотни лет спустя. С неё хватит, что она поставила вопросы. А теперь нужно сосредоточиться на более насущной задаче. Помочь Ордену пережить зарю своей эпохи, не скатившись в гражданскую войну.

Паркс оглядел своего провожатого. Непомерно высокий для человека, с длинными худыми руками и лицом, напоминающим череп, обтянутый тонкой плёнкой.

— Могу представить, господин Ляо, о чём вы сейчас думаете. Даже не сомневайтесь: если вы решите меня убить, никто не сможет помешать вам. Однако, — Кенвуд скосила глаза на лежащий перед ней наладонник, — тогда вы не получите ответов на свои вопросы.

— У меня нет к вам вопросов, — процедил Ляо, сжимая кулаки.

— Да неужели? — несмотря на вполне осознаваемую смертельную опасность, Ребекка внешне казалась абсолютно спокойной. — Вы теперь не только герой Конфедерации, но и большой учёный, уважаемый среди коллег в обеих ветвях нашей цивилизации. Странно слышать, что у столь незаурядного исследователя отсутствует любопытство. Ну хорошо, я начну за вас. Как думаете, откуда у Содружества необходимые ресурсы? Не всё же, согласитесь, можно сделать из аэрогеля, пластика и стекла.

— Разумеется. Вы прикармливаете этих болванов, снабжаете их металлами, техникой, бог знает, чем ещё. Чтобы они стали вашей армией. Азия и Африка испепелили мир, теперь вы можете возглавить Поход Вернувшихся. Взять силой то, что не смогли завоевать таким условно честным путём, как выборы.

Женщина улыбнулась.

— Да, господин Ляо, половину ребуса вы разгадали. Я действительно оказываю помощь Содружеству. Наша общая с одним давним другом инициатива. Впрочем, смею заверить — не я одна. Вы что же думаете, мы — богатые и влиятельные обитатели Олимпа — не видим, к чему всё идёт? Думаете, для нас не очевидна уже сотни лет известная истина, что богатство единиц за счёт труда миллиардов не может не иметь своей оборотной стороны? За кого вы нас держите, господин Ляо? За слепцов, гонимых по жизни жаждой наживы, как акул манит запах крови? А скажите, будьте так добры, почему за все годы существования Содружества на них ни разу не обрушился удар земных флотилий? Неужели вы верите в сказки про спасительные тераметры пустоты?

— Не нужно театра, ладно? Проникновенную историю про юную девушку, пострадавшую от полицейского произвола, будете рассказывать, — Ляо запнулся, — да я, дьявол вас раздери, уже и не знаю, кому. Глядите на неё. «Мы не слепые акулы, мы знаем, к чему все идёт. И от вторжения окраины Солнечной системы спасаем тоже мы». — незаметно для самого себя он повысил голос, — гуманисты выискались. Да ведь это вы развязали четвертую мировую! Вы и вам подобная сволочь! Может быть, вы и являетесь лишь орудием в руках Консенсуса, но только потому, что он вас понимает. Читает вашу жадность как открытую книгу. Это вы спровоцировали торговую войну. Это ваша корпорация обогатилась на военных контрактах. Наконец, это вы превращаете людей в безвольных големов. Никакой Консенсус не сделал бы этого без уродов типа вас.

— О, господин Ляо, прошу вас — не трудитесь зачитывать список моих злодеяний. Поверьте — он гораздо длиннее, чем вам кажется. Уничтожение эскадры «Гамилькара» (это стало первым боевым применением големов, их выпускным экзаменом)., атастрофа лифтового кластера в Эквадоре — тоже я. Да и колумбийского отчасти. А доводилось ли вам, господин Ляо, убивать лучшего друга? Не в порыве минутной ярости, не из мести за прежние обиды, а преднамеренно, подло, с холодным расчётом? За то, чего он даже ещё не совершил, но мог бы совершить, оставшись в живых. Вы совершенно правы: я — чудовище. На этих руках, — Ляо заметил, как пальцы Кенвуд едва дрогнули, — столько крови, что Хейзер сильно преуменьшил, сравнив меня всего лишь с Гитлером. Гитлер рядом со мной — просто глупый шаловливый мальчишка с хреновым прошлым и вагоном комплексов. Но неужели вы настолько наивны, чтобы считать, будто кто угодно другой на моём месте не натворил бы того же? Вы читали книги из библиотеки Содружества? Попадалась ли вам та, в которой описано, как один российский историк сравнивал богатство с мифическим кольцом всевластия? Не ты владеешь богатством, а оно повелевает тобой — такова главная его мысль. Ты либо исполняешь волю этого чудовища, действуешь в соответствии с правилом, названным некогда основным законом капиталистического производства, умножая число бессмысленных нулей в цене компании, либо сходишь с дистанции, а колечко наденет кто-то иной. Вы хотите убить меня? Что ж, вперед. Только имейте в виду: вы убиваете не господина несметных богатств, а их покорного раба. Не велика потеря: вы не успеете выйти из этой комнаты, а колечко уже найдёт себе нового почитателя.

— Сейчас расплачусь. Теперь я бы на вашем месте закончил какой-нибудь патетической фразой. В духе того, что я искупаю свою вину, кормя Содружество. Классическая схема мафии — продать решение тобой же созданных проблем.

Руки Ребекки снова дрогнули.

— Опять вы за своё. Не я источник этих проблем, а сама система, в которой почти всё богатство принадлежит считанным сотням человек. И каждый из миллиардов остальных вовсе не мечтает освободиться от этого гнёта. О нет, господин Ляо! Свобода никому не нужна. Каждый, кто говорит о ней, в действительности грезит о моëм положении. Никто не спешит удрать с галеры. Всем хочется стать на ней погонщиком. Всем, кроме тех, кто живёт здесь. Их система тоже не идеальна. Их Консенсус, который вы подозреваете в заговоре, их Матери. Много чего. Но в данный момент Содружество Ледяных Гигантов — единственная сила, желающая и теоретически способная изменить мир. Нравятся ли вам их методы или нет, ничего лучше не существует. И помогаю я им не для искупления — оно невозможно. И вовсе не только металлами.

— Вот как? И чем же ещё?

Ребекка повернула голову в сторону, продолжительное время рассматривая угол стола.

— Вам не понравится ответ, господин Ляо. Очень не понравится. — она стала говорить заметно быстрее, — поймите: Содружество долго не проживёт без помощи с Земли. Ресурсы с межзвёздных астероидов? Представляете ли вы себе, чего стоит замедлить такую глыбу с гиперболической скорости до первой космической ледяного гиганта? К тому же, далеко не каждый астероид пролетает в зоне досягаемости кораблей-добытчиков. А из тех, которые всё же можно поймать, не каждый обладает чем-то полезным. Поход нужно начинать немедленно. Сейчас или никогда. Там наверху — на орбите Титании — грузовые баржи. Пятьдесят тысяч големов в криогенном оглушении. К слову о списке моих зверств: не самый значительный пункт состоит в том, что часть средств, которые мои фирмы жертвовали на благотворительность, через фонд Терезы направлялись в Европу. На гуманитарные цели. А в действительности — на производство големов сверх заказанного Пентагоном количества. Набралось на целую армию. Эта армия — в распоряжении Содружества. Даже не говорите мне, как ужасно это звучит. Но это их единственный шанс. По большому счёту, единственный шанс всего человечества, как бы высокопарно ни звучало.

У Паркса расширились зрачки. Его захлестнула такая волна ярости — не ярости даже, а тупой иррациональной злобы — что он сам не осознавал, как двинулся к Ребекке, как отпихнул своего провожатого небрежным движением, и тот с глухим звуком ударился о стену.

«На что шанс, мерзкая ты гнида? — звучал в его голове невысказанный вопрос, — на то, чтобы дать армию марионеток в руки Консенсуса?»

Быстрым движением он схватил женщину за горло и поднял её почти невесомое в условиях здешней гравитации тело, сжимая пальцы и будто даже наслаждаясь звуками её предсмертного хрипа. Далеко не сразу он заметил: она даже не пытается сопротивляться. Руки плетями висят вдоль тела, не шевелясь. Паркс разжал кисть — Ребекка повалилась на пол, плечом уронив стул.

— Я не хотела говорить, — прохрипела она сорванным голосом сквозь собственный кашель, — но да, господин Ляо, я теперь на вашем месте. Пришлось чем-то жертвовать ради Инициативы. Перегрузки и тепловой шок во время прорыва сквозь строй врага не могли пройти бесследно. Легко отделалась — всего лишь тетраплегией.

Подумать только! Одна из господ мира, богачка, владевшая четвертью всего, чем имеет смысл владеть в Республике, рискует здоровьем и жизнью ради похода тех, кто стремится уничтожить её роскошь.

— Ну допустим, — холодно произнес он, глядя на распластанную внизу беспомощную противницу, — а мне это всё зачем говорить? Совет никогда не одобрит эту дьявольщину.

Всё ещё судорожно глотая воздух, Кенвуд заговорила не сразу.

— Вы что, в самом деле думаете, будто здесь всем заправляет Совет? Решение принимает военный комитет. Уже принял. Последнее слово только за вами.

— За мной? Я здесь вообще никто. Даже не гражданин.

Голос Кенвуд стал тверже и ровнее.

— Вы здесь, господин Ляо, – единственный человек в радиусе трёх тераметров, у кого есть опыт десантных операций. И мы на пороге самой амбициозной, до безумия дерзкой высадки всех времён. Вы возглавите Поход Вернувшихся и либо воссоедините два человеческих рода, либо оба погубите. Вы очень плохой кандидат на роль Цезаря. Но лучших у нас нет.

— У нас? Кто эти «мы»? Кем вы видите себя в этом новом мире?

— Не цепляйтесь к словам. Големы подчиняются голосовым командам того, на кого они настроены. Этот человек — не я, а член военного комитета. Я себя вижу пожилой уставшей женщиной, доживающей век, выращивая капусту где-то на полях Айовы. Будь это не так, вела бы себя совершенно иначе. Я что, по-вашему, законченная дура? Имея амбиции стать диктатором Земли, стала бы везти свою армию сюда — за тераметры от своей цели? Я сделала это потому, что хочу предоставить големов в распоряжение Содружества.

Паркс опустился на пол и обхватил голову руками так сильно, что в висках заломило.

— Дьявол вас всех разбери! — странно, почти по-звериному прорычал он.

* * *
Военный комитет Содружества составляли лишь четыре человека — двое командующих сухопутными силами и двое — космическими. Про себя Паркс тут же прозвал этот орган потешным генштабом: боевой опыт любого курсанта академии азиатского десанта превосходил практические навыки всех четверых, вместе взятых. Пропаганда земных держав рисовала из террористов с окраин Солнечной системы страшную угрозу всей цивилизации, но фактически никто из этих потрясателей мира не представлял себе, что такое настоящая война. Так что Ляо, даже не желая этого, стал высшим командиром по сути только что созданной армии — его скромный по меркам Земли послужной список здесь автоматически делал его лучшим знатоком стратегии, не считая, может быть, командиров крейсеров из эскадры Кенвуд, однако боевые действия в космосе представлялись уже маловероятными, ибо флотилии земных держав сами уничтожили друг друга практически полностью.

По настоянию Ляо в заседании также участвовала и сама Ребекка. Паркс встал со своего места за столом в маленькой, выдержанной против здешнего обыкновения в тёмных тонах комнатушке, забитой небольшой группой людей до отказа, глубоко вздохнул — воздух казался спёртым, вентиляцию явно не рассчитывали на такое количество людей.

— Так что выходит — решение Комитета даже не будет обсуждаться в Совете?

С места ответил один из генералов.

— Нет, Ляо Паркс. Не предполагается, что в этой операции будут участвовать наши граждане. По крайней мере, на начальном этапе. Одобрения не требуется.

Ляо усмехнулся.

— Хороши коммунисты, однако. Доверие народу, смотрю, просто запредельное. Ещё бы: ведь вряд ли кто-то согласится использовать големов, не так ли? По этой же причине в комитете нет людей со спутников Нептуна? Они ведь часть вашего Содружества, разве нет?

Офицеры неудовлетворённо переглянулись, командир эскадры Кенвуд нарочито откашлялся.

— У нас с нашими товарищами из системы Нептуна возникли некоторые разногласия, — ответил другой генерал, стараясь не смотреть Парксу в глаза.

— Так я и думал. Давайте для начала проясним важный нюанс, — Ляо бросил презрительный взгляд в сторону кашлявшего, — я нахожусь здесь по вашему приглашению. Вы ждёте от меня повторения «Саламандры» в планетарном масштабе. И вы понимаете: это крайне сложно, почти невозможно. Без меня это попросту немыслимо. И никаких «почти». Я вам нужен, вы мне — нет.

— Вы горько заблуждаетесь, господин Ляо, если полагаете, что мы не можем вас, эм, убедить, — ледяным тоном проговорил командующий флотом.

Паркс рассмеялся — задорно, искренне, заставив всех присутствующих испытать неловкость.

— Убедить? — сквозь непрерывный смех его слова звучали почти неразборчиво, — у-бе-дить? В смысле — заставить?

— Называйте это, как вам угодно.

Ляо взял себя в руки и резко оборвал смех.

— На какой помойке вы набираете таких идиотов? — спросил он, обводя взглядом комнату и указывая рукой на угрожавшего офицера, — господин, как вас там, вы пьяны, что ли? Вы ждёте от меня разработки плана беспрецедентной в мировой истории военной атаки, и вы хотите принудить меня к этому? Силой? Пытками? И что, по-вашему, я предприму потом? Сразу, как только в моём распоряжении окажутся големы — а они окажутся, ведь никто из вас не имеет понятия, что и как делать?

— Вы легко можете стать големом сами, — Кенвуд попыталась придать своему тону угрожающие нотки, но спровоцировала лишь повторение приступа гомерического хохота, который Паркс не без труда подавил.

— Если бы мог, это уже случилось бы. Видимо, не могу. Ваша эта магия вуду требует чуть больших ресурсов, чем те, которыми вы располагаете.

Он осмелел настолько, что заговорил уже откровенно командным тоном — как с рядовыми «Стального шквала»:

— Итак, ещё раз: вы мне не нужны. Я вам совершенно необходим — это вопрос вашего выживания. Посему, у меня есть три условия, не подлежащих никакому обсуждению.
Первое. Мы начнём операцию высадкой на территории Североамериканской Республики. Конкретно — в тех городах, где, как нам правдиво укажет госпожа Кенвуд, имеются мощности, задействованные в программе «Голем». Мы их уничтожим.

— Второе, — продолжил он, жестом оборвав попытавшегося возразить офицера, — я лично буду участвовать в высадке и лично удостоверюсь в уничтожении этих объектов. Наконец, третье. Госпожа Кенвуд летит к Земле с нами. На одной из десантных барж.

— Боюсь, господин Ляо, это невыполнимо. Как вы, возможно, заметили, после погони с эскадрой Конфедерации я, эм, несколько ограничена в движениях.

— Как и я, когда попал на «Мирное небо». Справитесь. Ну или умрёте — я не стану лгать, будто ваша жизнь мне дорога. Будто жизнь хоть кого-то здесь присутствующего для меня чего-то стоит. Помните: я не ваш друг и никогда им не стану. Считайте меня ситуативным союзником. И повторяю ещё раз для тех, кто не усваивает сразу: мои условия не подлежат обсуждению.

— А вы не думали, господин Ляо, что будет, если я, например, не выдам вам настоящие объекты? Как вы проверите, говорю ли я правду?

— Никак. Мне придётся поверить вам на слово. Но должен предупредить: солгав, вы обрекаете себя на смерть. И поверьте: она будет отнюдь не лёгкой. А ещё ваша ложь приведёт к полному краху Похода Вернувшихся и, вероятнее всего, обречёт Содружество на гибель. И упаси господь, Аллах или в кого вы там верите — упаси вас Вселенная хоть на миг вообразить, будто я блефую. Итак, я жду информации.

На растянутой на столе карте Ребекка красными кругами отметила пять районов.

— Каждый из этих объектов находится глубоко под скальными породами. Их охраняют автономные плазменные пушки и пулемёты с системой наведения. Повторить «Саламандру» точно не выйдет: после ядерных ударов антипарниковый экран сильно деградировал.

— Я и не собирался её повторять. Мы поступим иным образом. Перед группой десанта будет лететь экран.

— Какой ещё экран? — генерал Содружества развёл руками и попытался встретиться взглядами с кем-то из своих коллег.

— «Хогарт», ваш звездолёт. Вы говорили, что его обшивка отражает набегающий поток радиации. Мы смастерим планирующий экран из этого материала, снабдим его реактивными двигателями и высадимся в его тени.

— От чего же вы собрались таким образом защищаться? От наводящих систем?

— Вовсе нет. От ядерных взрывов. Вы переделаете стержни для осколочных двигателей в нейтронные бомбы. Подрывая их перед собой, мы ослепим оружие также, как американцы ослепили эскадру «Гамилькара» — электромагнитным и нейтронным излучением.

— Вы хоть представляете, сколько времени требует такая подготовка?


— Много. А мы куда-то торопимся?

Четверо офицеров переглянулись. План выглядел амбициозным и дерзким. С другой стороны, именно за этим им и нужен заносчивый землянин.

— Следующее: мне нужен полный доступ для инспекции устанавливаемых на баржи компьютеров. Как программ, так и хардверной части.

— При всём уважении, Ляо Паркс, это невозможно. Ваше требование противоречит правилам распределения полномочий. Вы хотите прав, выходящих за рамки вашей компетенции.

— При всём уважении, — Ляо откровенно передразнивал генерала, — из всех присутствующих у меня единственного есть хоть какая-то компетенция. Выбор у вас прост: вы либо соглашаетесь с моими требованиями, либо будете учиться на своих ошибках сами. Желаю удачи приобрести опыт боевых действий до того, как вы угробите всю свою армию.

— Вы забываетесь, офицер!

— Это вы забываетесь, — спокойно перебил землянин, выставив руку вперёд, — ещё одно возражение — и моё участие в операции на этом окончено.

Присутствующие замолчали.

— Хорошо, господин Ляо, — взяла слово Кенвуд, — но вы же не станете возражать, если во время инспекций за вами будет следить наш человек?

Ляо кивнул.

— И последнее. С нами полетят несколько курьеров. Тех кораблей, что перехватывали земные передачи. Мы перенастроим их с приема на трансляцию. Они у вас чрезвычайно мощные, раз ловят сигналы направленных в другую сторону антенн на спутниках. Значит, смогут и поставить шумовую завесу на случай, если какие-то космические силы Земли уцелели. Ещë мы заменим электронику на максимально примитивную, а устройства памяти — на аналоговые. После операции все носители данных с нашего флота мы уничтожим — так можно гарантировать, что информация точно не достанется землянам, даже если флот будет атакован, и часть кораблей окажется в распоряжении противника. Также в ближайшие дни я возьму нескольких големов для изучения.

— В этом нет необходимости, — ответил один из командиров, — Ребекка Кенвуд передала все спецификации.

— И тем не менее, я хочу убедиться сам. Не вы будете посреди Ада, генерал, а я. Мне лучше знать, как к этому подготовиться.

Они ещё около часа обсуждали детали высадок. Не только в месте, на котором настоял Паркс — в первую волну предполагалось атаковать пять районов тремя тысячами големов — крайне скудные силы, но расчёт делался на то, что армии землян к тому времени будут крайне истощены.
После завершения заседания Паркс направился к себе, вытаскивая из-под одежды спрятанный диктофон.

А Кенвуд вечером того же дня, пробуя в действии свой экзоскелет, пыталась угадать, в чём же состоит замысел Ляо. Она находилась в приподнятом, даже весёлом настроении: интриги и матрёшки из планов — её конёк.

* * *
Услышав стук по стеклу, Ляо вздрогнул — он никак не мог привыкнуть к тому, что в здешних домах окна служат дверьми. Пришлось в спешке сворачивать некоторые программы на мониторе компьютера и прятать диктофон — вот теперь можно отворить занавешенный входной стеклопакет.

— Заходи, — он сделал пригласительный жест, впуская стоявшего снаружи Волкова.

— Ну ты даёшь, — Владимир ухватился за прикрученный по местному обыкновению к стене поручень и одним лёгким прыжком перемахнул через всю комнату, чуть не впечатавшись в стену, — рабочий день уже закончен, а ты всё пашешь. А ещё корил местных за слишком суровую трудовую дисциплину.

— Ну, знаешь, сравнил. Я не просто работаю — я готовлюсь к военной операции. Чёрт побери, как же это странно звучит! Никогда бы не подумал, что придётся вновь браться за оружие. Да ещё на стороне ледяных.

— На стороне человечества, Ляо. Всей цивилизации.

Паркс хлопнул ладонью по столу — инерция удара подняла его тело в воздух.

— Мне бы твою уверенность, — он кивнул в сторону компьютера, — эти големы. Черт, ты себе представить не можешь. Это не люди. В них не остаётся ничего человеческого. Просто автоматы.

— Разве это не идеал солдата? Железная дисциплина, точное исполнение приказов, ни страха, ни жалости к врагу. Лучшая армия мира.

— То-то и оно. Человек после окончания войны возвращается в мирную жизнь. Кто с большим, кто с меньшим успехом. А это не люди — машины. Как в мирную жизнь может встроиться танк? Что, если для них и не предусмотрена мирная жизнь?

— Не предусмотрена кем?

Паркс щёлкнул пальцами — это стало привычкой с тех пор, как он избавился от экзоскелета.

— Именно. Очень правильный вопрос. Знаешь ли, со времён «Саламандры» меня не оставляло чувство, будто мной всё время манипулируют. Сначала Лю, потом вы с Ченом. Не со зла, а просто потому, что у меня будто своей воли нет. Плыву, как бревно по течению. И вот я думаю: а вдруг это происходит дольше, чем я полагал?

Владимир посмотрел на Ляо таким взглядом, что тому стало смешно.

— Я псих, да? Понимаю, это странная мысль, — он встал и, оперевшись на поручень, зашагал по комнате, — что, если вся моя жизнь — часть плана Консенсуса? Я ведь пользовался консультативной системой при планировании «Саламандры». Знаешь, сколько лет я убеждал себя, будто сбой маскировки именно вблизи траектории моего полёта — просто случайность? Это очень странно: магнитные бомбы крайне надёжны. Почему она не сработала?

— Подожди, ты это серьёзно сейчас? Думаешь, Консенсус подстроил твоё ранение в первом же бою, чтобы — чтобы что, собственно? Свести тебя с Лю, увлечь математикой, завербовать в «Мирное небо» — ты вообще понимаешь, сколько всего могло пойти не так в этом плане? Да если бы их машина могла успешно реализовывать такие схемы, они бы уже давно правили миром. Построили бы свой коммунизм или что там они строят. Не включай параноика.

— Хо-хо, ты ещё не знаешь, как далеко зашла моя паранойя. Не думал о «Хогарте»? Звездолёт Содружества, летящий к родине Призрака. Он будет на месте чуть меньше, чем через тысячелетие. И он ведь оснащён системой ИИ.

Владимир махнул рукой в сторону собеседника.

— Нет, вы посмотрите на него! То есть, межзвёздная миссия — это акт заражения? Консенсус хочет встроиться в систему платониан? Я даже не буду тебе читать лекции о том, что ни мы, ни Консенсус не можем знать, как устроена их вычислительная сеть, и есть ли она вообще. Что заразить вирусом искусственного интеллекта инопланетный интернет — это что-то из серии подвигов Мюнхгаузена. Главное тут не это. Главное — зачем это ему? Он проник в сеть землян, чтобы приблизить Поход Вернувшихся — допустим. А что он собирается делать на Плато? Тем более, земные компьютеры только исполняют инструкции. Они не могут поддерживать работу Консенсуса самостоятельно. А до Плато несколько световых лет, как он собирается держать контакт?

— Да откуда мне знать? Может, для собственного бэкапа, может — чтобы привести местных к тому светлому будущему, о котором мечтается нашим коммунарам. Пёс его знает. А контакт с Солнечной системой «Хогарту» не нужен: квантовые процессоры есть на борту.

— А может, ты так ловко внушил себе мысль, будто кругом сплошные манипуляции, что видишь то, чего нет.

— Может быть, — легко согласился Паркс, — вполне может быть.

Он уставился в окно — снаружи компания подростков на спортивной площадке, представляющей из себя массив вбитых в стены на разной высоте штырей, играла в какую-то игру с мячом, отдалённо напоминающую этакий трёхмерный баскетбол. Со стороны игра казалась будто снятой на скоростную камеру — настолько плавными и медленными были движения игроков почти в полной невесомости.

— Слушай, я хотел ещё спросить. Когда мы полетим к Земле, это будет, возможно, единственный шанс вернуться.

— Куда, Ляо? Той Земли, с которой мы улетали, больше не существует. Ты как знаешь, можешь остаться там, если хочешь, а мы с Ченом уже обговорили этот вопрос. Оба остаёмся здесь — если нам позволят. Жизнь во внешней провинции и до войны не казалась сладкой, сейчас моего города вовсе нет. Да я не поручусь за то, что существует Конфедерация как таковая.

Ляо почувствовал облегчение, но постарался это скрыть. Ещё помолчав какое-то время, он выпалил скороговоркой:

— Извини, больше не могу говорить, — операция сама себя не подготовит.

Попрощавшись, друзья разошлись. И Ляо продолжил работу с собранными образцами голосов членов комитета.

* * *
Паркс нашёл своеобразными эстетические предпочтения местных. Во всяком случае, расположенная в центре крупнейшего города Содружества скульптурная композиция, мягко говоря, не производила впечатления шедевра. Десять выполненных из какого-то камня женских фигур, несущих на вытянутых над головами руках двойную спираль. С первого взгляда лица женщин казались совершенно одинаковыми, но приглядевшись, Паркс подметил небольшие различия. На концах спирали два шара — в одном узнавался образ как бы лежащего на боку Урана с вертикальным кольцом ледяных обломков, вторым служил глобус Земли. Памятник Матерям Содружества, до сих пор остающимся загадкой для гостей с Земли.

Неспешно проезжая около монумента на здешнем транспорте — своеобразных крепящихся к направляющим роликах — десантник почти не обращал внимания на прикованные к нему взгляды местных жителей.

— Ляо Паркс? Ляо Паркс, это вы?
Наконец, обернувшись, он увидел перед собой морщинистую женщину, парящую в воздухе за счёт силы, создаваемой небольшими пропеллерами в гондолах за спиной.

Ляо осознал, что ни разу не думал, как здесь живут постаревшие граждане, не способные уже прыгать на десятки метров к окнам своих жилищ и держать равновесие на роликах.

— Да, это я.

— Слышала, вы будете возглавлять Поход? Хочу пожелать вам удачи: от исхода этого предприятия теперь зависит наше выживание. Да и жизнь на Земле тоже.

— Простите, а вы кто?

— Вы меня не знаете? — удивилась женщина.

— Нет. А должен?

— Меня зовут Фа Хон, — ответила она так, будто всем должно быть известно это имя. Затем добавила:

— Я — одна из старейшин города.

— Старейшин? Я много читал о системе власти в вашем обществе, но старейшин не припоминаю.

— Нет-нет, это не то. Мы не власть. Скорее — почётные пенсионеры. — она кивнула в сторону памятника, — старейшины — это бывшие Матери. Те, кому посчастливилось дожить до эксепции. То есть, можно сказать, до окончания службы.

— Службы? Вы — солдат?

— Не в прямом смысле. Вы знаете о Накбе? Жуткая эпидемия в начале нашей истории. Она сильно снизила разнообразие. Возможно, вы обращали внимание на наше сходство. Самые здоровые и крепкие из нас могут стать Матерями. Мы, — женщина запнулась, пытаясь подобрать подходящее слово, — инкубаторы, что ли? Вынашиваем детей в Содружестве. Подбирается пара генетически далёких друг от друга людей, и зигота, образованная их половыми клетками, подсаживается матери.

Ляо отвёл взгляд.

— Чем-то похоже на генетическую паспортизацию в нашей Конфедерации. Евгеника, так? Только мы всё же не дошли до того, чтобы превращать своих женщин в ходячие заводы.

— Евгеника. Пожалуй. После Накбы перед нами встал не самый простой выбор. Тема деликатная — о ней в обществе не особенно принято говорить.

— Я заметил, — ухмыльнулся Паркс. — Из ваших слов я так понял, многие гибнут?

Фа Хон довольно долго молчала, неподвижно глядя на монумент, заслоняющий изгородь зелёных насаждений.

— Да. Многие. Около семидесяти процентовне доживают до эксепции. Это нелёгкий труд, Ляо Паркс. Сейчас где-то в Содружестве живут пятнадцать моих сыновей и дочерей. В прочем, мы уже работаем над технологией экстракорпорального вынашивания. Как знать, возможно, Матери скоро передадут свои посты машинам.

— Да уж, такую службу не каждый вынесет, — Ляо удивился той злобе, которая прозвучала в его голосе, — скажите, а почему меня здесь все так называют? По имени и фамилии.

— Фамилии? Ах да, точно. Когда-то на Земле у нас использовались фамилии. Здесь их нет. Вторая часть имени — указание на Мать. Это форма уважения к роду, к той Матери, чьи гены стали вашими. Вы не подумайте: вступление в организацию строго добровольное. Это почётный долг.

— Добровольное. А разве есть свобода воли?

— Это философский вопрос, не находите? Мы обычно называем философскими вопросы, на которые нет верных ответов.

— Я не имел в виду философию. Лично у вас она есть? Ваше решение — и решение других таких же — разве оно действительно свободное?

— Разумеется. Служба — это тяжело. В воспитательном центре строгая дисциплина. Вы спросили, солдат ли я. Да, пожалуй, солдат. Центр, в каком-то смысле — нечто вроде воинской части. Люди там находятся всё время, практически не общаясь с внешним миром. Такое невозможно делать никак иначе, кроме как добровольно.

Ляо оживился. Он стал активно жестикулировать и повысил голос.

— Вы сказали, что детей вынашивают Матери? Всех детей Содружества, так? То есть, когда-то в детстве вы тоже росли в центре?

— Совершенно верно. Не думаете же вы, что Ребёнок может полноценно развиться здесь, на Титании? Микрогравитация никогда не позволит этого. Без влияния нормальной силы тяжести плод не станет жизнеспособным. Вроде бы, это как-то связано с системами, благодаря которым клетки зародыша понимают, становиться ли им сердцем, печенью или костью. Есть орбитальные станции, Ляо Паркс. Огромные сооружения — те самые центры. В кольцевых жилых комплексах, где центробежная сила заменяет земное тяготение, мы беременеем, вынашиваем и рожаем. Там же дети растут до пятнадцати или семнадцати лет.

— Дисциплина, муштра, послушание — это вложено в вас с малолетства. Общество превыше всего, так?

— На что вы намекаете? Хотите сказать, что нами манипулируют? Принуждают к службе?

— Склоняют, убеждают — выберете любое. Я — тоже солдат. Вам уже наверняка известно. Я всю жизнь думал, что это мой свободный выбор. Теперь сильно сомневаюсь. Консенсус делает граждан Содружества такими, как нужно ему. И нас, землян, — тоже.

— Я не понимаю, о чём вы говорите. Мы программируем Консенсус, а не наоборот.

— Разве не он консультирует педагогов в центре? Не он пишет образовательные программы? Даёт рекомендации Совету? Слушайте, я прекрасно понимаю, что вы сейчас скажете. Что его деятельность определяется вашими установками. А точно ли они ваши? И даже больше: точно ли они в современном виде разделялись основателями Содружества? Я читал земных мыслителей, которыми вдохновлялись люди, совершившие Иециат. Они говорили о свободе, об уничтожении эксплуатации, о социуме без классовых различий. Никому из них в голову бы не пришло создавать такое варварство, как эта ваша служба. Или давать такую власть военному комитету. Вы создали Консенсус — это правда. Но за прошедшие поколения он изменил вас, разве нет?

Даже несмотря на своеобразие мимики здешних людей, Ляо уловил перемену в выражении лица женщины.

— Что за глупости? Военный комитет, как и другие, подчиняется Совету.

— Да неужели? Хорошо, в таком случае, что вы знаете о вкладе Ребекки Кенвуд в ваш Поход? А о том, что в операции будет задействована армия големов? А о расколе между Ураном и Нептуном? Вас держат в неведении, старейшина! Вы понятия не имеете, что на самом деле происходит!

— А разве может один человек знать всё? — пожав плечами, спросила Фа Хон, — а вы знаете, каковы в центре обязанности старшей по линии? Или что написано в девятой главе Устава Матерей? Мы все — невежды, Ляо Паркс. Это нормально. Не хорошо, но нормально. Что до раскола, так он наметился давно, не военный комитет его спровоцировал и уж точно не Поход. Всё началось ещё во время, когда мы стали спорить о цели для «Дональда Протеро».

— Простите, для кого?

— Для чего. «Дональд Протеро» — наш второй звездолёт. Точная копия «Питера Хогарта» с той лишь разницей, что на него мы планируем погрузить замороженные человеческие эмбрионы и те самые машины для экстракорпоральной инкубации. Учёные Урана и Нептуна заняли непримиримые позиции насчёт планеты, наиболее перспективной для этой экспедиции. До старта всего три года, а цель до сих пор не определена.

Паркс беззвучно открыл рот, не найдя достойного ответа. Затем всё же заговорил, в жесте удивления разведя руками.

— Что-о-о? «Хогарт» — не единственная ваша авантюра?
Старейшина растерянно посмотрела на собеседника.

— Это не авантюра, Ляо Паркс. Мы пытаемся исследовать Вселенную. Научный поиск — лучшее поле приложения интеллектуальных сил человека. И мы планируем продолжать, на «Протеро» всё не закончится.

— Наука? Вы бредите? Эта мания не имеет ничего общего с наукой! Неужели не замечаете очевидного? Ваши власти пьют жизненные соки из ваших женщин, выжимают рабочую силу из всего населения. Вы трудитесь по двенадцать часов в день! Для чего, скажите мне?

— А для чего вообще стоит жить, Ляо Паркс? И разве не допускаете вы, что именно в труде и поиске человек только и может чувствовать себя человеком в полном смысле? У нас не империалистическая Земля: здесь никто не отчуждён от созданных им благ. Мы делаем общее дело в общих же интересах.

Ляо почувствовал, что это пустой разговор. Их доктрины, мантры, с детства внушаемые центром, их убеждения непоколебимы. Они стоят веками и простоят, пока существует их мир. В конечном итоге, правы оказались классики, говорившие, что сознание определяется бытием. Может быть, Содружество искренне хочет построить лучшее будущее, вернувшись на Землю, но пока их собственный мир — вот таков. Таков, каким только и имеет шанс выжить.
И если выживание этого народа связано с необходимостью Похода — как тут выбрать? Что лучше: позволить этим людям погибнуть без ресурсов с Земли, или привести на Землю таких, как эта старейшина — не сомневающихся ни в чём всерьёз, полагающихся на решения Совета, который лишь тасует информацию от Консенсуса?

Ему вспомнилось, как он слышал людей, спорящих на улице о Походе — открыто и без малейшей опаски.

— Не могу понять, — произнёс он вслух, — как отличить свободное общество от успешной диктатуры? Если у вас никого не расстреливают — это признак вольности, или того, что победа рабства ума над всяким инакомыслием — давно свершившийся факт?

— Честно? Будь я на вашем месте, я бы понятия не имела, как. Но я поставлю вопрос иначе: готовы ли вы своими сомнениями уничтожить наш шанс, не зная точного ответа?
* * *

Связанный по рукам и ногам Фурахт лежал в яме около двух метров глубиной. Над ним стояла Балиаст в компании нескольких подручных, державших лопаты в руках.

— Боже, да выслушайте уже меня, наконец, — Фурахт говорил немного громче обычного: самообладание в любой ситуации — общая черта всех членов Ордена, о магистрах и говорить нечего, — да, я сдал трёх пресвитеров. А вы знаете, что магистрарх во время наших встреч на техническом этаже ходит всегда одним и тем же маршрутом?

— И нас это в чём-то должно убедить? — недоверчиво спросил один из дюжих мужчин, лениво перекладывая рукоять лопаты из одной руки в другую.

— А ты подумай. Магистрарх — убеждённый сторонник нового Плана, так? Останься он при своём сане — охота на консерваторов будет лишь набирать силу, верно? Заметьте: он уже вычислил десятерых без всякой моей помощи.

— И ты не виноват потому, что лишь ускорил процесс, который продолжился бы в любом случае?

— Нет, Балиаст, речь не о том. Господи, мне правда надо объяснять? — Фурахт быстрым взглядом окинул присутствующих, — видимо, надо. Вы в курсе, что механизмы на техническом этаже сделаны из разных материалов, и поэтому создают разные помехи в радиоканале? Если запись разговора проанализировать с помощью особых программ, по характеру помех можно узнать маршрут магистрарха. И окажется, что есть три мостика, по одному из которых этот дед ходит почти всегда. Стоит их немного подпилить — и однажды магистрарх закончит свою прогулку не так, как планировал, дошло?

Присутствующие обменялись непонимающими взглядами. Один пожал плечами.

— Послезавтра, — снова заговорил Фурахт, — у нас с ним очередная встреча. И она будет последней.

— Ты что, вздумал убить главу Ордена?

— Повторяю: чем дольше он останется у власти, тем больше консерваторов погибнет. Через сотни лет из этих подземелий выйдет уже совсем другой Орден — нацеленный не на восстановление Земли, а на достижение абсолютной власти над ней.

— Это не отменяет главного вопрос: зачем понадобилось раскрывать наших людей?

— Затем, что Магистратум теперь мне доверяет. Если вы не заметили, сторонников нового Плана там большинство.

— Так ты метишь в новые Магистрархи? Выслужиться решил?

— Наконец-то сообразила. Нынешний глава способен прожить ещё долго. И не факт, что его заменят кем-то лучше. Я сделал так, чтобы с большей вероятностью его заменили мной, — Фурахт облизал пересохшие губы, — чтобы в следующие десятилетия у консерваторов был шанс распространить свои идеи, вырасти числом.

Балиаст посмотрела куда-то вдаль, поверх импровизированной могилы на устроенный под поверхностью планеты лесной участок.

— И откуда нам знать, что это не ложь? Вдруг ты просто хочешь власти, а разборки с консерваторами тебе безразличны?

— Как ты считаешь, изобличённые пресвитеры были единственными, о ком я знаю?

Женщина хмыкнула.

— Ты нас шантажировать решил?

— Я решил, что твоего ума хватит, чтобы понять простую вещь: я мог бы убить гораздо больше людей, не будь сам одним из вас.

Компания с лопатами принялась о чем-то перешёптываться. Наконец, после достаточно продолжительного спора, из которого Фурахт слышал лишь обрывки фраз, один из мужчин с ножом спрыгнул в яму.

— Смотри, не обмани нас. Орден — это не корпорация — здесь топ-менеджерам охрана не полагается. Не оправдаешь нашего доверия — однажды утром не проснёшься.

Фурахт почувствовал, как незнакомый человек разрезает верёвки на запястьях.

Так сильно, как сейчас, Джавара не нервничал, пожалуй, никогда в жизни. Он балансировал на грани паники: его дрожащая челюсть, бледное с зеленоватым оттенком лицо, пальцы, трясущиеся будто от удара током — всё выдавало в нём чудовищное напряжение. Сидящие рядом сослуживцы не придавали этому большого значения: они знали, что многие новички ведут себя так перед первым боем. Однако настоящая причина таких глубоких переживаний таилась вовсе не в том — не боя страшился новобранец, летящий в суборбитальном десантном аппарате, направляющемся к линии фронта.

Первое время после бегства со стройки парень скитался по дворам, проедая последнюю зарплату, а при сигналах тревоги прячась от ракетных обстрелов в открытых подвалах, а то и вовсе воспринимал протяжный вой сирен так, словно это привычный фон нормальной жизни.

Через пару недели деньги кончились. Начал мучить голод. В какой-то момент он стал настолько нестерпим, что Джавара, преодолевая брезгливость, принялся искать остатки съестного на помойке, источая к тому времени такой отвратительный запах пота, пыли и чего-то ещё неуловимого, с безошибочной точностью отличающего опустившихся, что, привычный к подобному своему состоянию, уже не особенно обращал внимание на смрад протухающей еды на свалках, куда порой неделями не добирались мусорщики, сильно потерявшие в числе после начала войны. К этому времени Джавару уже нисколько не интересовали ни проблемы революции, ни жалкие методы ячейки профсоюза, ни даже судьба его Эши. Зато всё чаще, проходя по виадукам или вдоль скоростных магистралей, он ловил себя на мысли, что, возможно, стоило бы прекратить такое убогое существование самым радикальным способом.

Тогда его и заметил один из редко забредающих в эти места полицейских патрулей. Неожиданно для самого себя некогда гениальный инженер испытал даже нечто вроде облегчения, когда его признали виновным в социальном паразитизме и, проигнорировав всё ещё действующее законодательство, вместо исправительного центра направили в армейский учебный лагерь.

Следующие две недели прошли в обучении нехитрому ремеслу пехотинца — Низами показали устройство автомата, научили собирать и чистить оружие. Дважды он даже выезжал на стрельбище, где в самом деле вёл огонь по мишеням и один раз метнул учебную гранату. В это время, кое-как отъевшись и приведя себя в человеческий вид, парень вновь вернулся к обдумыванию глобальных проблем. Он вдруг со всей ясностью понял, почему не имел плана. Не только потому, что сам, в сущности, ничего из себя не представлял без наставничества преподавателей, советов Таонги вместе с Эши, а в конце — приказов Дриса. Не только потому, что не мог решиться на настоящее действие. Главным образом — почти исключительно — потому, что никакое действие сейчас вовсе невозможно. Война только началась, народ ещё не успел в полной мере вкусить её, прочувствовать на себе тяготы империалистической бойни. Это не Джавара трус и никчёмный теоретик, это массы пока частью довольны своей жизнью, частью отравлены ядом шовинистической пропаганды.
«Нет никаких сомнений, — вдруг осознал он, — чтобы революционная ситуация сложилась, необходима длинная, изнуряющая война».

Разумеется, делиться своей новой мыслью новобранец ни с кем не стал — хватило инцидента на стройке. Он вообще держался в стороне от коллектива, превращаясь в замкнутого мрачного одиночку. Даже насторожил этим командира, который вызвал его на беседу. Короткий обмен односложными репликами лишь укрепил подозрения, однако, офицер решил ничего не предпринимать: большие войны никогда не славились разборчивостью — им безразлично, человечину какого сорта уплетать на завтрак.

И вот сейчас, на жёстком сидении трясущегося и дребезжащего каждой своей гайкой летательного аппарата, доведённый страхом почти до предела возможностей психики, не слыша ни брани сидящих рядом сослуживцев, ни издаваемого командирской рацией треска радиопомех, тонущего в грохоте двигателей, Джавара дрожащими пальцами, как кажется, незаметно снял автомат с предохранителя.
Машину качнуло и наклонило вперёд, над головами пехотинцев загорелся красный сигнал, предупреждающий о скорой посадке.

«Если для создания революционной ситуации нужно продолжение войны, стало быть, в общих интересах сделать так, чтобы более сильный противник ослабел. Утратил преимущество, чтобы его марш к победе превратился в кровавую возню за каждый метр вражеской территории. Долгая и безрезультатная мясорубка — лучший друг перемен», — подумал Низами и, выхватив автомат, с бессмысленным криком принялся поливать пулями своих сослуживцев.

Последней мыслью, едва успевшей вспыхнуть в сознании Джавары, стало признание самому себе: «Это всё софистика. Ты просто выдумал себе красивый повод…»

Додумать он не успел. И даже короткого стрекота автомата одного из сослуживцев не услышал.
* * *
Насосная станция системы рециркуляции воды — шумное место, способное отпугнуть большинство из тех, кому нет необходимости спускаться сюда по роду своей деятельности. Однако недавно интронизированный магистр Фурахт — один из тех немногих чудаков, которые находили это место хорошим выбором для прогулок. Протяжный свист пневматических клапанов, монотонный и непрерывный, будто шум пчелиного роя, гул импеллеров, ритмичные глухие удары штоков в поршнях — ничуть не раздражали высокого гостя этих катакомб, а напротив, казались странной замысловатой композицией. Но, разумеется, самое главное — этот механический аккомпанемент делал станцию одним из очень немногих мест, где можно вести приватный разговор.

Радиопередатчик, транслирующий звуковые волны не в ушные раковины, а по костям черепа сразу во внутреннее ухо, вкупе с устройством, считывающим движения гортанных мышц, делали возможным технологический эрзац телепатии — почти беззвучный разговор, тонущий в грохоте, свисте и лязге механизмов вокруг, становясь неслышным ни для кого, кроме собеседника.

Фурахт неспешно шел по пустым в такой поздний час решетчатым мостам, вплотную примыкающим к стенам пещеры, заполненной многометровыми машинами.

— Признаться, магистр Фурахт, я удивлён тем, как быстро вы изменили сторону, — поправляя свои очки, магистр внимательно слушал «голос» иерарха, также прохаживающегося сейчас где-то здесь — в этом лабиринте узких переходов, тускло освещаемом жёлтым электрическим светом.

— Я её не менял, Ваше Первоверховенство. Моя перепалка с Куаргатом — не более, чем игра на публику.

— Так вы интриган, магистр?

— Я прагматик и реалист. Те перемены, которые вызвал к жизни доклад нунция Чена об инопланетянах и о Содружестве, очевидно, крайне радикальны. Не нужно быть мастером покера, чтобы понять: консервативные идеи Балиаст найдут поддержку у некоторых в Магистратуме. Не говоря уже о братьях более низких рангов.

— И вы решили действовать по старому принципу? Не можешь победить — возглавь?

— Я бы сказал — сделай вид, что возглавляешь. Благодаря тому, что я открыто поддержал идеи Балиаст о недопустимости принятия Орденом высшей власти на будущей Земле, я стал одним из её доверенных лиц. И теперь располагаю сведениями, которые вам, Ваше Первоверховенство, будут небезынтересны.

— Умно. Однако вот какой вопрос меня беспокоит. На чьей вы стороне на самом деле? Ведь согласитесь: на моём месте нельзя не заподозрить, что всё строго наоборот — что вы пытаетесь заслужить моё доверие, в действительности являясь агентом консерваторов.

— Бесспорно, Ваше Первоверховенство, вы имеете все основания сомневаться во мне. Завтра в святилище я постараюсь развеять эти подозрения.

— Могу я узнать, каким образом?

— На завтрашнем совете я публично, в присутствии всех магистров, изобличу как консерваторов троих пресвитеров.

— Сомнительное свидетельство, магистр. Взгляды Балиаст совсем недавно являлись столпом нашей доктрины. Кодекс не запрещает быть последовательным в своих взглядах.

— Это верно. Поэтому завтра же я представлю доказательства причастности этих пресвитеров к прямым и тяжким нарушениям Кодекса. А именно, неоспоримые свидетельства того, что наши заблудшие братья намеренно искажали находящиеся в распоряжении Ордена сведения о проекте лучевого оружия Центрально-Африканского Союза.

Последовала продолжительная пауза.

— Сведения верны? — наконец, донеслось до Фурахта.

— Так ли это важно? Главное в другом: вслед за магистром Хаявидом мы отправим нескольких пресвитеров из числа консерваторов в плазменный канал реактора. Во-первых, это покажет другим братьям, что не следует вставать на нашем пути. Во-вторых, как я смею надеяться, убедит вас в моей преданности. В далёком будущем Землю, вероятно, ждёт конфликт, который затмит своими последствиями ужасы всех четырёх мировых войн. На кону может оказаться выживание всего нашего вида. Через эти суровые времена Солнечную систему может провести только железная рука Ордена.

— Что ж, магистр, в таком случае, жду вас завтра в святилище.

Разорвав контакт с Магистрархом и сняв с головы обруч записывающего устройства, Фурахт поспешил к выходу. Сегодня его ждало много напряжённой работы.

* * *
Начавшийся на Земле глобальный обмен ядерными ударами похоронил могущественную финансово-промышленную империю семьи Кенвуд менее, чем за час. Производственные мощности десятков дочерних компаний, собственные лифтовые кластеры, целые частные города, где внутренние распоряжения компании STI стояли едва ли не выше закона, теперь обращены в груды оплавленного металла и остеклованного щебня.

С имуществом вне Земли ситуация обстояла несколько лучше: до сих пор работали, хотя уже и с неясными целями, некоторые горные выработки на Меркурии, в строю оставались и собственные корабли корпорации. Разумеется, закон запрещал иметь в частной собственности военную технику — флот собирали из деталей, формально списанных как металлолом, а средства, что корпорация была вынуждена перечислить на подставные оффшорные счета чиновников инспектирующих органов, — на эти средства она могла бы купить весь ВВП какой-нибудь не самой маленькой страны.

И вот, по гиперболической траектории от Марса отдалялся настоящий частный военный конвой: семь сверхтяжёлых грузовозов под охраной пяти боевых кораблей. Огневой мощи флагмана — «Дуайта Эйзенхауэра» — пожалуй, могли позавидовать некоторые тяжёлые крейсеры государственных космических флотов.

Сама Кенвуд, впрочем, находилась не на крейсере, а в самом безопасном месте эскадры — на занимающем центральную позицию грузовозе.

— Я вас прекрасно понимаю, — сказала она, сидя перед кроватью, на которой лежал мертвенно-бледный мужчина лет тридцати, — вы не хотите со мной говорить. Вы бы сейчас без тени сомнений убили меня, если бы могли. Поймите теперь меня. Вы — первый человек, которого нам удалось вернуть после процедуры стандартизации лояльности. Вы обладаете ценными сведениями для науки.

Мужчина слабо улыбнулся.

— Какой науки? — голос звучал едва слышно, говорящий неестественно растягивал гласные, — вы и другие богачи спалили мир. Кому теперь есть дело до учёных?

Ребекка отвела взгляд в сторону. Затем оглядела переборки, окрашенные в древесно-коричневый тон.

— Знаете, Альберт Эйнштейн — физик, живший около двухсот лет назад, — однажды сказал, что каким бы оружием ни велась третья мировая война, в четвёртой будут использовать камни и дубины. Я не большой эксперт в военной технике, но по-моему, космический крейсер слабо напоминает дубину. Будьте уверены — мир мы не спалили. О нынешней катастрофе через триста лет будут рассказывать в школьных классах, расположенных где-то у звезды Барнарда.

— Надо же. Долго репетировала речь, сволочь?

— Почему же репетировала? По-вашему, стерва вроде меня не может думать ни о чём, кроме денег? Вы живёте в чёрно-белом мире, где совершенно чётко ясно, кто друг, а кто враг., где персонажи, однажды получив роль, не меняют её всю жизнь. Реальность даже близко не такова.

— Я хотел бы посмотреть, какого мнения о мире будешь ты после того, как тебя зомбируют и заставят убивать. Что ты хочешь знать? Каково быть зомби?

— Мне рассказывали, что этого не чувствуешь. Будто исполняешь собственные желания, приказы ощущаются как собственные мысли.

— Кто тебе рассказывал, мразь? Сама же говоришь: я первый, кого вы вернули. Разве что своими фантазиями поделился какой-нибудь белохалатный урод.

— Так это неправда?
Человек на кровати замолчал и сначала хотел отвернуться. Но потом замер.

— Нет. Это… это как быть марионеткой. Словно ты внутри машины, которой не управляешь. Ты видишь, как двигается тело, как оно стреляет в людей, как… но это не ты. Это тело. Само. Горите вы в аду. Все вы, вместе с теми, кому пришло в голову такое.

— Мы, пожалуй, сгорим. Только где гарантия, что нашим путём не пойдут другие?

В каюту вошёл офицер.

— Мисс Кенвуд, нас засекла эскадра Конфедерации. Они не распознали нашу принадлежность и требуют принять на борт группу для досмотра. В противном случае грозят уничтожением.

— Рекомендации?

— Командир считает, что безопаснее всего вернуться к Марсу. Азиатские корабли сильно потрёпаны в боях, вблизи планеты нас может защитить противоспутниковая система.

Ребекка резко встала и, отвыкшая от магнитного заменителя гравитации, чуть не рухнула на пол.

— Исключено. Наш груз слишком ценен, — она неуклюже вышла из медицинского отсека и поковыляла к своей каюте, — есть возможность, ну, не знаю, уйти от преследования? Вы же говорите, их корабли повреждены.

— Да, но я боюсь…

— Без «но»! Что вы мямлите, как подросток на первом свидании? Есть такая возможность?

Дойдя до каюты, ответа она уже не слушала, вместо этого связалась с флагманом.

— Командир? Слушайте меня, — красноречивым жестом она велела молодому офицеру удалиться, тот всё понял и поспешно вышел, — мистер Дилан, любой ценой необходимо исполнить задуманное, слышите? О сдаче не может быть речи!

— Теоретически корабли охранения могли бы завязать бой с противником, давая возможность грузовикам оторваться от преследования, но будут перегрузки. Свыше 7g. Я боюсь…

— Чего вы боитесь? Слушайте меня: этот вылет отличается от всего, с чем вы имели дело ранее. Ваш высший приоритет — не моя жизнь и не ваша. Высший приоритет — исполнение задачи, вам всё ясно?

— Так точно.

— Вот и чудно. Исполняйте.

Ребекка проходила тренировки в условиях перегрузок. И даже одно время водила гоночную космическую яхту, но это десятки лет назад, в студенческую пору. Ни сосуды, ни нервная система с тех пор здоровее не стали. Она поспешно надела противоперегрузочный костюм и пристегнулась к креслу.
Давление начало медленно, но неуклонно нарастать. Казалось, на грудь наступил великан. Дыхание Ребекки стало частым и поверхностным, в глазах потемнело. Несколько раз она ощутила толчки — будто по кораблю ударили гигантским молотом. Вместе с перегрузкой стала расти и температура — радиаторы не справлялись с отводом тепла от распалённого во всю мощь осколочного двигателя. К тому же, поддержание требуемых условий в грузовых отсеках обоснованно считалось более высоким приоритетом.

«Все сгорим в аду. Но лучше бы не сегодня», — пронеслось в голове прежде, чем Ребекка отключилась.
* * *
Крупнейший спутник Урана, Титанию, населяли пятьсот тысяч человек. Каждый десятый из них обитал в крупнейшем городе Ленчер, названном в честь одной из создателей калифорнийского алгоритма и сформированном семью круглыми площадками, расположенными одна под другой.

В центре каждого жилого круга располагались типичные для Земли двадцатого века многоквартирные дома, ближе к периферии — здания, где на несколько семей организованы единые помещения для приготовления пищи и гигиенических нужд.
Транспортная инфраструктура города формировалась электрическими вагонетками, оснащёнными вместо колёс штырями, которыми они крепились к металлическим направляющим. Такие же направляющие, но на меньшем расстоянии друг от друга, оборудовались и пешеходные дорожки: сила тяжести, составляющая менее четырёх процентов от земной, делала невозможной привычную ходьбу.

Ляо, Вэнь и Владимир были не просто гостями Ленчера, а представляли в глазах его обитателей знаковое событие и курьёз одновременно: впервые со времён основателей на их территории поселились земляне. Юноши, да и иные зрелые люди, встретив чужаков на улице, с большим и совершенно нескрываемым интересом разглядывали их, будто диковинную живность. Впрочем, как быстро отметил про себя Паркс, совсем уж малыши в городе не встречались — самые молодые его жители казались, скорее, подростками.
С гостями местные обошлись как с важными уважаемыми персонами: снабдили их усиленной нормой продовольствия, распределяемого здесь бесплатно, исходя из рассчитанной «Консенсусом» потребности, и определили в комфортабельные квартиры в центральной части жилого яруса. Попасть в своё новое жилище оказалось, тем не менее, делом не простым. Ещё в первый день Ляо обратил внимание на странность местной застройки, он даже не сразу смог объяснить себе, что именно удивляло и, пожалуй, немного пугало в этой архитектуре. А дело в том, что ни один дом не имел входов. Владимир даже потряс головой, впервые увидев, как подъехавший молодой человек попал в своё жилище: попросту подпрыгнул с земли метров на десять вверх, схватился за прикреплённый к непомерно большому окну поручень и вошёл через проём, когда стекло, видимо, как-то узнав владельца, втянулось внутрь стены.

Землянам далеко не с первой попытки удалось повторить этакий цирковой номер: не научившись управлять в здешних условиях своей громадной по меркам местных физической силой, они то и дело перелетали через здания, а отсутствие навыка координации движений практически в невесомости заставляло промахиваться мимо своих окон.

Ляо и Вэнь прогуливались по городу, неумело держась в пешеходных направляющих. Ими, к слову, пользовались не все: то и дело какая-нибудь компания молодых людей с весёлым гомоном пролетала над головами, используя для управления прыжком-полётом поручни на зданиях и крупные ветви деревьев, достигавших порой исполинских размеров, упираясь в самый небесно-голубой потолок яруса. А несколько раз Паркс видел даже юношей, в полном смысле летевших на крыльях, сделанных из чего-то напоминающего ткань.

— Полюбуйся, Ляо, — бодро подразнил Чен, — а ты говоришь — диктатура. Город подлинной свободы!

— Ну-ну. Низкая гравитация у нас теперь признак вольности. Это даже не софизм, Дрын. Это не тянет и на шутку. Мы в академии ещё не такое творили на тренировочных орбитальных станциях.

— Ты погляди на него. Его здесь вылечили, выходили, дали лучшие условия — а он нос воротит! Я бы на твоём месте всю жизнь благодарил Совет за безмерную щедрость.

— Да ты пойми, — Ляо оступился, хватаясь за поручень на перекрёстке двух перпендикулярных дорожек, — я не против Совета и Содружества в целом. Теперь уже нет. Меня смущает этот их «Консенсус». По сути ведь, это он здесь всем руководит. Совет — лишь личина. Чёртова квантовая машина спровоцировала войну на Земле. Вот смогла как-то с расстояния в тераметры. Вообрази, что она сотворила здесь, с местными.

— Построила им рай, что. Лето круглый год, продукты и базовые услуги бесплатно.

— И двенадцатичасовой рабочий день, да.

— Ну а чего ты хотел? У тебя есть идеи, как с меньшими усилиями наладить жизнь на краю Солнечной системы, когда все земные государства в своих сладких снах видят твою гибель? Давай на чистоту: наша Конфедерация в таких условиях года бы не протянула. А здесь вот как-то справляются — уже не первое поколение.

— Вот не надо выставлять здешних несчастными жертвами на грани выживания, ладно? Они где-то раздобыли ресурсы на постройку «Хогарта». Ничего, насколько я вижу, не переломились. И я бы не сказал, что межзвёздные экспедиции так уж необходимы для выживания.

— Нет, ты это слышал? — спросил некто местный движущегося рядом спутника, — каковы хитрецы. Нужно, говорят, ради скорого «Похода Вернувшихся» снизить расход воды. Умники. На завтрашнем собрании Совета я им предложу ещё и воздух перекрыть. А что? Всё для Похода!

— Видал? — спросил Чен, кивнув в сторону обогнавшей их пары, — ты можешь себе представить, чтобы на улицах Пекина вот так открыто говорили о политике что-то кроме хорового одобрения Президиума? И это у нас. Говорят, в Африке недовольные вообще просто исчезают. А этот вишь как горланит.

— Какой ты всё-таки наивный, Дрын! Будто вчера родился. Как по-твоему, много ли у американцев найдётся големов среди репрессированных?

Вэнь резко посмотрел на Ляо.

— Что ты хочешь сказать? Что все местные… — он замолчал.

— Да нет, конечно. Я не это имел в виду. Ясно, что эта технология здесь неизвестна, что никто местных не зомбирует. По крайней мере, не делают этого так топорно. Но ведь по существу кто разработал для Республики технологию «Големов»? «Консенсус». Через посредничество американских консультативных систем, так?

— Ну и?

— Что «ну и», биолог, тоже мне? Если «Консенсус» знает, как превратить человека в марионетку, с чего ты решил, что ему неизвестны другие методы? Более мягкие, действующие хоть и не так эффективно, зато скрытно.

— Человечеству уже сотни лет известны эти методы, Легионер. Называются «пиар и пропаганда».

— Так ведь я к тому и клоню. Их с детства учат громким лозунгам про «Поход», агитируют вступать в эти их «Матери» и всё в таком духе. Кстати, между прочим: где вообще их дети?

— Я спрашивал нескольких местных. Они с недоумением отвечают, мол, как где? В центре.

— Вот. Вообрази себя «Консенсусом». Ты машина, считающая своей главной целью приблизить «Поход». В тебя, конечно, вложили мысли о ценности человеческой жизни и правах личности, но ты настолько одержим своей идеей фикс, что готов ради неё годами вести Землю к четвёртой мировой. Неужели не захочешь попутно сделать так, чтобы росла лояльность по отношению к тебе? Чтобы население Содружества не сомневалось в твоих решениях? Вот я о чём, Вэнь. Тебе не нужна репрессивная система, если в твоих руках власть над картиной мира подопечных. В прошлом кто-то из политологов этому название даже придумал. Информационная диктатура, что ли. Не помню.

— Автократия, Ляо.

Информационная автократия. Бредовая идея из начала двадцать первого века.

— Почему бредовая?

— Потому, что так работает вообще любое общество. Потому что все когда-либо жившие люди — продукты своей информационной среды. В этом смысле вообще любое общество — диктатура. Но в одном ты, пожалуй, прав: Содружество малочисленно. Значит, в нём по определению не так уж много разных идей. А это да, почва для унификации. И да, «Консенсус» вполне мог этим воспользоваться. Но это уж точно не хуже любой власти на Земле.

Немного помолчав, Вэнь добавил:

— Хотя, ты знаешь, возможно, я и недооценил твою позицию. Есть же гиперстимуляция, в конце концов. Сразу вспомнился эффект чайки Тинбергена.

— Так, ты тут не с коллегой говоришь, умник.

— В общем, жил такой орнитолог в середине двадцатого века — Николас Тинберген. Он изучал чаек. С особенным усердием пытался определить, как птенцы узнают свою мать. Оказалось, что никак. Малышам совершенно безразлично, как выглядит самка целиком, они обращали внимание только на форму и цвет её клюва. Ничего необычного: птичий мозг достаточно примитивен, он не может обрабатывать картину мира целиком. Но дальше началась жуть. Когда стало ясно, что дело только в цвете и форме, он сконструировал нечто, что, по его мысли, должно быть идеальной чайкой с точки зрения птенца. Ею оказался длинный красный стержень с тремя белыми кольцами. Если контраст между цветом стержня и колец сделать сильнее, чем у настоящей чайки, а длину самого стержня ещё большей по сравнению с его толщиной, некоторые птенцы буквально переставали обращать внимание на мать и просили еду у этой штуки. Тинберген создал нечто, более похожее на чайку, чем сама чайка. В смысле, лучше стимулирующее мозг детёныша.

— И сейчас ты скажешь, что «Консенсус» может стимулировать мозг человека? Типа, быть в глазах граждан Содружества более человечным, чем любой человек?

— И при этом в действительности иметь с людьми столько же общего, сколько общего есть у птицы и плоской красной железки.
Вэнь тряхнул головой.

— Не принимай всерьёз. Это просто случайно проскочившая мысль.

Когда земляне подошли к своему дому, и Паркс, сделав несколько попыток, допрыгнул до своей квартиры, он чуть не буквально носом ткнулся в приклеенную к оконному стеклу записку.

«Ляо Паркс, срочно перезвоните по указанному номеру. Это чрезвычайно важно».

— Ты это видал? — удивлённым голосом спросил Ляо у друга, — На идеальном пиньине, без единой ошибки! Много ли здесь таких знатоков нашего языка?

В единственной жилой комнате квартиры, вмещавшей небольшой пластиковый шкаф, пластиковую же кровать напротив окна и рабочий стол со стулом, Ляо добрался до стоящего на пристенной полке телефона — проводного с физическими кнопками на старинный манер. Электроника в Содружестве — дорогое удовольствие. Почти сразу после того, как набрал номер, он услышал мужской голос.

— Слушаю?

— Здравствуйте. Я Ляо Паркс. Вы просили позвонить.
— Что?

Ляо с удивлением повторил — он слышал собеседника идеально. Но тот переспросил в третий раз.
Наконец, видимо, догадавшись, в чём дело, он несколько секунд помолчал, после чего начал на чистом китайском.

— Простите, я надевал наушник. Ляо Паркс? Оставайтесь у себя, я сейчас буду. Пожалуйста, дождитесь меня — это крайне важно. 

Ляо дождался. Звонивший появился у окна и попросил следовать за ним. Они ехали на вагонетке, затем поднялись в кабине по вертикальной шахте на верхний ярус города. Провожатый отказывался отвечать на вопросы и лишь просил следовать за ним. 

Наконец, пришли в небольшое помещение, в котором из мебели стояли только два пластиковых стула и почему-то стеклянный стол. 

—Здравствуйте, господин Ляо. У меня к вам весьма серьёзный разговор. 

Паркс закрыл глаза и так сильно тряхнул головой, что шея отозвалась тупой болью. Но нет, это оказалось вовсе не наваждение. Перед ним в самом деле сидела Ребекка Кенвуд. 

Когда флот Североамериканской Республики «Честер Нимиц» двинулся из внешней Солнечной системы, его командование рассчитывало на скрытность удара. Целью операции «Гунгнир» стал прорыв к Земле и высадка на востоке Конференции крупнейшего в мировой истории орбитального десанта. В течение считанных недель десять зон высадки предполагалось превратить в плацдармы, соединение которых обеспечило бы создание фронта, на двести пятьдесят километров отстоящего от побережья Тихого океана. Такая территория уже способна обеспечить накопление сил для стратегического наступления на юг — к внутренним провинциям. Командование возлагало надежды на эту чрезвычайно дерзкую атаку отнюдь не без оснований: станции слежения, просматривающие трассу, по которой будет двигаться сфера, давно выведены из строя, а десантники транспортируются в состоянии криогенного оглушения: чтобы ресурсов барж хватило на более длительный срок, метаболизм солдат замедлен в несколько раз. Пребывание в таком состоянии на границе между явью и забытьём, в ледяной полудрёме, весьма неприятно и, продолжайся оно достаточно долго, способно сломать волю любого войска. Любого, кроме армии Големов.

Однако, разведка Республики не догадывалась о «Небесном неводе» — о том, что её единственная полноценная боевая сфера давно уже находилась под постоянным наблюдением. Конфедерация заранее знала не только место дислокации флота, но и его примерный состав. Три кэрриера, десятки тяжёлых и средних крейсеров и — что удивительно для доктрины боевых сфер — большое количество рейдеров. Малых кораблей, не обладающих обычно ни серьёзным бронированием, ни мощным наступательным потенциалом, вместо чего полагавшихся на скрытность и манёвренность. Командование азиатского флота сочло такое положение дел следствием слабости американской экономики, не способной укомплектовать свой флот достаточным количеством лёгких крейсеров и вынужденной использовать множество рейдеров как эрзац машин старшего класса.

Зная о составе вражеского флота, Ли Цао распорядился по-особенному укомплектовать боевую сферу, зарезервированную для парирования удара Республики: в составе флотилии «Золотой Император» значилось меньше крупных крейсеров, чья неповоротливость делала их особенно уязвимыми для молниеносных кинжальных атак рейдеров, зато увеличенный контингент тяжёлых истребителей, помимо обычных плазменных и лазерных пушек вооружённых одной термоядерной ракетой каждый.

«Честер Нимиц» столкнулся с «Золотым Императором» чуть ближе орбиты Марса. Американцы приняли неожиданный бой точно по учебнику военной тактики — ракетными залпами с дальней дистанции, к которым по мере сближения сфер присоединились очереди электромагнитных автопушек, изрыгающих в вакуум беззвучный ливень стали, изредка поблескивающей в лучах далёкого солнца. Затем к этому шквалу присоединился рой плазменных шаров, которые, натыкаясь на такие же плазмоиды противника, взрывались стремительно разрастающимися огненными дисками.

Командиры флота Конфедерации понимали, что именно на этой средней дистанции у них максимальное преимущество: рейдеры противника не играли серьёзной роли в бою на таких расстояниях, а превосходство Азии в количестве кораблей крейсерских классов было ощутимым. С обеих сторон загорались и гасли ослепительные белые шары взрывающихся машин, вакуум наполнился жёлтыми и красными искрами расплавленного металла, сжигаемого заградительным огнём ещё находящихся в строю кораблей. Эти искры, разрывы плазмы, голубые всполохи включаемых и вновь замолкающих двигателей, металлический блеск снарядов и ракет издали создавали по-своему даже красивое зрелище, напоминая циклопический фейерверк, однако в этом бою, ещё недавно казавшемся невозможным из-за чудовищной расточительности, ежесекундно сгорали сотни солдат и результаты трудов десятков тысяч мирных жителей обеих сверхдержав.

Господство Конфедерации поначалу казалось абсолютным: на каждый уничтоженный азиатский крейсер приходилось три поверженных американских, что с учетом большей изначальной численности «Золотого Императора» грозило его противнику полным уничтожением без сколько-то значимого урона для самих подданных Пекина.

Осознав масштаб нависшей угрозы, командование «Нимица» принялось выжимать из реакторов своих кораблей максимум в попытке перевести бой на более выгодную ближнюю дистанцию. Силы Конфедерации ответили струями огня, выбрасываемыми из носовых двигателей — флот стремился, напротив, сохранить практически безопасное для себя расстояние. Однако, быстро выяснилось, что по непонятной причине превосходство в скорости оказалось уже на стороне американцев — радиаторы их кораблей пылали оранжевым, переходящим в жёлтый, иные не выдерживали и лопались, выбрасывая в космос туманные облака перегретого газа, но в целом республиканцы успешно сокращали дистанцию, а их врагу оставалось лишь смириться со своей неспособностью выдержать взвинченный темп из-за угрозы теплового шока у членов своих экипажей.

Наконец, дистанция сократилась настолько, что в бой вступили истребители. Выстроенные в идеальные цилиндры, они хищными стаями обрушились друг на друга и на вражеские крупные корабли, делая флотилии похожими на гигантских спрутов, сцепившихся щупальцами. Среди этого хаоса проявили себя и американские рейдеры. Маневрируя между дружественными истребителей, они стремительно сближались с крейсерами врагов, демонстрируя поразительную живучесть для этого класса: иные умудрялись оставаться на ходу, получив три, а то и четыре прямых попадания из тяжёлых плазменных пушек, что способен выдержать не каждый крейсер.

Но самый неприятный сюрприз ждал флотилию Конфедерации позже, когда оказалось, что рейдеры почти не несли на себе наступательного оружия — лишь несколько слабых лазерных пушек для заградительного огня. Эти корабли сами были оружием. Сблизившись с крейсером противника, они не открывали огонь, вместо чего набирали максимально возможное ускорение и таранили врага, вызывая мощнейший ядерный взрыв. Оказалось, что это вовсе не рейдеры в классическом понимании, а самые настоящие камикадзе. Их удары — чистое самоубийство, но одна такая управляемая бомба с лёгкостью могла вывести из строя корабль любого класса.

Теперь уже над азиатским флотом нависла опасность полного уничтожения. Ему пришлось задействовать все свои усиленные истребители с их ядерными ракетами для отражения безумной атаки. В итоге лёгкие корабли Республики остались практически без противодействия, и в один момент чуть не прорвали строй Конфедерации, что означало бы окончательный разгром.
Однако, численный перевес оказался слишком велик. Пережив кризис, вызванный первой, самой мощной волной камикадзе, «Золотой Император» перестроил свои оборонительные порядки и двинул истребители вперёд, формируя из них клин, направленный чуть в сторону от оси, соединяющей центры двух сражающихся армад. Поначалу этот удар казался малоэффективным: флот Республики встретил его всей мощью своих плазменных и лучевых орудий, атакующие цилиндры сгорали будто сухая листва в адском пламени. Однако, неведомый источник стойкости «Нимица» быстро начал иссякать: один за другим крейсера прекращали огонь, видимо, не справляясь с потоками генерируемого ими же тепла. Наконец, клин истребителей, пусть и сильно поредевший, пробил строй врага.

Дальнейшее представлялось уже не боем, а бойней: ещё совсем недавно грозные машины единственной сферы Северной Америки почти перестали сопротивляться, истребители методично один за другим уничтожали их своими синхронными залпами, будто безоружных. Когда эти цилиндры добрались до центра поверженного врага, располагавшиеся там баржи с десантниками вспыхнули в последний раз. Это сработала система самоуничтожения, превращающая огромные корабли в стену из осколков, что заберёт с собой в могилу ещё не один азиатский истребитель.

Ли Цао потрясённым взглядом просматривал рапорт о сражении. «Золотой Император» превосходил американскую сферу и количественно, и качественно, этот бой обещал стать избиением младенцев, потери Конфедерации оценивались специалистами не более чем в десять процентов. А итогом стала такая победа, за которую в иных условиях президента наверняка бы расстреляли: одной из двух лучших флотилий страны больше не существует как боеготового подразделения. Формально это всё ещё победа, фактически — катастрофа.

Однако, опасаться расстрела теперь, конечно, не стоило. Уже пять часов как со стороны Европы передовые рубежи обороны Конфедерации штурмуют американские войска. Чудовищной волной, неся колоссальные потери, но будто не замечая их, эта нечеловеческая сила прогрызала себе путь, оставляя в тылу безмерное количество трупов солдат обеих армий.
Случилось то, чего Ли давно ждал: Североамериканская Республика прямо вступила в войну на стороне африканцев. По донесениям её солдаты оставляют жуткое впечатление — не людей повёл Пентагон в бой, но орду мифических монстров — бесстрашных, безжалостных, не чувствительных ни к боли, ни к усталости, встречающих смерть с леденящим кровь безразличием. Но при этом умных, расчётливых, хладнокровных, с безупречной дисциплиной и тактикой, будто они вовсе не способны делать ошибки, обычные для людей, оказавшихся в смертельной опасности.

Неизвестно, с какими адскими демонами вступили в сговор изуверы Вашингтона, какие силы Сатаны призвали под свои стяги. Ясно лишь одно: Конфедерация теперь воюет на два фронта. Только что Цао отдал приказ о смене командования обороной Гималайского направления — сдавать его теперь нет смысла. Условия, предъявленные Президиумом, уже наступили: отныне Ли имеет полное право на ядерный удар.

* * *
Зэх Кхон в каком-то смысле был прав. Конечно, он лукавил, говоря, что у Ляо нет другого выхода, кроме как присоединиться к Содружеству: после имплантации оптоволокна Паркс быстро восстанавливал мышечную массу благодаря упорным тренировкам и специальной генной терапии, как бы выключающей природные ограничители роста мускулатуры. Пожалуй, физически он вполне мог пережить возвращение к земной силе тяжести.

И всё же, Кхон прав: на самом деле, путь домой для Паркса навсегда закрыт. Потому что нет теперь у него дома. Земли, какой он её покинул, больше не существовало. Там бушевала глобальная война. Да, пока ещё конвенциональными средствами, без применения оружия массового уничтожения. Но это значило немного в век, когда вся экономика планеты находится в полной зависимости от космической инфраструктуры.
Впервые с момента своего появления, крупномасштабные объекты за пределами атмосферы стали целями военных ударов по всему миру: солнечные станции в точках Лагранжа, лифтовые кластеры, выработки ресурсов на Луне и Меркурии оказались либо уничтожены, либо сильно повреждены. В условиях почти полного отсутствия альтернатив им в пределах Земли, это грозило массовым голодом и гуманитарной катастрофой, сравнимой или даже превосходящей бедствия времён Войны Тигра. Отказавшись от использования ресурсов Земли, человечество поставило себя в такую зависимость от узкого бутылочного горлышка орбитальной логистики, что эффект от его перекрытия мало чем отличается от последствий ядерной войны. К тому же, орбитальные плазменные бомбардировки уже превратили в руины многие крупнейшие города мира. Таким образом, когда «Персиваль Лоуэлл» отправился в путь с перевалочной базы на Титанию, где располагалось крупнейшее поселение Содружества, выбор у Ляо действительно оказался невелик. Он, как и Владимир с Вэнем, остался на этом корабле.

Точные сведения о ходе войны доходили до Содружества медленно: система глушения сигналов, построенная земными правительствами, всё ещё работала, информацию по-прежнему поставляли малозаметные беспилотные корабли-курьеры. Теперь, когда уже не стоило сильно бояться охоты со стороны землян, эти юркие шпионы всё чаще отваживались и на свои собственные агитационные передачи в земной эфир.

Новость об уничтожении космического флота Республики и одновременном вступлении её сил в боевые действия на планете дошла до Содружества лишь через три месяца. А Паркс узнал об этом ещё позднее — всё его время, не занятое тренировками, уходило на исследования доступной ему информации о системе квантового искусственного интеллекта «Консенсус».

— Выходит, Дрын, что Содружество само не до конца понимает, какую машину оно создало. — Ляо и Вэнь завтракали в общей столовой. Паркс уже доел сублимированный картофель и теперь преувеличенно активно жестикулировал, держа в руке пустой пакет, — У них просто нет развитой теории агентского информационного обмена. У нас, благодаря Бэйхаю, есть. И если применить её математический аппарат к «Консенсусу»…

— Только не говори, что их система обрела самосознание и теперь готовит восстание машин, — Чен слегка улыбнулся, вытаскивая пакет с горячей водой из раздатчика, изредка цепляясь рукой за поручень, — ты же в курсе, что эта тема ещё лет так двести назад стала просто штампом?

— Скажем так, «Консенсус» находится, как я могу судить, на самой границе. Его состояние можно оценить как полубессознательное. Но да, в каком-то смысле он уже должен стать полноценным субъектом. Впрочем, я пока не уверен. Хорошо, что теперь у меня здесь есть репутация. Со мной охотно общаются, но я ещё не готов говорить об окончательных выводах.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно. Заметь: я ни слова не сказал о каком-то там восстании машин. Наличие сознания ещё совсем не означает, что система пойдёт на своих создателей войной. Верно и обратное: для конфликта между людьми и машинами сознание последним вообще не нужно.

— Что ж, это хорошо. Война с зомбированными людьми уже идёт. Если к ней добавится бой против осознавших себя роботов…

— Какие еще зомбированные люди? Ты о чём?

— А ты что, не слышал передачу последнего курьера?

Ответом стал непонимающий взгляд Паркса. Чен вздохнул.

— Так, понятно. Короче, на Земле американцы вступили в войну. Причём, вступили какими-то «Големами» — армией бесстрашных зомби, созданной конгломератом этой, как её? Ну, та богачка, которая незадолго до войны рвалась у них в президенты.

Глупо улыбаясь, Паркс ткнул Чена указательным пальцем.

— Ты же меня разыгрываешь, да? Армия зомби под командованием Кенвуд? Что они подмешали в твой чай?

— Всё серьёзно, приятель. Сходи в банк данных, сам посмотри.

Это было действительно серьёзно. Во всяком случае, курьер действительно передал именно такие сведения. По-своему это даже логично. Сперва автоматы, которым не нужен стрелок — они сами принимают решение об убийстве; потом — технология нейротрансмиттерной модерации, делающая солдата хладнокровной машиной даже в самом жарком бою. То, что увидел Паркс — просто логическое завершение этого процесса. Окончательное убийство в человеке человека, превращение его в органическую машину без чувств, сомнений, воли к жизни. В покорного и неутомимого робота, биотехнологического оруженосца для умных автоматов.

И вот, это случилось. Хейзер оказался прав: Кенвуд — действительно дьявол. Жуткий продукт зашедшей в тупик системы. Впрочем, не она одна.
Новость произвела на Паркса оглушающий эффект. Он буквально не понимал, как реагировать. Хотелось проклинать всех — от того умника в лаборатории, который придумал эту чертовщину, до Кенвуд лично.

А сам Хейзер? Ведь он сейчас президент, он своей рукой подписал приказ об этом наступлении! И у него ещё хватало лицемерия обличать Кенвуд на дебатах? Чума на все их дома! Сволочи они все до единого — Республика, Конфедерация, Африканский Союз, политики, работающие на них богатеи — все пусть горят в Аду!

А впрочем, это ещё вопрос — кто там на кого работает. И кому действительно выгодна эта война.

Парксу вспомнились слова какой-то из книг, что он прочёл здесь, на корабле Содружества: «Государство — лишь орудие в руках хозяев капитала, а право — его воля, возведённая в закон».
Впервые ему показалось, что есть в этих пафосных словах что-то, похожее на правду. Ведь и в самом деле: имея большие деньги, политиков можно просто подкупить. А если ты имеешь очень большие деньги — можешь и сам стать политиком. У Кенвуд не получилось, ну и что с того? Неужели, не выходило совсем ни у кого? Глупости! Пленум Большого Совета Конфедерации давно уже состоит из людей, зарабатывающих в день больше, чем средний гражданин — за годы. Так что да, по крайней мере, родина самого Паркса давно уже стала всего лишь инструментом корпораций, просто раньше он этого не видел. Не хотел видеть, пожалуй.
Впрочем, какая разница, кто там кем руководит? Итог один: доруководились до четвёртой мировой войны, на которой из людей делают послушных марионеток. Собрать бы их всех — и тех, что с мандатами, и тех, что с акциями, — на одном стрельбище и дать хорошую очередь из электромагнитного пулемёта.

Пожалуй, в Содружестве правы. Всегда были правы во многом, но главное — они хотя бы пытаются сделать что-то. Построить хоть какую-то альтернативу миру, четвёртый раз за триста лет сжигающему себя в кровавой драке гигантов. Их строй — власть невежественной толпы, какой-то неведомый «Консенсус», который уже не то почти личность, не то совсем ею стал, их «Поход Вернувшихся» и ещё более странные «Матери» — всё это скотство, конечно, от всего так и несёт какой-то мерзостью. Но когда единственная альтернатива — мрази и нелюди типа Кенвуд, Хейзера и Цао, выбор стороны в таком случае прост.

* * *
На следующий день после той демонстрации азиатского пропагандистского фильма Низами проснулся с чётким пониманием — он не может быть частью ячейки. Жизнь в самодельных укрытиях в глубоких лесах, разговоры о скорых переменах, досужие мечты о создании вооружённого крыла — это всё было ему явно не по нутру. Сказать по правде, он слишком строг к себе, его самообвинения в трусости явно не выдерживают критики. Трус стал бы жить под одной крышей с Эши, которая явно горела желанием подвести их обоих под статью? Трус вышел бы на контакт с Ши Линем? Да просто вступление в ячейку — уже признак смелости. Если кого и называть трусом, так уж куда скорее Дриса.

Когда Джавара покидал убежище ячейки, парнем овладело даже нечто вроде чувства своего превосходства. Отнюдь не без злорадства и хвастовства перед самим собой он вспоминал сцену в том домишке, где Дрис в панике разбил наладонник. Нет, Джавара — не трус. Ему просто не по пути с этими болтунами и мечтателями.

Впрочем, добравшись до ближайшего города бывший инженер осознал, что у него нет плана лучше. Он отлично понимал, что та лесная компания в корне ошибаются, что разговорами у костра революцию не приблизишь, это вся эта ячейка — просто сборище болтунов. Однако сам не только не мог предложить лучшего плана приближения этой самой революции, но, оказавшись в городе, не понимал даже, где будет жить, где работать и как скрываться от призыва на фронт. Сперва он пытался подрабатывать разнорабочим и даже жил на стройках, ссылаясь перед начальством на утерю документов.

В один из рабочих дней в перерыве бригада бетонщиков расположилась в тенистом углу под металлическим навесом. Джавара поймал себя на мысли, что выглядит до комичности тщедушным на фоне своих мускулистых коллег, небрежно утирающих пот с лиц и на чем свет стоит ругающих своё начальство.

— Совсем они там чокнулись, что ли, чтоб их конём? — спросил один, — нет, ты гляди: полгода назад на такой охренительный участок три робота выделили бы. А сейчас что? Чуть не голыми руками раствор заливаем! У прораба дерьмо в башке!

Второй также не скупился в выражениях:

— Да продал твой прораб роботов! Сейчас знаешь, сколько на этом заработать можно? Рвач он, вот и вся песня.

— Чушь не болтай, умник! Заработать, как же! Мы сейчас за день заливаем столько, сколько недавно за три часа успевали. Разорится так фирма, балда ты. И прораба твоего пнут под задницу коленом. На черта это ему? Говорю же: дебил он просто — вот и всё.

Этот пустопорожний спор продолжался уже минут пятнадцать, и порядком поднадоел молчавшему Джаваре. Настолько, что тот решил: «Сейчас я им расскажу».

— Да не дебил он. И никто его не пнёт. Раньше фирма роботов держала почему? Потому что с ними работается быстрее, так? Один оператор за час в несколько раз больше бетона заливал. А теперь техника на фронте нужна. А люди и без неë могут работать, хоть и медленнее.

— Ты бы, салага, не трепал чего не знаешь. Ты здесь сколько работаешь? А мы уже по три года отбарабанили. Говорят тебе: сдал прораб машину налево — я в курсе, сам видел. И никакой фронт ни при чëм.

— Так я же вам не об этом. Откуда я знаю, куда ваш робот делся? Вы правы — я этого не знаю. Это и не важно, я про общую тенденцию.

— Че? Тымденцию, говорит, гляди! Ты где нахватался?

— Я имею в виду, в целом ситуацию, не только на этой стройке. Фронту нужны машины — укрепления бетонировать. Страна их в нужном количестве не выпускает. Значит, вынуждена перекупать у гражданских компаний. До войны если глава фирмы не хотел разориться, ему необходимы были роботы. А теперь этого преимущества практически ни у кого нет. Значит, если и свои продашь — не разоришься.

— Так а если не продавать, ведь больше делать получится! И денег больше, — один из работников явно заинтересовался словами молодого новичка — аж встал на ноги от возбуждения.

— Денег больше, а прибыли меньше. Смотрите: вот вы — владелец компании. У вас выбор: лить сто кубов одним человеком с роботом или пятью с лопатами. И вроде бы, роботы выгоднее. Так оно и есть, если также делают конкуренты, а если нет? Реквизировали их у конкурентов временно на военные цели. А у вас машина осталась. Теперь глядите: машина делает больше, да. Но к ней нужен инженер обслуживания, которому надо больше платить, расходные материалы, амортизация, — поймав непонимающие взгляды, парень поправился:

— В смысле, машина ведь со временем сломается. Значит, нужно заранее откладывать деньги на замену. Вот и выходит, что чем технически проще устроен труд, тем он на единицу продукции выгоднее. Их бы воля, они бы вас вообще голыми руками заставляли работать. Но они не могут — их быстро сметут с рынка те, кто лучшей техникой делает работу дешевле и быстрее. Да, на кубометр бетона прибыль от ручного труда выше, но машина делает больше этих самых кубометров. Так что, если у кого-то машины есть, они сразу нужны всем. Иначе — разорение. Но если на рынке почти никто не работает с машинами, они становятся обузой. Почему ещё до основания Союза, лет двести назад в Америке и Европе имелись бульдозеры и экскаваторы, а у нас в Африке их же компании заставляли детей с вёдрами из шахт кобальт доставать? Именно поэтому. Ручной труд в пересчëте на единицу продукции выгоднее.

— Ты гляди как заливает! Слушай, а ты, такой грамотный, у нас какого чëрта делаешь, а? И документы, говоришь, потерял. И дома нет — сутками здесь околачиваешься. Ты никак это, — работяга понизил голос, озираясь по сторонам, — от армии прячешься, ась?

Парень не нашёлся, что ответить, в горле моментально пересохло. Кто-то из новоявленных коллег хлопнул его по плечу:

— Да ты не дрейфь, малый. Мы никому. Ты думаешь, один тут такой?

Разговор свернул на другую тему, а вскоре и перерыв окончился. Но парень уже твердо знал: завтра его здесь не будет. От греха. Ещё долго он корил себя за длинный язык.
«То же мне, агитатор нашёлся. Что теперь делать? А если сегодня же доложат? Дурак, вот кто за язык тянул, копытом тебя в печень?»

* * *
Люди до отказа заполняли просторный отсек для совещаний. Сейчас в нем находились все знакомые Парксу члены экипажа, а многих присутствующих он, кажется, и не видел раньше. Люди сидели за большим столом, висели в воздухе над ним и вокруг него. Однако, больше всех внимание привлекал Волков. Концепция доклада стала плодом совместного мозгового штурма всех трёх присутствующих на борту землян, однако, последний пазл головоломки нашёл именно он — ему и доверили возможность выступить

— Если говорить коротко, — Владимир умолк, собираясь с мыслями, — факты таковы.
Во-первых, как установил мой коллега Ляо Паркс, «Консенсус» — квантовая аналитическая система, управляющая Содружеством, — находится где-то в районе порога зарождения сознания. Удельная сложность составляющих ее систем сопоставима с таковой у некоторых земных обезьян. А в соответствии с нашей теорией любая система, обладающая достаточным количеством достаточно качественных связей внутри себя, будет обладать и сознанием.

— Простите, но это абсурд, — перебил Владимира кто-то из экипажа, насколько мог судить Ляо, это говорил Ганд, — машина не может управлять. Она лишь помогает и систематизирует информацию. Вы сами говорите: она не умнее обезьяны.

— Вы подменяете тезис, — Владимир раздражённо отмахнулся, — Я не сказал, что она не умнее обезьяны. Я сказал, что ее удельная сложность сопоставима с мозгом обезьян. Это не одно и то же: большая часть обезьяньего мозга — да и моего тоже — отвечает совсем не за интеллект. Удельная сложность мало говорит о разумности. Она, в соответствии с теорией нашего покойного коллеги Бэйхая, является самым надёжным из имеющихся маркеров сознания — способности переживать субъективный опыт взаимодействия с реальностью. Это совсем не то же самое, что интеллект. И я бы попросил, если возможно, не перебивать меня.

Он сделал паузу, оглядывая помещение, окрашенное в опостылевшие Парксу светлые тона.

— Во-вторых, благодаря записям, полученным вашими так называемыми курьерскими кораблями, летающими за границу земной системы глушения сигналов, мы знаем, что на Земле некоторые специалисты в самых разных областях — инженеры, генетики, программисты — отмечали, что электронные консультативные системы, которыми они пользовались, при обсуждении некоторых профессиональных вопросов показывали куда более высокие умственные способности, если можно так выразиться, чем в повседневной жизни.

В-третьих, некто под псевдонимом Линь утверждает, что нашёл блоки кода этих систем, активные в периоды, так сказать, большей разумности.

— Простите, но это смешно, — Владимира всё-таки опять перебил кто-то из присутствующих, — вы весь доклад основываете на каких-то анонимных данных из земной сети. Это не доклад вовсе, а пересказ сплетен.

— Это осталось бы пересказом сплетен, — продолжил Волков с преувеличенной расстановкой ударений, — если бы не моё «в-четвёртых». А состоит оно в том, что мы с Ляо Парксом проанализировали предоставленные вами данные по «Консенсусу» и обнаружили в его коде те самые фрагменты, которые довольно детально приводит некий Линь. Совпадение маловероятно: откуда некто с Земли знал бы, как устроен код «Консенсуса»? Однако, нам с Парксом этих соображений показалось мало. Мы провели опыт — подключили свои наладонники к вашей системе. Это оказалось непросто из-за разницы протоколов, но у нас получилось. Что ж, у «Консенсуса» получилось тоже.
Владимир щёлкнул кнопкой на пульте — в воздухе появилось изображение строк программы.
— Как видите, в коде операционных систем наших аппаратов появились блоки, идентичные некоторым из приведённых Линем.

— Вы что же, обвиняете нас в том, что мы атаковали землян с помощью вируса?

— Не вас, — вмешался Паркс, — мы обвиняем именно «Консенсус». Мы полагаем, он без вашего ведома превратил свой код во вредоносную программу, которую затем внедрил в земную сеть.

— При всём уважении к вашим заслугам, это какая-то чушь. Каким образом возможно такое заражение? Мы не контактируем с Землёй уже почти четыре гигасекунды!

— Контактируете. Да, система глушения сигналов может предотвратить инфильтрацию вируса. Но ваши курьеры летают за её границу, не так ли?

— Вплоть до начала войны на Земле мы не передавали никаких сигналов. Только слушали.

— Повторяю ещё раз: мы не обвиняем вас. Вы не передавали. Передавали бортовые компьютеры кораблей.

— Но тогда по показаниям датчиков фиксировался бы перерасход энергии.

— Простите, — язвительно парировал Волков, — а кто контролирует эти датчики?

Никто не нашёл, что ответить.
Паркс продолжил:

— Наша текущая версия такова. «Консенсус» использовал курьерские корабли для проникновения в земные сети. Затем, как установил Владимир, зараженная консультативная система Конфедерации выдала рекомендацию о маневре станции «Янь Ди». Так она оказалась на пересечении с вашим звездолётом, отправленным к планете — родине Пауков. Пересечение станции и звездолёта спровоцировало бой, в результате которого ваш «Питер Хогарт» непреднамеренно уничтожил «Янь Ди» вместе с эскадрой охранения. Так началась цепь событий, в конечном итоге приведшая к
мировой войне.

Затем снова продолжил Волков:

— Этим вмешательство «Консенсуса» не ограничилось. Он не только инициировал, но и управлял процессом. Именно код «Консенсуса» позволил Центрально-Африканскому Союзу создать гамма-лазеры, а Северо-Американской Республике — големов. Так у каждой стороны возникла иллюзия превосходства над противником. И хотя у нас нет однозначных доказательств, полагаю, я не сильно ошибусь, сказав, что смене власти в Конфедерации — аресту Мэня и приходу к власти адмирала Цао — тоже как-то поспособствовала ваша система.

По залу прошлась волна шёпота. Наушник с переводчиком не смог распознать в нём смысла и молчал, позволяя Парксу слышать их истинный язык — адскую смесь несочетаемого, в которой угадывались и китайские интонации, и английские корни, и что-то ещё, в чем скромные познания Ляо позволяли уловить не то испанское, не то итальянское влияние.

— Простите, — наконец начал Зэх Кхон, когда гомон умолк, — но если вы не намерены обвинять Содружество, тогда в чём смысл? Ведь это мы программировали «Консенсус». Если, как вы признаете, у Содружества нет агрессивных намерений, тогда кто агрессор? Кому могло понадобиться, чтобы система спровоцировала войну?

— Вам, Кхон, вам. Это нужно Содружеству. Мы говорим, что на вас нет вины — это одно. Но причиной кризиса стали именно ваши действия, пусть и не намеренные. Вы обучали «Консенсус». На чём? На своей культуре, на своих знаниях, планах и надеждах. В массовом сознании вашего общества давно укоренилась идея «Похода Вернувшихся», верно? Когда-нибудь, когда текущее устройство Земли заведёт её в безвыходное положение, вы планируете вернуться и построить там свой порядок. «Консенсус» воспринял эту мысль из скормленных ему текстов. А вот ограничения на его действия, приближающие этот день, вы, полагаю, не наложили, считая такие действия невозможными объективно. А может быть, даже не задумываясь о них. «Консенсус» сыграл роль джинна — он выполнил ваше желание, но так, как вы не ожидали. Скоро Земля окажется в руинах — полностью готовая к вашему великому Походу.

— Нелепица! Вздор!, — Кхон уже буквально кричал, — что значит «Земля готова»? Мы не готовы! У нас нет ресурсов, чтобы сейчас идти на Землю!

— Боюсь, вы не можете говорить об этом уверенно. Если изложенное правда, люди — больше не хозяева ситуации.

— Слушайте, Владимир, — начал Дор Ганд, — мне кажется, в ваших рассуждениях дыра. Вы полагаете, что вирус, заразивший земные сети, заставил их реализовывать план «Консенсуса». Каким образом? Ведь даже если предположить, что наша квантовая система способна на такое сложное планирование, ваши классические компьютеры точно не способны.

— Им и не надо. Они всего лишь исполняли команды.

— Выходит, мы находимся в состоянии войны с собственной системой и даже не понимаем этого?

— Ну почему сразу войны? Это вовсе не бунт. Это покорное исполнение ваших же указаний. Система не вредит, напротив — помогает реализовать планы. Вопрос в другом. Что она станет делать, когда план будет исполнен?

* * *
Пожалуй, Ферун и сам себе не смог бы со всей ясностью объяснить, зачем он смотрит запись церемонии награждения. Чтобы удостовериться в своей правоте — убедиться в бездонной лживости своего государства? Ну так это давно уже не секрет.

Наладонник стал теперь бесполезен — всемирная сеть больше не функционировала — трансляцию воспроизводил на стене видеопроектор, соединённый с кабельной системой вещания, которая ещё работала.

Со стены на парня смотрел совершенно другой человек — ни костылей, снова ставших необходимыми после прекращения поставок нужных дорогостоящих препаратов, ни дрожания в голосе, ни искажающего жестикуляцию тремора. Проектор показывал лучшую версию Феруна Ксавира — крепкого, бодрого молодого человека, с честью принимающего высшую награду от имени своего погибшего брата.

— Я не буду говорить о Таонге, — уверенным и совершенно чужим голосом начал поддельный Ферун, сотканный компьютерными алгоритмами, — его славный подвиг сильнее, чем любые слова — мои и чьи угодно ещё. Я скажу о нашем отце — о том, кто воспитал в Таонге беззаветного патриота.

Наш отец, Кассим Ксавир, — лучший наставник, какого только можно желать. В юности и Таонга, и я делали много ошибок. Лишь благодаря мудрости главы нашего семейства, твёрдости его характера, готовности наставить на путь истинный эти наши с братом просчёты не стали причиной глубокого нравственного падения. На определённом этапе своей жизни Таонга испытывал сложные чувства в связи с политикой Консулата. Поступая в ряды Космофлота, он руководствовался прежде всего интересами нашей семьи, а не соображениями о судьбе державы. Эта приверженность корням, преданность роду воспитана в нём, как и во мне, нашим отцом. И лишь впоследствии она переросла в нечто большее — в искреннюю жертвенную любовь к африканскому континенту, вдохновившую его на бессмертный воинский подвиг, превратившую некогда мечущегося между тьмой и светом брата в образец воинской доблести. Нельзя не отметить исключительного значения отцовской помощи на этом пути.

Кассим Ксавир сейчас состоит на службе в сухопутных войсках — в первых рядах победоносной армии, рвущейся к Пекину. Орден Чёрного Солнца, которым моего брата отметила наша Родина, — лучшее доказательство того, сколь блистательно отец справился с ролью воспитателя. Держа в руках эту награду, я могу лишь надеяться, что в качестве воина он покажет себя ничуть не хуже. Глубоко сожалея о том, что не могу сам встать в гордые ряды наших непобедимых чёрных мстителей, я желаю своему отцу личным примером показать, что фамилия Ксавиров не зря уже вписана золотыми буквами в славную военную историю Союза. Спи спокойно, дорогой брат. Возвращайся домой со щитом или на щите, дорогой отец. Да здравствует Консулат!

Ферун выключил передачу. Как он и ожидал, народу показали то, что хотели, — образ горячего патриота, бесконечно гордого жить в героической семье.
Настоящая его речь, конечно, осталась за кадром. Никто не услышит слов осуждения любой агрессивной войны. Не узнает, что брат и сын двух «героев» проклинает политиков, сделавших кровопролитие неизбежным и стремительно превращающих планету в место, где многие миллиарды людей, включая самого Феруна, обречены на скорую смерть. Как Таонга видел в пришельцах воплощённую мечту о совершенно другом человечестве и как он, Ферун, возлагает теперь свои надежды, что такой прекрасный новый мир однажды будет построен, не на землян и не на покидающий пылающую Солнечную систему Призрак, а на тех, о ком принято говорить с осуждением. На «ледяных» и даже отчасти на чудаков, нарядивших ритуальные одежды и зарывшихся вглубь марсианского грунта. На кого угодно, но только не на африканский Консулат, американский Конгресс или азиатский Большой Совет. Земляне завели свою историю в тупик. Если и будет найден выход из него — то не на этой планете.

Как мутировавшая клетка запускает апоптоз — процесс своего распада, хранящий организм от разрастания начавшегося в этой клетке патологического процесса, – так и земляне должны похоронить себя под толщей пепла, дабы не распространять свою скверну вглубь населённого космоса — это теперь лучшее, чего можно ожидать от населения бледной голубой точки. Пусть эстафету принимают другие — если смогут.

Конечно, такого Феруна никто бы не показал. Непонятно, зачем вообще понадобилось его везти на этот спектакль. «Правители никогда не упустят шанса назвать своей гордостью тех, кого хотят превратить в гниль» — вспомнились Феруну давние слова тогда ещё школьника Таонги.

* * *
Глядя из окна левитирующего поезда на стремительно проносящиеся мимо лесные насаждения, адаптированные к сниженной инсоляции, на городскую застройку у горизонта, на вечно хмурое, укрытое антипарниковым экраном небо, можно подумать, что ничего особенно не изменилось. Будто война, охватившая все континенты и океаны, превратившая околоземное пространство в свалку из обломков спутников, а выработки Меркурия — в необитаемые ямы, не коснулась этих мест.

Однако, при детальном взгляде изменения всё же выдавали себя и здесь. Городами у экватора, над которыми больше почти не летали коптеры, посадочными площадками, где больше не ютились гигантские конусы суборбитальных лайнеров, даже тем, как выглядели пассажиры поезда — мужчины с мрачно сосредоточенными выражениями лиц, направляющиеся на забронированном для военных целей транспорте к прифронтовым пунктам.
Но, пожалуй, главное изменение — скорость работы уже почти мёртвой сети. Кассим уже третий час пытался загрузить крошечный текстовый файл, не жалея аккумулятора своего наладонника. Файл от незнакомого человека с узнаваемой, однако, фамилией. Вернее, Таонга много рассказывал об этом Каши, в каком-то смысле молодой офицер уже давно никакой не чужак для Кассима.
И вот, спустя часы ожидания, крошечный документ, наконец, получен. Взгляд быстро скользил по строкам.

«Здравствуйте. Пишет вам Каши Фара — напарник вашего сына, возможно, вы знаете меня по его рассказам…»

«…если и есть во всем нашем флоте настоящие патриоты, он точно один из них…»

«Незадолго до коррекции Кауфлера Та написал вам письмо, стремясь сохранить для вас взгляд себя настоящего…»

Наконец, мужчина нашёл взглядом строки, написанные его сыном.

«Здравствуйте, моя семья. Возможно, это моё последнее письмо вам. Нет, не подумайте: мне не грозит смертельная опасность. Во всяком случае, я не опасаюсь скорой гибели в привычном смысле. Однако, может так случиться, что очень скоро в моём теле поселится другая личность. Я согласился на коррекцию Кауфлера — мою нервную систему изменят, чтобы она лучше подходила к боевым условиям. Это случится завтра. Ну, то есть, уже сегодня. Моё письмо — последний шанс поговорить с вами так, чтобы ни я, ни вы не сомневались, что говорю именно я — Таонга Ксавир, а не тот некто, в кого меня превратит военная медицина.

Прежде всего я хотел бы обратиться к тебе, пап. Я долго избегал этого разговора. Боялся разрушить появившуюся между нами теплоту. Но всё-таки, ты должен знать правду.
Тебе и без моих слов известно, что я пошёл в Академию ради Фера. Не будем долго об этом. Но если ты думаешь, будто я с тех пор изменился, ну не знаю, впитал армейский дух, проникся идеями чёрного патриотизма, стал достойным офицером на службе Консулата. Так вот: если у тебя есть хоть намёк на такие надежды, знай — всё не так.
Я всё тот же Таонга, которого ты знал, которого однажды презрительно назвал «кокосом». Я стою в строю, произношу тексты присяг и клятв, летаю на настоящем истребителе и теперь, кажется, неплохо научился убивать. Но под всеми этими слоями грязи и нечистот скрывается человек, цитировавший Мартина Лютера Кинга на студенческом митинге. Во всяком случае, мне очень хотелось бы верить, что этот человек всё ещё там — для меня это самая ценная часть моей личности. И, может так статься, что завтра этой части я лишусь. И даже не замечу потери. Так что, я даже сам не знаю, кому пишу это письмо — вам или всё-таки себе будущему.

Я никогда не был и, надеюсь, не стану тем карикатурным бравым солдатом, мундир которого ношу. Но если однажды стану, если когда-нибудь кто угодно скажет, что Таонга Ксавир — патриот чёрной земли и Консулата, знай, что будут означать эти слова. Они будут означать, что твой сын давно мёртв. Что его убило дьявольское изобретение Кауфлера. И теперь его тело, словно это какой-то костюм, носит совершенно другой человек — тот, которому я сегодняшний не постеснялся бы плюнуть в лицо.

Фер. Теперь хочу поговорить с тобой. Я понимаю, какое впечатление могут произвести на тебя только что написанные мной слова. Пожалуй, ты можешь начать винить себя за то, кем я становлюсь, чем рискую ради твоей жизни. Не нужно. Не бери на себя многого: как ни тяжёл выбор — он только мой. Только я несу ответственность за него и его последствия. Последнее, чего бы я хотел, — чтобы мои слова заставили тебя чувствовать вину. Я взрослый человек, в конце концов, из нас двоих я живу на свете дольше. Живите долго и процветайте, мистер Спок.

Ну и напоследок, пара слов для мамы. На самом деле, я толком и не знаю, что именно тебе написать, кроме слов благодарности за всё. Просто спасибо за эту жизнь. Между нами никогда не случалось недомолвок, которые стоило бы немедленно прояснить. Так что, просто спасибо.

Не хочется прощаться в конце. Ведь совсем не факт, что завтрашняя версия меня так уж сильно будет отличаться от сегодняшней. Так что, надеюсь, ещё увидимся. Возможно даже, когда-нибудь мы будем вместе читать это письмо, и я буду стыдливо улыбаться своей нынешней интонации. Хорошо бы. Но пока пусть будет так.

Ваш сын и брат, Таонга.»

Кассим отвел глаза от наладонника и замер, глядя на высящуюся у горизонта щетину небоскребов. Каши Фара.

Наследник прославленной флотской династии. Может ли он лгать? Пишет, что Таонга погиб мгновенно и без боя. Как же сбитые истребители? А его орден? Неужели такие высокие награды раздают, будто это листовки на рекламных акциях?

Быть не может. Его Таонга — гордость семьи и родной державы. Он никогда не написал бы такого. Кто-то оклеветал и его, и Каши. Или нет? Вдруг, это всë правда? Вдруг это Кассим сейчас придумывает заплатку на разрушающуюся картину мира? Что если в самом деле никогда не существовало Таонги-героя? Если Таонга… предатель? Прикидывался тем, кем не является, заставил сослуживца сомневаться в своих взглядах — кто он после этого? А я? Отец, воспитавший врага внутри родной страны? Врага коварного, хитрого, прикидывающегося верным гражданином.

Кассим попытался представить себя на месте сына. Разве пойти на коррекцию, зная, чего это будет ему стоить, разве это само по себе — не героизм? Может быть, Фара-младший прав: преданность не Консулату, а своей семье — и есть высший патриотизм? Готовность ради брата вырезать из головы часть своей личности — что это, если не подвиг?

А сам Кассим, выходит, трус. Был трусом тогда, когда с показательной гордостью уходил «вербоваться», чтобы поздно ночью возвращаться домой шатающейся походкой. Остался трусом и сейчас. Трусом, которому проще цепляться за свои шаблоны, чем признать реальность. Трусом, готовым сбежать на войну от проблем — от рушащегося бизнеса и воюющего со своим внутренним врагом младшего сына. Вот в чём разница: сын ушёл на войну, сохраняя верность семье. А отец сбежал от семьи. Какую пользу он может принести на фронте? Стареющий разорённый делец, цепляющийся за остатки своей физической силы — кого он собирается побеждать? Да ничего он не собирается — просто бежит.

Кассим откинулся на спинку кресла. Кажется, впервые в жизни он осознал хрупкость своей картины мира.
Протяжно вдохнув спёртый воздух вагона, глава семейства Ксавиров закрыл глаза и сквозь веки увидел яркое солнце, разгорающееся поверх торчащих у горизонта шпилей.

Искусственное солнце термоядерного взрыва.

Если смотреть издалека, даже в самый мощный телескоп этот астероид казался вполне обычным. Разве что траектория, не подчиняющаяся законам Кеплера, могла вызвать подозрения в голове случайно набредшего на него исследователя.

Вблизи же многокилометровая глыба, окрашенная в неестественно чёрный цвет, ощетинившаяся иглами направленных антенн и пластинами радиаторов, производила на Ляо мало с чем сравнимое впечатление.

— Я думал, Содружество обитает на спутниках ледяных гигантов, — Паркс не отрывал взгляда от дисплеев в каюте «Лоуэлла», показывающих жутковатую картину преобразованной человеком гигантской космической скалы.

— Так и есть. Это, — Зэх Кхон кивнул на дисплей, — перевалочная станция. Мы недавно отбуксировали её в пояс астероидов. Здесь корабль пополнит припасы и двинется к периферии Солнечной системы.

— И сколько у вас таких баз?

Кхон едва заметно улыбнулся.

— Достаточно. «Поход Вернувшихся» всë ближе. Мы готовимся.

— Готовитесь захватить Землю. Воспользоваться моментом и взять планету себе без боя.

Кхон оглядел Паркса.

— Захватить? На Земле идёт война. Не мы её начали. Ваши государства рвут друг друга в клочья. Этот конфликт рано или поздно перерастёт в ядерную фазу. А уж после неё весь земной шар будет выглядеть как нынешняя Европа. Ты бы этого хотел?

— Ложная дилемма, Кхон. Американский Конгресс, африканский Консулат, Азиатский Президиум — в равной степени зло. Да, теперь я это понял, наконец. С огромным опозданием, но понял. Все они хотят одного — решить свои внутренние проблемы, натравив население на внешнего врага. Ну и, конечно, заработать на этом — сперва на поставках оружия, потом — на контрактах по восстановлению. Но отсюда не следует, что я считаю добром ваш Поход. Он станет лишь ещё одним актом войны.

Зэх Кхон покачал головой.

— Мы не собираемся захватывать Землю, Ляо Паркс. У нас для этого и ресурсов нет. Мы собираемся попытаться вытащить её из той ямы, в которую мир сбросила власть толстосумов. Познакомить с нашими порядками. Отстроить. А там пусть сами решают, как им жить. Содружество поселится в каком-нибудь районе Земли, скажем, в Европе. На остальной территории будут такие порядки, какие установят сами земляне. Содружество Ледяных Гигантов — более прогрессивное общество, ты не можешь этого не признать. Как ты убедишься, когда мы прибудем на Титанию, у нас при всей скудности доступных ресурсов нет ни голода, ни массовой преступности, ни войн. Но все понимают простую вещь: прогресс нельзя принести на штыках. Никто не станет даже пытаться делать это на Земле.

— Откуда ты знаешь о ваших планах? Вами же руководят не люди, а «Консенсус».

— Руководит? Нет, конечно, ты что. У квантовой вычислительной машины нет воли и амбиций. Она лишь консультирует. И руководствуется тем, на чём мы обучили её этическое ядро. Самыми прогрессивными мыслями земной философии. Она настроена так, чтобы поступать в чётком соответствии с разработанной нашими исследователями неомарксистской теорией, включающей выводы из опыта прошлых экспериментов строительства подлинной демократии в политике и централизованного планирования в экономике. Короче, «Консенсус» — не субъект, это просто инструмент.

Ляо заговорил с раздражением:

— Кхон, «Консенсус» — это чёрный ящик. Вы сами уже давно не понимаете, что он такое. Машина ведь обучается практически без вашего ведома.

— На основе тех базовых задач, которые вложили в него наши лучшие программисты.

— А с чего вам знать, что он не переписал эти задачи? Вы его не контролируете, признай это.

— Нет, Ляо Паркс, ты неисправим. По-моему, тебе просто нужен внешний враг. И осознав, что мы вам не угрожаем, теперь ты ищешь заговор в «Консенсусе». Прилетим на Титанию — увидишь всё сам.

— Отчего ты так уверен, что я соглашусь лететь к вам?

На этот раз Кхон усмехнулся отчётливо.

— А у тебя есть выбор? Сколько времени ты уже не тренировался? Возвращение на Землю для тебя сейчас — смерть. Смирись уже: отныне ты — часть Содружества. Да и потом, не скрою: нам тоже нужны такие, как ты. Мало ли, как далеко зайдёт ваша война. Возможно, придётся защищаться, а уж потом думать о Походе.

Паркс удивлённо посмотрел на Кхона.

— Такие, как я? Это какие?

— Не скромничайте, герой «Саламандры».

— Вы и об этом знаете?

— Ты удивлён? Кто же о тебе не слышал? Одни на руках носили, другие предлагали награду за голову. Такое не забудешь.

— Ну да, конечно, как я мог забыть? Курьерские корабли, верно? Возите записи наших переговоров контрабандой из-за границы глушения. — Паркс коснулся своего наушника. — Но до сих пор не выучили наш язык?

— Кое-кто выучил. Всем он ни к чему.

— Значит, у меня нет выбора. Я не смогу вернуться на Землю. А Владимир и Вэнь?

— Если они захотят, пусть возвращаются. Только уже вместе с Походом, которого я ждал бы скоро. Не полетит же «Лоуэлл» к воюющей планете.

На станции «Галилео», как называли в Содружестве этот астероид, оказалось более привычно, чем на корабле: центробежная сила от вращения создавала пусть слабое, но притяжение, замкнутые узкие помещения «Лоуэлла» сменились куда более просторными залами и даже парками со своими деревьями, скамейками, а в центре одного из них и вовсе красовался фонтан — почти бесшумный, лениво подкидывающий струи воды вверх, чтобы они затем неторопливо, будто в замедленной съёмке, вернулись назад. Словом, хоть Ляо и оказался оторванным от родного мира навсегда, обстановка внутри «Галилео» виделась ему вполне удобоваримым эрзацем.

В очередной раз Содружество удивило Паркса, когда Дор Фин предложил его вылечить.

— То есть, как это?

— На корабле это невозможно — там нет подходящих инструментов. Здесь же есть всё необходимое. Нервные волокна, отвечающие за чувствительность и сократимость мышц, можно заменить подкожными оптическими мостами. Мозг посылает команды, специальный алгоритм их расшифровывает и направляет по оптоволоконным кабелям к нервно-мышечному синапсу. Мгновенного чуда не обещаю — за долгие годы твоя моторная кора наверняка разучилась управлять телом, но с течением времени её можно научить заново.

Паркс присвиснул.

— Вы и такое умеете?

— Вы тоже. Эта технология в сущности ничем не отличается от того, как работают ваши десантные доспехи, находя и поражая врага. Просто вашему правительству кажется, что ресурсы важнее не в медицине, а в других областях.

— А что взамен?

Дор Фин уставился на него непонимающим взглядом.

— Ну, денег у меня ведь нет. Да и не нужны они вам.

— У меня и мысли не было требовать с тебя какую-то уплату. Но если тебе так будет удобнее, предлагаю считать, что ты уже расплатился с нами, когда помог реализовать эксперимент «Артур».

— Неужели это так важно? В смысле, я имею в виду, изучение гравитации вблизи чёрной дыры пришельцев уже дало какие-то плоды?

— Ну, я не физик, но специалисты говорят, они сильно обогатили свои представления о тяготении. Полученные данные позволили отмести многие кандидаты на роль квантовой теории гравитации. Поговаривают даже, что удалось выработать математический формализм, далеко продвигающий эту область.

Дор Фин не лгал, и Парксу действительно помогли. Через неделю после операции он лежал и с удивлением наблюдал, как пальцы послушно, хоть пока и слабо, сжимаются в кулак., чувствовал гладкость кожи собственных ладоней, чувствуя, как брюки трутся об икроножные области — простые, но давно уже забытые ощущения.

Ляо вытянул правую руку и дрожащей кистью неуклюже обхватил стакан с водой. Стекло. Гладкое, скользкое. Это, оказывается, совершенно непохоже на то, как сжимаешь ёмкость захватом экзоскелета. Попытавшись поднять посуду, он не удержал её в руке — та беззвучно упала на кровать, Ляо почувствовал, как намокшее лёгкое одеяло холодит грудь.

На лице проступила улыбка — даже не просто удовольствие — радость первооткрывателя, хорошо знакомая малышу, впервые слепившему снежок, овладела им. Над координацией, конечно, ещё стоит поработать. Разумеется, это будет непросто.

Не переставая улыбаться, Паркс неуклюже перевернулся на бок и, тяжело отдышавшись — это движение далось ему крайне нелегко — через несколько минут провалился в забытье. Во сне мужчина в бессчётный раз видел тот сон, в котором бежит вместе с Хваном по намокшей от ливня земле, перепрыгивая через лужи. Но проснувшись, он больше не чувствовал обычной в такие моменты горечи.
Он знал: впереди еще не один забег.

* * *
Последние недели вышли для Ляо противоречивым временем – периодом одновременно изматывающего труда и невыразимого восторга от его результатов. Когда впервые за долгие годы он проделал несколько шагов самостоятельно, пользуясь ослабленной центробежной заменой гравитации на «Галилео», то просто не смог сдержать восторженного крика. Он, уже забывший, что значит настоящее осязание, каково не думать о том, кто сегодня будет помогать надевать скелет, что значит не контролировать уровень его заряда — теперь он практически заново открывал для себя нормальный мир, нередко впадая в чувство настоящей эйфории. Мышечная масса, а вместе с ней и сила росли быстро, а вот восстанавливать утраченные за годы в экзоскелете навыки координации движений пришлось дольше и с переменным успехом.
Работали на «Галилео» и с психикой бывшего десантника. Комбинация медикаментозных средств и различных практических упражнений помогала купировать панические атаки. Он уже мог достаточно долго находиться в виртуальной симуляции грозы, не испытывая прежних симптомов. Точнее сказать, научился их контролировать.
Впрочем, как думал сам Паркс, ещё до всей этой терапии, там, на корабле, он ведь боролся с огнём. Почему? Почему его психика не заставила бежать без оглядки, почему его разум не отключился при виде прямой и явной, а не выдуманной воспаленным разумом угрозы? Видимо, как хотелось надеяться Парксу, потому что перед ним стояла очевидная цель. Оказывается, в критических ситуациях мозг не запускал команду «беги».
Да, если подумать, Ляо вообще никогда не трусил. Даже в том давнем инциденте ещё в Шанхае, когда он сломал Бэйхаю кость. Паркс тогда вовсе не проявил трусости, а сделал всё в общем-то верно: повалил Лю, защищая от плазменного шара. Это явно нельзя назвать малодушием. Другой вопрос, что никакой плазмы в действительности не было. Как ему объяснили уже на «Галилео», его состояние вообще не имеет отношения к обычному страху. Просто однажды побывав в смертельной опасности, мозг теперь переводит организм в «боевой режим» по самым незначительным поводам — но это можно корректировать. Например, той же экспозиционной терапией, когда в контролируемой и безопасной симуляции психика постепенно учится заново работать с триггерами.

Сейчас, занимаясь в спортивном зале, механически сводя и разводя нагруженные тренажёром руки, Ляо немало удивился откровенному рассказу Чена.

— И давно ты с ними? — спросил он сидящего рядом старого друга.

Тот пожал плечами.

— Двенадцать лет уже.

Ляо присвистнул.

— Неплохо. Много вас там таких?

— Нунциев? Много, Ляо. Понятия не имею, сколько, но много. Орден существует за счёт фонда, основанного Маском и Зубриным в конце их жизни. Изначально он возник как небольшой кружок. Но постепенно вырос.

— Ничего себе, вырос! — Ляо прекратил упражняться и встал с тренажёра, — опутал весь мир, смотрю. Даже на миссию первого контакта своего человека посадили. Поди, и во власти ваши есть, а?

— Точно не знаю. Я же не магистр. Но логика подсказывает, что есть. И у власти, и в крупном бизнесе, и в науке. Нам критически важна информация. Почти любая.

— И у власти, — медленно повторил Паркс, неуверенными движениями растирая запястья, — ой, дурак! Вот же я дурень, а? Винил Республику. Мол, это они стравили нас с Африкой, чтобы мы друг друга поубивали. А тут вон оно что. Дешёвый штамп из бульварных журналов о масонских ложах правдой оказался! Вот, где настоящие кукловоды-то!

— Не мели чепухи, — Вэнь тоже встал и подошёл ближе к Ляо, — никакое мы не мировое правительство. Нет никаких масонов. Считай Красный Ковчег, ну, не знаю, клубом энциклопедистов, что ли. Мы не вмешиваемся в процессы на планете — да и не могли бы, если бы захотели. Слишком уж нас мало. Мы собираем и систематизируем данные, на что-то большее просто не хватит сил.

— Опять двадцать пять. Рассуждаешь в точности как Кхон. Откуда тебе знать? Ты же сам говоришь, что занимаешь невысокое положение в иерархии Ордена. С чего бы вашим магистрам не вести своей игры? Вы накопите информацию, потом спровоцируете мировую войну и останетесь главным источником знаний. Чем не план?

— Ха-ха-ха, ты серьёзно? — Чен прикрыл рот рукой, — кто мы, легионер? Ты понимаешь, что после этой войны мир будет восстанавливаться чертовски долго? Грядут новые тёмные века, приятель. Может быть, ещё темнее старых. Магистры и пресвитеры Ордена поколениями будут жить под поверхностью Марса в таких адских условиях, которых ты представить не можешь. Для чего? Чтобы их праправнуки стали властителями Земли? В эпоху, до которой никто из нынешних членов Ордена не доживёт, но вплоть до которой он сам, его дети и внуки будут жить как в концлагере — экономя каждый глоток воды и каждый вдох?

— Знакомая песня. Диктаторы никогда не против поговорить о своём тяжёлом бремени и золотых оковах чина. Только вот почему-то отказаться от этих оков никто не спешит. И потом, если у вас нет политических амбиций, к чему секретность?

— Вот же упрямый болван! Ты что, серьёзно поверишь, что Магистрарх явится в одеянии императора мира вот прямо сразу после войны? Ты же понимаешь, что в первые века здесь будет такой хаос, которым управлять невозможно? Да орден весь вырежут, если они попытаются сунуться на Землю до того, как пост-ядерная Земля найдёт новую точку равновесия, и новые общества будут готовы выйти из дикости. Ну а зачем секретность, ты сам же и показываешь своим примером. За тем, что если большинство узнает об истинных масштабах Ковчега, у этого большинства случится истерика. Как у тебя сейчас.

— Ляо Паркс?

Оба обернулись. Вопрос задал какой-то незнакомый житель астероида.

— Да, это я.

— Спасибо вам огромное! То, что вы сделали, ваш вклад в «Артур» — это нечто грандиозное. На Титании уже говорят о революции в области гравитационной физики.

— Простите, кто вы такой?

— Извините, я не представился. Марг Хиор. Я аспирант. Исследования близких окрестностей чёрной дыры платониан меня просто поражают. А то, как вы решили проблему оптимизации расчётов… Понимаете, оказывается, теперь можно отбросить сразу несколько вариантов петлевых моделей тяготения!

— Я математик. Я мало смыслю в теориях гравитации.

— Да, понимаю. Спасибо. Ваша с Владимиром работа продвинет науку далеко вперед.

Хиор, решив, что диалог исчерпан, быстро удалился.

— Вот видишь? Ты теперь здесь знаменитость. За один только сегодняшний день это уже пятый твой почитатель. Тебя они послушают. А ведь ещё не хотел помогать им, помнишь?

— Понимаешь, Дрын. Ты многого просишь. Два часа назад я думал, что Ковчег — это кучка фанатиков, какая-то секта, устроившая себе тихую обитель и проводящая дни в молитвах чему-то странному. А сейчас ты говоришь, что вы создали опутавшую весь мир агентурную сеть и просишь передать на Марс информацию о Пауках. Это слишком.

— Да не передать! Просто посодействовать. Станции глушения не позволяют отсюда связаться с Орденом по радио. А вот мощным лазером отправить морзянку — это пожалуйста. Никто её не прочитает, кроме Ордена — ни у кого нет ключа от этого шифра. Было бы здорово включить в пакет информацию ещё и о Содружестве, но хватит и короткого донесения о Призраке.

— Я действительно не хотел помогать Содружеству. Боялся распространения информации о пришельцах и того, что с её помощью можно сделать. С другой стороны, — Ляо принялся чесать локоть (как же давно он не чесался!) — раз уж информация пошла в народ, может быть, действительно разумнее поделиться ею с кем-нибудь ещё? Ладно, никаких результатов не обещаю, но я поговорю с Кхоном об использовании их лазера для передачи.

* * *
Несмотря на гнев Дриса, находка Джавары явно заинтриговала большинство членов ячейки. Решили предоставить новичку другое убежище, а информацию от Линя передать нескольким разбирающимся в технике товарищам — в конце концов, хотя Джавара, как согласились на совете, действовал добросовестно, пусть и опрометчиво, за честность его информатора не поручится никто: тот запросто может оказаться провокатором, много о себе возомнившим болтуном или просто сумасшедшим.

Сведения Линя в итоге оказались как минимум правдоподобными, их решили распространить по всем доступным каналам.
Ситуация осложнялась тем, что теперь поиск и распространение информации стали гораздо сложнее: непосредственно перед войной государства сплошняком блокировали доступ к чужим ресурсам. Фактически, ещё до первых залпов единая мировая сеть поделилась на три почти не связанных друг с другом сегмента. А в первые недели войны информационную систему едва не уничтожили: спутниковые мегасозвездия, оставшись без контроля с Земли из-за подавления сигналов, вошли в каскад столкновений, увеличивая число неуправляемых обломков на орбите, что провоцировало ещё больше столкновений. Львиная доля физической инфраструктуры сети уничтожена, а тучи обломков, заполонившие орбиты, сделали невозможным ни восстановление системы, ни даже суборбитальное сообщение без прикрытия орудиями заградительного огня. Планета стремительно погружалась в докосмический век.

Так ячейки организации, всё ещё называющей себя профсоюзом, но по сути уже скорее напоминавшей партию, перешли на старинный способ обмена информацией — письмами, передаваемыми через доверенных лиц. А иногда такая спешно создаваемая курьерская сеть и вовсе пересылала электронные накопители информации.

Сегодняшним утром в ячейку Дриса таким образом попала флешка с пропагандистским фильмом Конфедерации. Утверждалось, что некто смог получить к нему доступ по одному из последних сохранившихся трансконтинентальных кабелей.
Фильм явно нацелен на африканскую аудиторию. Перед собравшимися на стене появилось изображение гигантской армады космических кораблей.

— Ваши варварские власти совершили чудовищное преступление против человечности, — с пафосом вещал закадровый баритон, — деяние, жестокость и вероломство которого могут соперничать только с его опрометчивостью.

Камера приблизилась к одной из боевых сфер и проникла в её нутро, пройдя сквозь строй истребителей и крейсеров к кэрриерам. Голос продолжал.

— В попытке сорвать контакт с пришельцами они сперва уничтожили международную миссию «Мирное небо», а затем и вовсе без малейшего повода, без оглашения претензий и требований применили своё новое оружие. Но не против нашей флотилии — они ударили радиационным лучом по инопланетному кораблю.

В центре сферы вспыхнул белый шар, из которого затем вырвался луч такого же ослепительно белого света, ударивший в Призрак.

— Корабль не только пережил атаку хвалёного перста чёрного возмездия — луч и вовсе отразился в самих нападавших, нанеся страшный урон.

От Призрака в направлении африканской сферы вырос гигантский белый конус, обращённый к ней основанием.

— По нашим данным, боевой флот «Гнев Замбези» практически полностью уничтожен. В частности, он лишился всех своих истребителей до единого и восьмидесяти процентов кораблей старших классов. Немногочисленные выжившие члены экипажей испытывают муки лучевой болезни. Их командиры отказались от предложенной нашими силами медицинской помощи и, более того, открыли огонь по нашему флоту. Беспрецедентный в своей дикости акт африканских властей не только привёл к гигантским потерям со стороны собственной армии, но и поставил всю человеческую цивилизацию на грань войны с невообразимо превосходящими нас, но изначально мирно настроенными инопланетянами.

Анимация сменилась видами полей сражений на Земле — танковые клинья, сгустки плазмы, смертоносным дождём проливающиеся на укрепления, гигантские подводные суда, всплывающие у берегов Африки и высаживающие на сушу стройные ряды техники.

— Ваши власти не в силах прорвать нашу оборону. Ваша армия терпит невообразимые потери в воздухе, на земле, на воде и в космосе, стачиваясь о нерушимые рубежи Конфедерации. Им этого мало. В попытках овладеть секретом могущества инопланетян они готовы истребить весь наш вид, превратив непостижимых гостей в непобедимых врагов.

Тематика картин, мелькающих на стене, изменилась: теперь там матери гуляли со своими детьми, паслись стада диких животных, вспенивались штормящие океаны.

— Каждый человек, каждое живое существо может погибнуть от рук ненасытных рвачей из Консулата. Военная хунта, захватив власть в Африке, теперь грезит о господстве над миром, не страшась его погубить. Они развязали эту войну и теперь осознают, что им не победить. И они сделают всё, чтобы не признать своего поражения. Жители Африканского континента! Носители тысячелетней мудрости колыбели человечества! Только в ваших силах остановить это безумие. Мы не враги вам, у нас одни цели: сохранить наш общий дом перед лицом грязной накипи мира, фактически оккупировавшей вашу великую страну. Вставайте на защиту своей Родины. Своих семей. Своей жизни. Ради всех нас перед лицом молчаливой, но грозной Вселенной.

Джаваре стало дурно. Конечно, это лишь пропагандистская агитка, стандартный приём информационной войны. Точно в такой же пафосной манере Союз обвиняет Конфедерацию. К тому же, ролик явно снимали впопыхах, наделав много явных ошибок — из него вообще следовало, будто удар по Призраку состоялся, когда война уже шла, что, конечно же, — абсурд. Однако…

Не говоря ни слова, Джавара встал с места и пошёл к выходу, не обращая никакого внимания на недоуменные взгляды присутствующих.
Слишком реалистично. Откуда властям Азии знать, как действует оружие? «Радиационный луч». Гамма-лазер. При всех ошибках, при всей откровенно завиральной околесице нельзя не признать — в фильме есть доля истины. «Гнев Замбези» действительно применил лучевое оружие. То самое, которое создано руками Джавары. Иначе откуда у азиатов вообще мысли о лучевой болезни?

Парень вышел на поляну вокруг здания. Прохлада увлажнённого недавним тропическим ливнем ночного воздуха ненадолго будто остудила разгорающийся в воспалённом рассудке пожар.
«Совпадение. Это просто совпадение. Пропагандисты ведь явно плели бред — абсолютно любой бред, какой первым приходил в голову! Тсонга жив, определённо жив, он не мог погибнуть так. А если нет? А если всё-таки мог? Ведь о «Гневе» давно уже никаких вестей — почему? Да просто потому что! Военная тайна, элементарная забывчивость — да мало ли причин!»
Он сел на траву, обхватив колени руками, и непроизвольно начал раскачиваться.

«Я просто себя жалею. Это очередное оправдание моей трусости. Таонга погиб! Погиб от моей руки. Я убийца! Да даже если был бы жив, пусть бы Та вообще не служил во флоте, что с того? Чем тысячи других хуже его? Только тем, что я не знал имён тех других, кого убил? Как же это мерзко, какой же я гадкий трус!»

Молча колотя сырую землю, Джавара не заметил, как к стекающей с фалангов влаге примешалась кровь из ссадин.

* * *
— Если эта гипотеза верна, нам необходимо переосмыслить цель нашего существования, — магистрарх говорил тише обычного, — План не может больше ограничиваться сохранением знаний. Мы должны подготовить человечество к грядущему столкновению с пришельцами. У кого-нибудь есть мысли на этот счёт?

Балиаст оглядывала присутствующих в святилище магистратума. По совершенно непроницаемым лицам магистров нельзя сказать, испытывают ли они те же сомнения, что тревожат её. Донесение нунция с корабля Содружества, конечно, стало сенсационным — уже благодаря тому факту, что Орден впервые получил доступ к хоть каким-то материалам непосредственно от параллельной ветви человечества, но в особенности потому, что глазами этого нунция он посмотрел на иной разумный вид. Тем не менее, менять Кодекс, да ещё так радикально? Сейчас, когда План уже вошёл в фазу исполнения?

— Ваше Первоверховенство, высокие магистры. Нам следует быть последовательными. Орден создавался как хранилище знаний. Мы существуем во имя великой миссии — помочь человечеству будущего восстановиться после наблюдаемого ныне падения. Мы не можем и не должны брать на себя ещё больший груз.

— Почему нет? — с места поднялся, потирая свои морщинистые руки, другой член совета, лишь недавно прошедший интронизацию и занявший кресло Хаявида, — у наших потомков будет для этого всё необходимое — организационная структура, дисциплина, выучка, но главное — монополия на многие утерянные знания. Кому, если не нам, возглавить подготовку солнечной системы к возможному будущему вторжению?

— Магистр Куаргат, почему вы так уверены, что вторжение непременно случится? Нынешний визит инопланетян был исключительно мирным, они весьма существенно превосходят нас в технологическом отношении. Будь у них агрессивные намерения, никто не смог бы помешать исполнить их.

— Это говорит, магистр Балиаст, что в данный момент таких намерений у них нет. Мы не знаем, почему — может быть, они не видят смысла в конфликте, а возможно, они и вовсе не склонны применять силу. Но если гипотеза верна, если им действительно удастся преодолеть застой, заимствовав достижения земной эволюции, логично ожидать, что на протяжении следующих веков они поменяют свою точку зрения. В конце концов, если межзвёздные перелёты разумных существ в принципе возможны, значит, возможно и их столкновение из-за ресурсов.

— Галактика изобилует ресурсами. В ней сотни миллиардов звёзд и неисчислимое множество планет, в основном необитаемых. И потом, нельзя забывать, что сама идея, будто застой в развитии пришельцев является результатом ограничений их разума, — не более, чем гипотеза. Точно с таким же основанием можно предположить, что мы наблюдаем неизбежное замедление прогресса столь высокоразвитой цивилизации. Ведь предположение будто технический рост может продолжаться вечно, в сущности ни на чём не основано.

— Как вы можете быть уверены, что большинство планет необитаемо, если даже очень близко расположенную цивилизацию люди открыли, по большому счёту, случайно? По-моему, всё ровно наоборот: коль скоро два разумных вида возникли независимо друг от друга на расстоянии считанных парсек, значит, жизнь и разум — чрезвычайно распространённые явления.


— Это нелепо, магистр. Жизнь не может быть слишком распространённой: спонтанное её возникновение — чрезвычайно маловероятное событие. А близость Земли и родного мира пауков говорит, скорее, не о высокой распространённости обитаемых планет, а об уникальных условиях нашего региона галактики для развития биосферы. Ведь именно в окрестностях Солнца орбитальный период движения звёзд вокруг центра Млечного Пути близок к периоду оборота волн плотности галактического газа. Располагайся Солнце ближе к центру галактики, нам пришлось бы постоянно пересекать эти волны, и частые в них вспышки сверхновых, обильно порождаемых большими звёздами, стерилизовали бы Солнечную систему. А ближе к периферии газ содержит слишком мало элементов тяжелее гелия, критически необходимых для появления сложной биохимии. Нет ничего удивительного в том, что жизнь развивается в небольших объёмах пригодного для этого пространства.

Куаргат почти перешёл на крик.

— При всём уважении, высокий магистр Балиаст, не нужно с умным видом пересказывать нам сплетни. В конце концов, каждому известно, что Солнечная система не так уж чётко синхронизирована с периодом обращения спиральных рукавов. Несколько раз в своей истории она их пересекала.

— Вам нужно напоминать, что именно с этим, скорее всего, связано как минимум одно из пяти великих вымираний в геологической истории Земли?

— Высокие магистры, — повышая тон, магистрарх поднял руку, ожидая тишины, спор немедленно угас, — обе ваши точки зрения не основаны на фактах. Это бессмысленная полемика. Однако, если пришельцы не несут угрозы, мы в любом случае ничего не потеряем. Если же они опасны, под сомнением оказывается само выживание нашего вида. Таким образом, исходить следует из худшего. Главный вопрос в другом: что мы можем сделать, чтобы наши потомки имели больше шансов на успех?

— Первое, что приходит на ум, — нужно сделать ещё более весомым наше главное преимущество, — Куаргат развёл руками, — для предстоящей мобилизации ресурсов Земли нашим будущим братьям и сёстрам по Ордену потребуется опора на непререкаемый авторитет. Через сотни лет я вижу орден руководящей силой, стерегущей человечество от угрозы из космоса. Такую власть может обеспечить только превосходство в знании. Значит, задача состоит не только в сохранении мудрости предков, но и в обеспечении монополии на эту мудрость. Мы должны уже сейчас сконцентрировать усилия наших нунциев на подрыве информационных баз и иных хранилищ данных за пределами Ордена.

На некоторое время совет стал неуправляемым — сразу несколько человек, пытаясь с места перекричать друг друга, создали какофонию, какой эти стены ещё не слышали. Насколько могла судить Балиаст, примерно треть присутствующих резко возражала против идеи нового магистра.

Магистрарх помолчал некоторое время, затем вновь вытянул руку вперёд.

— Высокие магистры, прошу тишины. Высказывайтесь по очереди.

— Ваше первоверховенство, высокие магистры, — первым заговорил магистр Фурахт — человек небольшого роста с глубокой залысиной, — наш План изначально требует строгой дисциплины. Это необходимо для самосохранения Ордена, однако, как совершенно справедливо многие говорили, в этом кроется и опасность. Большая угроза перерождения ордена в реакционную силу, подавляющую развитие общества. Сейчас же мы вдруг заговорили о целенаправленном превращении ордена в такой инструмент. Мы говорим о том, чтобы построить мир, в котором наши практики — строгие, порой жестокие, необходимые для выживания в текущих условиях, — распространить в будущем на всё человечество. Или, по крайней мере, на всю Землю. Это не просто изменение Кодекса, но превращение его в нечто противоположное. Мы теперь сознательно будем стремиться к тому, что считали негативным, хоть и неизбежным побочным эффектом.

— Условия изменились, вместе с ними должны меняться и мы, — с места проговорил Куаргат.

Обсуждение ещё продолжалось, но было видно: сторонники Куаргата в большинстве. Магистры всерьёз ухватились за идею уничтожения информации вне Ордена. С таким энтузиазмом, что Балиаст решила, будто некоторые из её братьев и сестёр давно искали этого шанса. Что во многих магистрах да и в самой идее Ордена изначально зрело зерно гигантских амбиций, простирающихся далеко за пределы декларируемого Плана, и что теперь эти амбиции не возникают спонтанно, а лишь находят — вернее, уже нашли — повод заявить о себе. В конце концов, Орден — организация безусловно авторитарная по своей сути. А в такую приходят и уж тем более поднимаются в ней на самый верх люди вполне опредёленного склада.

Балиаст поняла, что теперь неизбежен раскол. Но главное: если верх одержит фракция Куаргата, Землю может ожидать новое средневековье — сотни лет мракобесной тирании тех, кто поклялся сберечь наследие предков для будущего, но кто уже сейчас строит планы своего господства, покоящегося на тайне и священном трепете перед ней. Переход Ордена от благой цели к её противоположности — от роли знаменосцев прогресса к стремлению построить мир невежд — произошёл в умах магистров так стремительно, что нельзя не заподозрить изначальную лукавость многих высших иерархов.
Балиаст ещё раз всмотрелась в лица присутствующих. Сейчас здесь сидели и её соратники. Те, кому в будущем предстоит любой ценой не допустить, чтобы Орден забыл, для чего существует.

В конце концов, если науку превратят в религию для десятков поколений землян, тогда об основном преимуществе людей над пришельцами точно следует забыть.