BlackTripod

Атмосфера Марса, гораздо более слабая, чем на Земле, не способна защитить поверхность даже от мелких метеорных тел. Тонны камней ежесуточно бомбардируют красную планету, раскаляясь до видимого свечения лишь у самой поверхности.
Разведывательная программа «Инлун», проводимая оборонными структурами Восточно-Азиатской Конфедерации и названная по имени мудрейшего крылатого дракона из древних мифов, мастерски использовала эту особенность. Всем известно, что именно здесь проворачиваются самые тайные, самые тёмные дела. Марс давно уже стал тем самым диким западом, территорией без закона, в бескрайних песках которой потеряются любые секреты. Наблюдения за Марсом со спутников давало не слишком много сведений: из-за нестабильности местных орбит, расшатываемых причудливым вальсом Фобоса и Деймоса, некоторые территории были недоступны для точной спутниковой разведки. А те, что всё-таки можно просматривать, тщательно охранялись противоспутниковым оружием, применение которого на Марсе не запрещалось международным правом, как на Земле.

Так родилась программа «Инлун». Альтернативой спутникам стали аппараты, замаскированные под естественные метеоры. Они не обращались по марсианским орбитам, вместо этого на высоких скоростях вгрызались в местную атмосферу, успевая сделать десятки фотоснимков прежде, чем погибнут, столкнувшись с плотными слоями атмосферы. Дорогое удовольствие с низкой эффективностью — ведь сканировать каждый раз можно небольшой участок поверхности. Зато великолепное качество картинки и, если уж в поле зрения аппарата попадаëт что-то интересное — практически полное отсутствие защиты от подобного взора с небес. В отличие от спутника, появление разведчика-камикадзе почти невозможно предугадать, а если и отличишь его от десятков настоящих камней, скорее всего, будет уже поздно.

Программу держали в строжайшем секрете, и директор правового обеспечения американской компании, конечно, не мог знать о ней. Нунций Ордена Красного Ковчега, однако, знал.
С тех пор, как Таннер получил задание от магистра Хаявида, он собрал немало ценных сведений. Бухгалтерские проводки, перевозки незадекларированных грузов, обрывки технической документации. Всё это при определённой фантазии можно назвать доказательствами реальности программы «Голем». И всё же, Таннер сомневался. Нельзя сказать, чего было больше в этих сомнениях — здорового скептицизма прожжённого мастера закулисной игры или же наивной веры давнего соратника Кенвуд в её прежнюю чистоту. Пожалуй, сам Таннер не дал бы точного ответа. Да и потом, как он неоднократно убеждал себя, Орден не удовлетворится косвенными фактами. Нужны железные неопровержимые доказательства и как можно более подробная информация.

Первым планом по сбору сведений стала достаточно безопасная и бесхитростная комбинация. Требовалось всего лишь связаться с магистром Хаявидом и передать какому-нибудь из нунциев, законспирированных в руководстве азиатской разведки, идею о районе, который должен прощупать «Инлун». Магистр, однако, молчал. Возможно, так проявилась часть некой более хитрой и масштабной игры Ордена, а может быть, Хаявид изначально действовал по своей инициативе вопреки воли Магистратума. Последнее выглядело, пожалуй, более вероятным. И в этом случае благоразумнее бы отступить, ведь тогда он своей самодеятельностью не только ставит себя под удар, но и вредит интересам Ордена.

Однако, Таннер долгое время колебался. Здравый смысл боролся в нём с нелогичным любопытством., интересы Ордена — с личными чувствами. На кону стояла не просто репутация Кенвуд, но гораздо большее — ведь если «Голем» реален, как он, Кристофер, может доверять ей? Откуда ему знать в таком случае, чем на самом деле обернётся их «Инициатива»? Может ли благородная цель, к которой они договорились идти на заре президентства Ребекки в корпорации, уживаться с чем-то таким омерзительным, таким дьявольски бесчеловечным, как «Голем»? Давняя дружба с Кенвуд дорогого стоит. Миссия Ордена — ещё дороже. Но всё это — ничто в сравнении с судьбой Инициативы.

Убедив себя в этом и удостоверившись, что магистр Хаявид не намерен отвечать, Таннер приступил к резервному — гораздо более рискованному плану. Он свяжется с разведкой Конфедерации сам, без посредства Ковчега. Его человек выйдет на контакт с азиатскими спецслужбами и передаст данные о том, куда во время ближайшего пика метеорной активности над Марсом стоило бы направить «Инлуна».
Если подозрения Таннера оправдаются, в ближайшие дни в СМИ по всему миру взорвётся — нет, не бомба, настоящая сверхновая. Если же нет… Что ж, он напрасно рискнёт дружбой. Это меньшее из зол. Да и можно ли этот танец с улыбками на лицах и кинжалами за пазухой назвать дружбой? Возможна ли вообще дружба для людей с подобным статусом и властью?

Таннер включил проектор — на стене появилась Ребекка, сидящая в окружении журналистов в здании Пентагона.

— Таким образом, несмотря на появившиеся между нами разногласия, спровоцированные необоснованными обвинениями мистера Хейзера, плодотворное сотрудничество с оборонным ведомством Республики не может не продолжаться. Все совместные программы реализуются согласно графику в интересах охраны мира и безопасности нашего общего дома.

Конференция в Пентагоне — грамотный политический ход. Да, надо без лишней бравады признать: люди Хейзера сильно ранили Ребекку. Теперь должно случиться чудо, чтобы она смогла претендовать на президентское кресло. Но раненный зверь иногда становится лишь опаснее. Конференция — тонкий сигнал недоброжелателям: дракон жив и он по-прежнему — грозный противник. Даже не встав у руля страны, Кенвуд может сильно навредить своим врагам. Пока непонятно, кто эти враги. Информация о незадекларированной добыче на Меркурии сформирована из запросов у многих контрагентов STI. Такие данные по закону не может получить случайный человек. Таннер установил имена конгрессменов, подавших запросы. Но это совсем не означает, что именно они и есть авторы заговора. Их вполне могли использовать втёмную.
Вычисление логова настоящего врага представлялось сложным, но отнюдь не безнадёжным делом. Главный вопрос теперь в том, нужно ли это Таннеру? По-прежнему ли он уверен, что враги Ребекки — его враги? Возможно, с ними следует разобраться, не посвящая Кенвуд в тонкости.

Да, пожалуй, это будет разумнее. Но сперва нужно дождаться результатов взгляда «Инлуна»

* * *
«Персиваль Лоуэлл» зарегистрировал «шар тяжелых» — боевую сферу землян — с расстояния в целый гигаметр. И не только зарегистрировал, но и прикинул размер. И даже определил принадлежность к Конфедерации. Парксом овладело смятение. Его изначальная версия — мол, информацию Содружеству поставляют республиканцы, — трещала по швам под напором фактов: он, конечно, давно уже не военный, но прогресс не идёт с такой скоростью. Ни одна оккультационная станция наблюдения не способна на столь детальную разведку. Требуется такое разрешение телескопа, что главное зеркало необходимого размера попросту невозможно будет скрыть — солнечные блики будут видны из всей внутренней части системы. Не может быть у американцев такой техники — не от них Содружество получает информацию.

Хотя, вздор. «Лоуэлл» сейчас на орбите вокруг Юпитера. Если сфера приближается, её силуэт на фоне Солнца больше, заметить такое проще. Но не до такой же степени. Пусть от станции до флота десятки гигаметров. Всё равно, чтобы определить количество кораблей, нужно увидеть их слабый свет — считанные кванты, просачивающиеся через стыки маскировочных зеркал. Нет, этого не может быть. Нужно зеркало диаметром в сотни километров. Невозможно. Но радар?! Здесь, на корабле? Ещё менее реалистично. Он должен выяснить правду. Выведать секрет.

Должен? Кому? Конфедерации? Паркс горько усмехнулся, оглядев своё дистрофичное тело в экзоскелете. Владимир и Вэнь не прекращают тренировок, столь необходимых в невесомости. Ляо не занимался с самой катастрофы «Мирного неба». Суровый медицинский факт: на Землю он уже не вернётся. Там теперь его ждёт лишь неминуемая смерть. Он больше не гражданин Конфедерации. Единственный шанс на жизнь для бывшего десантника теперь состоит в надежде на Содружество.

Сдаться врагу? Врагу ли? Нет, это глупость. Ляо уже не считает Содружество врагом. Впрочем, другом тоже. У него теперь нет друзей, кроме Волкова и Чена. Нет врагов, кроме убийственной гравитации родного мира. Он больше не солдат, это — не его война.

Тут к висевшему в воздухе в корабельном архиве Парксу из-за спины обратился знакомый голос:

— Не помешаю?

— Нет, Кхон, прошу вас.

— Я хотел задать вопрос. Мы исследуем пауков. Но они ведь не безмозглые животные. Они тоже разумны. Почему гости не изучают также нас? В чём тогда цель их действий, по-вашему?

— А с чего вы взяли, что они нас не изучают? Потому, что мы не видим направленных на нас камер, спектрометров и дозиметров? Но мы ведь и осколочных двигателей не видели. Тем не менее, «Призрак» летает, в этом нет сомнений. Просто на ином физическом принципе.

— Вас трудно понять, ляо Паркс. Мы видим сингулярность. Это и есть их двигатель. Здесь же мы не видим ничего. Никакой техники.

Ляо приготовился отвечать, но услышал ответ знакомым голосом из-за спины.

— Возможно, мы просто не туда смотрим, — Вэнь задел плечо Паркса и полетел куда-то в сторону, продолжив неконтролируемое движение, пока его не подхватил Кхон.

— Нам ведь ничего неизвестно об их биологии. Никто из нас не видел паука, который мог бы служить эталоном нормы. Вдруг наши гости модифицированы? Зачем камеры существам, не знающим зрения? Им нужны сверхточные сонары, радиометры, бог знает, что ещё. Достаточно развитая цивилизация могла бы сделать всё это из биологических материалов. Как мы поймём, что в организме пауков — естественные, возникшие в ходе эволюции органы, а что — замаскированные под них исследовательские приборы? Мы не нашли ничего, похожего на глаза. Но глаз — это очень специфический орган, оптимизированный для восприятия узкого диапазона волн. Наши инструменты, созданные для регистрации ионизирующего излучения, например, внешне вовсе не похожи на сетчатку.

— Ты хочешь сказать, что пауки — и есть исследовательские приборы?

— А почему нет? Помнишь, впервые увидев паука, мы гадали — организм это или машина? Но разницы ведь на самом деле нет. Любой организм есть ничто иное, как белковая машина. Ты — трактор, Ляо. Работаешь не на электричестве, а на АТФ, в роли камер сгорания — митохондрии, вместо силового привода — миозин и актин. Но какая разница? Функционал тот же.

— Не убедили. Посылая зонд к нам, выгодно воспринимать свет. Пауки его не восприняли.

— Откуда тебе знать, Кхон?

— Вы сами сказали — отсутствуют реагирующие на свет белки.

— Ну, не знаю. Может, это только первое поколение. Может, они рассчитывали получить информацию и уже с опорой на неё модернизировать следующую волну органических зондов.

— Странные представления об этике у этих существ, получается, — усмехнулся Паркс, — перекроить собственных собратьев под задачи научного инструментария.

— Это у нас они странные, Ляо. Мы ещё в двадцать первом веке начали пытаться модифицировать себя. Но даже простейшие опыты по генетической иммунизации от ВИЧ вызвали скандал. Знаешь, почему? Потому что мы боимся неравенства. Все понимают, что если будет шанс сделать людей сильнее, умнее и здоровее, таким шансом воспользуются единицы избранных. Наша этика — порождение изначального несовершенства нашего общества. И даже так, ты кое-что забываешь. Слышал же о «Големе»? Чем наши опыты на Марсе лучше идеи пауков превратить себя в живые сенсоры? А вдруг их общество и их этика отличаются от наших? Не хуже и не лучше — просто другие. Потому что иначе выглядит сама социальная среда, породившая правила их жизни.

Паркс скривился.

— Слушайте, — вновь начал Вэнь, делая открытый жест в сторону Кхона, — я не настаиваю на том, что всё именно так. Просто мы и пауки — совершенно чуждые друг другу существа. На просторах галактики встретились две формы жизни, не имеющие даже общих предков. Знаете, какие причуды порождает наша земная природа? Вы, например, слышали о муравьях, захватывающих себе рабов? О существах, чьи беременные самки способны откладывать рождение детей? А знаете, что иногда неполовозрелые особи могут получить способность к размножению, что выглядит как появление нового вида? Или, например, о существовании медуз, способных запускать программу отката в младенчество и таким образом обеспечить себе теоретически бесконечную череду жизней? И это всё — земные организмы. Веточки одного дерева, имеющего общий ствол. А тут у нас — совершенные чужаки. Нам нужно смириться с тем, что знания о них изначально не могут быть объективны. Мы видим небывалое, ни на что не похожее нечто и интерпретируем в меру своей фантазии. Это что-то посредине между наукой и тестом Роршаха.

Возвращаясь после разговора в свою каюту, Паркс и Чен с удивлением заметили творящуюся вокруг суету: все летали в разные стороны, ловко направляя свой полет толчками о стены и поручни. Пару раз Ляо чуть не столкнулся со спешащими хозяевами корабля.

— Вот вы где, я вас повсюду ищу! — услышал Паркс крик Волкова впереди.

— А что случилось? Почему такой переполох?

— Сфера Конфедерации, которая летела к нам. Её больше нет.

— Как нет? — Паркс даже не успел испугаться этой новости. Казалось, это шутка.

— Как не бывало. Уничтожена за секунду.

— Кто? — только и смог сдавленно спросить Паркс.

Ответа не последовало. Волков двинулся к каюте — выяснять подробности в рубке сейчас не имело смысла.

Из окна своего винтокрылого аппарата, летевшего не очень высоко над ночными окраинами Нью-Йорка, Ребекка смотрела вниз. С такого расстояния город казался охваченным войной: зарево многочисленных пожаров, разрозненные вспышки белого света, колонны техники, преграждающие крупные улицы. Собственно, там действительно шли бои. На Республику напала могучая сила — самая мощная из всех, какие только могут угрожать государствам, и вместе с тем почти беззащитная в своём вечном сне — сила народного гнева, вечного спутника экономических потрясений.

Не без некоторого труда Кенвуд оторвала взгляд от разворачивающегося внизу боя и посмотрела на встроенный в дубовую стенку перед ней экран. Оттуда на нее смотрел кучерявый мужчина средних лет с морщинистым лбом.

— Мистер Дженкинс, простите за поздний звонок. Мне хотелось бы узнать, как продвигаются курируемые вашим управлением работы по осколочным двигателям нового поколения?

Лицо на экране сделалось недоуменным.

— Простите, мисс Кенвуд, но это очень неожиданный вопрос. Нечасто, надо признать, такими мелкими техническими подробностями интересуется сам президент компании.

— Прошу вас, не нужно углубляться в инженерные детали. Меня больше интересуют сроки пуска изделий в серию.

Дженкинс не смог подавить вырвавшийся ехидный смешок.

— Ч-что, простите? Сроки?

— Ну да. Сколько времени вам нужно для окончательной обкатки прототипа?

— Мисс президент, это совершенно бессмысленный вопрос. Знаете, что мне в подобных случаях отвечают конструкторы? Что-то типа «мистер Дженкинс, наука — это не конвейер, перерабатывающий кофе в инновации с заданным числом патентов в год». Вы поймите: мы не просто улучшаем технологию, мы совершаем, то есть, эм, пытаемся совершить принципиальный прорыв. Разница между двигателем на урановых дисках и плазменными кристаллами — это как переход от пороховых ракет к жидкостным. Это…

— Сроки, мистер Дженкинс. Хотя бы примерно. Погрешность в пятьдесят или семьдесят процентов меня вполне устроит.

— Да ни один инженер мне до сих пор не поручился, что технология вообще может быть реализована! Вы поймите: это очень амбициозная идея. Мы стремимся отказаться от твёрдых дисков из солей урана и перейти к взвеси уранового порошка в плазменной ловушке. В теории это приведёт к существенному росту КПД — ведь теперь нет протяжённых кристаллических структур, тормозящих реактивную струю осколков деления, и она — эта струя — способна развивать гораздо более высокую скорость истечения., но на практике встаёт масса нерешенных проблем — от деформации хрупких кристаллов из-за малейших толчков до баланса плотности плазмы. Мы идём туда, где не побывал ещё никто. В этих джунглях нет указателей «до цели двадцать пять километров на северо-восток».

Ребекка громко вздохнула.

— Плохой ответ. Вы новости читаете? Страна движется к анархии. За последние два месяца рухнула пятая часть банковского сектора, раскручивается спираль инфляции — и это при сокращении рабочих мест. Экономическая система пока не то чтобы рушится, но несущие балки уже трещат. Я сейчас над Нью-Йорком. Здесь национальная гвардия вынуждена устраивать полноценные штурмы баррикад. Кажется, Республика проигрывает торговую войну с Конфедерацией.

— И причём тут наши двигатели? Реактивной струей экономику не восстановишь.

— Знаете, мистер Дженкинс, в пору своей молодости я мечтала совсем о другом мире. Игралась в сопротивление, даже сама пыталась построить нечто вроде публичных партнёрств на новый лад. Один умный человек сказал мне тогда: "мы — коммерческая фирма, а не благотворительный фонд". Так вот: мы и сегодня — коммерческая фирма. На фоне кризиса наша капитализация стремительно падает. Да, фондовые рынки всюду сошли с ума, плохи отнюдь не только наши дела. И ещё раз да: пока торги заморожены, нам не стоит опасаться немедленной катастрофы. Но регуляторы не могут вечно держать биржи на паузе. Представляете, мистер Дженкинс, что будет с нашими акциями, когда работа фондовых площадок возобновится? Когда медведи решат отыграть на рынке все последние новости: сокращение штатов, банкротство ряда контрагентов, кризис неплатежей по подпискам? STI костей не соберёт.

Дженкинс не сразу ответил заикающимся голосом:

— И… И вы предлагаете п-подлог? Хотите, ч-чтобы я п-продал инвесторам несуществующее чудо? Мисс Кенвуд, понимаете ли вы сами свои слова?

— Ну что вы, никакого подлога. Я предлагаю вам в течение недели подготовить для инвесторов доклад по нашей новой технологии. И заметьте: я не требую ни слова лжи. Правда, только правда, ничего, кроме правды.

— Какая правда? — панические нотки в голосе сменились любопытством, смешанным с робкой надеждой, — правда в том, что мы не знаем, каков будет результат и будет ли он.

— Да неужели? — Ребекка широко улыбнулась в экран, — А у меня, можете ли себе вообразить, совсем другие сведения. Во-первых, за последнее время мы достигли существенного прогресса в понимании основных принципов конструкции новых двигателей. Это чистая правда — год назад мы не располагали даже прототипом. Во-вторых, мы сделали данное направление приоритетным в наших разработках. Это тоже правда. В-третьих, мы нацелены на проведение испытаний уже в следующем году. И это, прошу заметить, тоже железный факт. В-четвёртых, мы разрабатываем дорожную карту внедрения новых двигателей во вновь создаваемую транспортную инфраструктуру для решения логистических задач, связанных с нашими планами разркаботки руд на астероидах. Наконец, в-пятых, мы уверены, что ни одна другая компания в мире не сможет нас обойти. Мы лидируем в этой области и намерены сохранять такое положение дел.

— Мисс президент, но ведь это абсурд. Какое лидерство? У нас нет полноценных образцов.

— У наших конкурентов — тоже.

— А как понимать слова о предварительных испытаниях? Что мы собираемся испытывать?

— А разве ничего? Вам лучше знать. Инжекторы, соленоиды, что там ещё бывает?

— Это нелепо! Инжекторы можно тестировать хоть каждый месяц — это не приблизит нас к реализации самой технологии.

— Возможно. Но ведь я и не прошу вас утверждать в отчёте обратное. Просто скажите, что мы намерены проводить испытания.

Дженкинс протяжно вздохнул.

— Давайте откровенно. Вы же понимаете, что требуете от меня совершенно пустой болтовни?

— Я понимаю, мистер Дженкинс, что не требую лжи. Лишь прошу помочь удержать компанию от падения в бездну. И не прошу делать для этого ровным счётом ничего противозаконного. Вы получили задачу. Работайте.

Закончив разговор, Ребекка попыталась представить себе, как она выглядит в глазах Дженкинса, этого технаря до мозга костей, проникшего в ряды топ-менеджеров благодаря экстраординарным организаторским качествам, и, кажется, тяготящегося своим взлётом. Должно быть, она представляется ему этакой циничной капиталисткой, готовой идти по головам ради прибыли.

Что ж, в целом, пожалуй, так оно и есть. Не будь оно так, Кенвуд вместе с Таннером давно остались бы без работы. Но как раз сейчас её реальные мотивы выходили далеко за рамки типичной для человека такого положения алчности, традиционного желания прибыли любой ценой. Именно сейчас тот редкий случай, когда она по очень странному стечению обстоятельств вынуждена прикрывать этими целями истинные причины своего поступка.

Дебаты против Хейзера, как совершенно ясно из опросов, безнадёжно проиграны Кто-то выдал этому сукину сыну очень чувствительную информацию, и тот воспользовался моментом по максимуму. Но сейчас дело даже не в поражении в том споре и, вероятнее всего, — на выборах. Ситуация куда серьёзнее. Кто-то вскрыл перед Хейзером манипуляции Кенвуд с меркурианскими металлами и грузовозами. Это действительно страшное информационное оружие. Те силы, к которым оно попало, пока просто не осознали его истинной мощи. Впрочем, тезис о разнице между объёмами добычи металлов и поставками Ребекка могла бы легко нейтрализовать, объяснив этот факт секретными контрактами. А вот грузовозы — это совсем другое. Если общественность действительно заинтересуется, если кто-то докопается до настоящего пункта назначения этих якобы научных судов, Кенвуд ждёт такая катастрофа, по сравнению с которой меркнут и проигранные выборы, и даже угроза банкротства STI.

Настоящие адресаты пиар-кампании вокруг новых двигателей — не инвесторы. Пытливым умам нужно нарисовать убедительную картинку, будто глава STI всерьёз поверила в новые чудо-двигатели и бредит добычей руд на астероидах.
Подлог, который по её приказу будет делать Дженкинс, нужен не для спасения компании. Он нужен, чтобы сохранить нечто куда более ценное. Последний шанс.

Ребекка закрыла глаза, пытаясь нарисовать в воображении картину своего будущего триумфа. Эллипсоиды десантных барж над крупнейшими городами Республики. Предприятие сродни деянию Цезаря, что повёл легионы на Рим. Её последнее и самое страшное преступление.

А потом, если выйдет, можно будет выращивать капусту.

* * *

Программа переводчика, встроенного в наушники землян, постепенно училась и переводила речь экипажа «Лоуэлла» всë более понятно.

За прямоугольным столом, выкрашенным в привычный белый цвет, сидели восемь человек — пятеро членов команды и трое землян. Со стороны зрелище могло показаться несколько сюрреалистичным: высокие, но щуплые граждане Содружества, похожие друг на друга как близнецы, лишь поначалу могли показаться просто болезненно худощавыми людьми. У опытного же наблюдателя они вызывали эффект зловещей долины: их почти не выраженный мышечный рельеф, имеющий, тем не менее, очень струнные контуры, будто его собирали техники, не понимая, как должен выглядеть человек., округлые обводы их суставов, необычная форма черепа — всё при достаточно внимательном взгляде выдавало в хозяевах корабля не вполне людей.

Первым доклад начал один из бортовых биологов. Ляо довольно давно заметил, что по голосам хозяев корабля отличать значительно проще, чем по внешнему виду. Этот, например, имел звонкий голос, странно растянутые согласные звуки, извлекаемые им из голосовых связок, создавали эффект, чем-то похожий на заикание.

— Гистологический и цитологический осмотр образцов паучьих тканей привёл к ряду интересных результатов. Взять их скелет. Вернее, у них нет скелета в привычном смысле. Его паукам заменяет каркас из сложного полимера, твердеющего в присутствии ионов калия. Этим объясняется выдающаяся гибкость пауков: они, по-видимому, могут сознательно менять твёрдость своих костей.

— Вэнь Чен, а вы? Как ваша работа? — голос Кхона. Напротив, глухой, с преувеличенно мягкими согласными.

Вэнь чувствовал себя уже совершенно своим в этой странной компании.

— Нам с коллегами удалось определить геном и большую часть транскриптома пауков. Выводы, надо сказать, просто поразительны, — последнюю фразу Вэнь произнёс с заметным придыханием. — С одной стороны, у этих существ удивительным образом такая же организация генетического материала, что и у большинства сложных земных организмов — построенная на ДНК. Так, например, мы теперь с высокой вероятностью можем сказать, что доставленные к нам пауки — явно не одна семья. В смысле, не близкие родственники друг другу. С другой, я склонен к выводам, которые могут заставить нас в корне пересмотреть отношение к своим опытам. Понимаете, мы нашли в их ДНК большое количество протяжённых, чрезвычайно консервативных, лишённых экспрессии участков, ограниченных инвертированными повторами...

— Вэнь Чен, прошу вас: выражайтесь яснее.

Чен с недоумением посмотрел на перебившего его человека. Паркс тоже уловил странность момента: конечно, тарабарщина, на которой говорил Дрын, и впрямь напоминала иностранный язык, но неужели на борту «Лоуэлла» нет соответствующих специалистов? Впрочем, это лишь подтверждало ранее сказанное: Содружество может добиться успехов в отдельных отраслях науки, но им не сравниться с Землёй по количеству профессионалов в различных областях.

— Хорошо, попробую. Понимаете, для меня как специалиста было очень удивительно узнать, что их наследственная информация закодирована в той же молекуле, что и наша. В конце концов, даже земная жизнь использует для передачи такой информации два различных механизма — ДНК и РНК. Было бы логично ожидать, что пауки, вообще не имеющие общего предка с землянами, приспособили для этих целей что-нибудь другое. Но нет. Поразительный факт, который, однако, сильно упрощает дальнейшие исследования.

Теперь по поводу нашей гипотезы и необходимости пересмотра подхода к экспериментам. Как я уже сказал, мы нашли множество участков паучьей ДНК, не кодирующей белки. Сам по себе этот факт не так уж удивителен: человеческий геном тоже изобилует мусорными, бесполезными последовательностями, которые ни на что не влияют. Своего рода строительные леса эволюции, ставшие бесполезными миллионы лет назад и просто забытые при вводе здания в эксплуатацию. Но наша находка совсем не выглядит как леса.

Вэнь немного помолчал, очевидно, пытаясь мысленно изложить идею как можно более просто.

— Видите ли, клетки — и наши, и, судя по всему, инопланетные — не умеют строить белки, считывая инструкции непосредственно с ДНК. Им для этого нужен посредник. У человечества есть методы, позволяющие определять, сколько и каких посредников в данные момент находится в клетке. Это называется транскриптом. Зная число посредников, мы можем понять, какие участки ДНК нужны организму, а какие — просто бесполезный хлам. Хотя, сказать по правде, если некий участок ДНК клетку не интересует, это ещё не означает, что такой участок лишний, что он, как я выразился, представляет из себя забытые строительные леса. Может быть и иначе: некий участок может выполнять важную регуляторную функцию. Тогда его тоже не будут читать — он интересен другим молекулам в клетке. Как отличить одно от другого?

Внезапно со своим предложением решил выступить Паркс, мало что понимавший в генетике:

— Ну, версия на правах дилетанта. Ты ведь не зря сказал, что пауки друг другу не родня? То есть, очевидно, их ДНК сильно отличается, верно? А раз так, то мусорные последовательности тоже должны отличаться — на то они и мусорные, их стабильность не поддердивается естественным отбором.

Чен заулыбался.

— Ты меня пугаешь, друг. Ты где биологию изучал?

— Нигде. Просто генетические алгоритмы широко применяются в моей области. Кое-чего об эволюции я знаю.

— В общем, мой приятель совершенно прав: действительно, чем более важна та или иная последовательность, чем точнее она будет совпадать у дальних родственников. И вот мы как раз нашли такие последовательности. Не код, но и не хлам. Что-то третье. Более того, я уже говорил, что эти области ограничены инвертированными повторами. На Земле такое тоже встречается. Так клетка помечает места, куда следует вставить фрагмент чужой ДНК.

— Простите, Вэнь Чен, — неуверенным голосом перебил Кхон, — чужой? Но разве это не было бы глупостью? Мне кажется плохой идеей специально позволять чужакам ломать свой геном.

— В целом, вы правы. Впрочем, горизонтальный перенос генов существует и на Земле, но в основном у примитивных организмов — бактерий и архей. Это их способ обмениваться полезными признаками, своего рода общий банк знаний популяции. Но да, сложно устроенному организму такая библиотека принесёт больше вреда, чем пользы. Однако, это если предполагать, что она чужая. Здесь же всё выглядит так, будто эволюция специально предусмотрела (если такой термин вообще применим к естественному отбору) возможность вставки генов в заранее заготовленные места. Я тоже долго думал, зачем и как это может понадобиться сложному высокоразвитому организму. Наконец, придумал. Третий пол, коллеги. Эти существа производят впечатление трёхполых. В то время, как половые клетки двух организмов формируют зигоду, генетический материал третьего ( при его наличии) вставляется в готовую ДНК описанным выше способом.

— И что теперь? Что это меняет? — Ляо уже без труда узнал голос Кхона.

Чен помедлил с ответом, выстукивая барабанную дробь указательными пальцами по столу.

— С самого начала мы исходили из того, что пауки неразумны. Они в нашей модели — близкие эволюционные родственники настоящих строителей Призрака. Примерно как для нас — шимпанзе. Это может быть не так. Пауки потенциально трёхполые, но все они — а мы отобрали генетический материал у всех, а не только погибшего первого, — так вот все появились на свет от скрещивания, скорее всего, двух организмов.

— То есть, один из них — самец и самка одновременно?

— Нет. Речь совершенно о другом. Зачем вообще нужно половое размножение? Для ускорения эволюции, правда? Смешивая два набора генов, мы получаем больше разных комбинаций и, соответственно, больший шанс, что кто-нибудь из потомков окажется удачливым. Но почему бы не пойти дальше? Если смешивание генов так выгодно, почему оно происходит между двумя организмами, а не большим количеством?

— Потому, что так снижается плодовитость?

— Именно. Одного партнёра проще найти, чем двоих. Двуполость — это сложившийся на нашей планете баланс между разнообразием потомства и возможностью это потомство оставить. На Плато эволюция как-то нашла другой баланс. Существо может быть произведено на свет двумя или тремя разными предками. Если число твоих сородичей в доступе ограничено — пользуйся двуполым размножением. Если же в потенциальных партнёрах нет недостатка — мешай гены от нескольких.

— И почему это должно быть поводом к пересмотру нашей тактики исследования?

— Возможно, наши пауки — не шимпанзе. Не более глупые родственники создателей Призрака. Они — и есть его создатели. Изначально мы думали, что платониане предоставили нам своих соседей по эволюционному дереву. Но нет. Это буквально представители их же вида, просто рождённые от двух предков, а не от трёх. Этакая урезанная версия, что ли. Вся наша этика построена на признании за представителем разумного вида особого статуса. Прошу заметить: не за разумным субъектом, а именно за представителем вида. Мы наделяем любого человека особыми правами по сравнению с собакой. Даже такого, который интеллектуально ближе к собаке: убийство патологически слабоумного — всё равно убийство. Но на пауках эта логика ломается. Если бы к нам на корабль высадился десант разумных существ, берущих логарифмы и исполняющих оперы Вагнера, мы бы ни за что не решились поступать с ними, как с первым пауком. А вот с обезьянами и собаками — вполне себе именно так и поступаем всю историю науки. Но здесь мы видим существ, формально относящихся к разумному виду, однако являющихся как бы неполноценными его представителями. В этой аналогии они ближе не к шимпанзе, а к врождённо слабоумным людям. Хотя и такая параллель не вполне корректна: их отличие от строителей Призрака — это не принадлежность к другому виду, но это и не болезнь. Скорее, альтернативный путь развития. В нашей культуре и биологии просто нет ничего, что могло бы быть корректным аналогом. Но мне всё же кажется, что такие существа имеют основания претендовать на статус принадлежности к форме разума. Плоскость Рамы оказалась вовсе не плоскостью, а трёхмерным пространством.

— Если так, почему их отдали нам?

— Хороший вопрос. Ответом на него может быть открытие, сделанное Парксом и Волковым.
Ляо только приготовился принять эстафету, но его перебил голос в репродукторе.
— Обнаружена флотилия тяжёлых. От сорока до пятидесяти пяти крупных кораблей Азии. Приближается, расстояние — миллион километров.

* * *

— Признаюсь тебе, Эши, никогда раньше я не читал такой глубокой литературы, как те труды, что мне рекомендовал Таонга, — облокотившись на парапет набережной, Джавара вглядывался в горизонт, где сквозь дымку проступала громада опорных конструкций орбитального лифта, возвышающаяся над покрытым лёгкой зыбью морем, — в самом деле, предки ещё в двадцатом веке предвидели наше текущее положение дел с такой ясностью, будто лично видели последние события.

— В каком-то смысле так оно и было, — Эши поправила трепещущие на небольшом ветру волосы, — жизнь не так уж сильно меняется от простой замены паровых машин на термоядерные реакторы. Если мы действительно хотим перемен, нам следует их приближать своими действиями.

Джавара бросил на спутницу мимолетный взгляд, хмыкнул и снова будто демонстративно уставился в горизонт. Помолчав какое-то время, Эши продолжила:

— Через неделю будет первый сход нашего клуба. Десять человек из числа инженерных работников. Не поможешь в редактуре вступительного доклада?

Парень громко вдохнул солёный морской воздух, будто приготовился произнести длинную речь, но резко осёкся. Затем он всё-таки заговорил — тихо и медленно.

— Эши, не торопи события. Какой клуб? Ты разве не в курсе, что в стране запрещена любая профсоюзная деятельность без санкции представителей промышленного комитета?

— Ты опять за своё? Слушай, Джа, ты ведь только что хвалил литературу Ксавира. Как думаешь, к чему пришли бы её авторы, если бы на всё спрашивали разрешение? Так и представляю себе, — девушка вскинула голову и заговорила, намеренно картавя, — товарищи, всë отменяется — временное правительство не выдало санкцию.

— Ха-ха-ха, Эши! Ты что же, на себя роль нового вождя примеряешь? Этак нам скоро не понадобятся лифты — на орбиту можно будет взобраться по твоей короне!

Затем он заговорил более спокойно.

— Мы не на той стадии. Пока. Ещё столько всего следует изучить, подготовить, апробировать на малых масштабах.

— Так я тебе именно об этом и толкую! Начать с малого — с создания небольших общественных ячеек, клубов. Нет на мне никакой короны, я отлично понимаю нашу роль: наши дела — ещё не посев даже, мы только готовим почву для посева. Но готовить её необходимо — сейчас.

— Сперва надо привести собственные головы в порядок. Лично я намерен дальше углубляться в теорию. С позавчерашнего дня «Анти-Дюринг» читаю, к примеру. Нет ничего хуже, чем деятельное невежество, знаешь ли.

— В какую теорию? Ты же понимаешь, что пытаешься проглотить больше своего веса? Какую цель ты себе поставил? Разложить по полочкам все сотни томов литературы? Да их быстрее запретят, чем ты закончишь!

Эши развернулась и пошла вдоль парапета. Джавара побрёл вслед.

— К тому же, Джа, этот наш клуб — как раз прекрасная площадка для обкатки теоретических положений в малом масштабе. Для первого опыта совместных действий.

— Или для того, чтобы бессмысленно подставиться. Как какой-нибудь Фрам в Лейпциге.

Девушка находу обернулась назад.

— То же мне, теоретик. Ты там что, за одну ночь по пять томов читаешь, и всё в голове путается? В Лейпциге судили Димитрова, а Фрам к тому моменту уже с полгода в Норвегии жил.

—Ну вот. Я же говорю: учиться, учиться и ещё раз учиться.

Эши резко остановилась.

— Слушай, а я, кажется, поняла. Не теория тебе нужна, а повод, да? Повод ничего, в сущности, не делать. В университете ты после отчисления Таонги с головой ушёл в магнитную гидродинамику, на Марсе — в Проект, сейчас у тебя просто новая игрушка. Новый способ делать вид, что чем-то занят, не работая вообще-то ни над чем. Нет, я тебя не осуждаю. Просто хочу, чтобы ты честно признал это. Сам. Ты ушёл из Проекта, где ходил в уважаемых начальниках, теперь трудишься рядовым инженером в лифтовом кластере. И ты не хочешь наступать на эти грабли ещё раз. Не хочешь всерьёз заниматься большими делами — ведь это может угрожать твоему личному миру. Сложно не думать об этом, имея перед глазами живой пример.
Джавара стоял неподвижно и ничего не пытался ответить. Лишь уставился невидящим взглядом вперед.

— Извини, — тихо сказала Эши, — я не должна была.

— Не должна была. Но сделала. Слушай, Эши. А может, всё действительно так? Даже нет, не может — все действительно именно так. Я действительно просто трус, боящийся своей тени. Я, чёрт возьми, имею право на трусость. Не из каждого, знаешь ли, можно гвозди делать. Как знать, может, на этом мы и закончим?

— В каком смысле?

— Да вот в таком, что раз ты хочешь действия, риска, не знаю, чего ещё. В омут с головой без разведки — то я тебя буду только тормозить, тебе так не кажется?

— Ты с ума сошёл? Что это ты несёшь?

— Я просто…

— Так, стоп! Выдохни. Не то ты рискуешь сейчас ляпнуть какую-нибудь глупость, о которой потом будешь жалеть. Мне сегодня вечером править доклад — сцены сейчас ни к чему. Не хочешь участвовать — ты прав, это твоё дело. Присоединишься, когда и если будешь готов. Но ни о каком разрыве с тобой и речи быть не может. Жизнь, знаешь ли, не ограничивается политическими баталиями.

Джавара вздохнул.

— Как знаешь. Но должен предупредить: я совсем не уверен, что этот момент настанет.

Первым шагом на пути реализации плана стал подробный осмотр внешнего вида пауков. На фотографиях, полученных при малой выдержке, отчётливо просматривались гибкие цилиндрические образования, идущие от «головы» к туловищу. Наиболее разумной гипотезой казалось, что это элементы дыхательной системы скафандра. Опираясь на эту догадку, исследователи с помощью дронов изловили первого паука и просверлили его костюм с целью отбора проб атмосферы и воссоздания её в отсеке.

Через час работы, потеряв несколько машин, команда «Лоуэлла» смогла просверлить небольшое отверстие в чрезвычайно прочном материале. Ничего, похожего на газовый состав атмосферы, там не оказалось — систему трубок заполняла перекись водорода.

Более детальный осмотр паука, проведённый в отдельном боксе, дабы не мешали остальные организмы, показал, что в его костюме помимо перекиси циркулировала и другая жидкость, насыщенная сложной органикой. Эти трубки через разъёмы соединялись с телом самого паука.

Даже после снятия скафандра существо проявляло активность ещё около получаса. Этот факт, а также отсутствие в организме чего-либо похожего на лёгкие, жабры или другие системы газообмена привели к появлению среди исследователей идеи, будто пауки (а значит, если Чен прав, и создатели «Призрака») вообще не имели дыхания в привычном смысле. Земные аэробы — существа, которым для жизни нужен кислород — вынуждены потреблять его непрерывно в виде газа. Очевидно, фауна на Плато была в этом смысле похожа на земную: в её основе лежала вполне тривиальная органика, построенная из многочисленных соединений углерода, водорода и азота, хоть и не без своих особенностей. А такие соединения наиболее энергетически выгодно окисляются именно кислородом. Вот только на Плато, очевидно, это дефицитный ресурс. И эволюция приспособилась, научившись запасать кислород внутри организма в виде перекиси водорода.

Эта догадка породила другую дискуссию — о причинах гибели первого паука. Если это существо приспособлено для дыхания кислородом, атмосфера на «Лоуэлле» его убить не могла: кроме собственно кислорода в ней нет потенциально токсичных веществ. Азот химически нейтрален, а остальных газов в воздухе чрезвычайно мало. Будь это земной организм, причину гибели установили бы, обследовав труп на предмет травм. Но никому из людей не известна анатомическая норма пауков, никто попросту не знает, как на их телах выглядят травмы. После нескольких внимательных просмотров видеозаписи борьбы с пауком экипаж нашёл наиболее вероятную причину гибели. Камера с поляризационным фильтром показала струю прозрачного газа, выходящего из пробоины в шланге. Также, запись показаний приборов в боксе зафиксировала всплеск концентрации азота. Да, газообразный азот не является ни токсином, ни необходимым для жизни газом. Но он создаёт давление. По-видимому, первого убила декомпрессия. Объём бокса известен, величина, на которую выросла концентрация азота — тоже. Так удалось определить давление, поддерживаемое внутри скафандров пауков — около десяти атмосфер.

Обнаружили также, что в период между удалением скафандра и своей смертью паук создавал множество направленных звуковых волн с разными значениями интенсивности и частоты.

Поскольку на теле не обнаружено никаких органов зрения (их бы выдали светочувствительные пигменты), обилие органов, издающих звук, интерпретировали как признак чрезвычайно развитой эхолокации.

В ходе вскрытия исследователи обнаружили ворсистые трубочки, заполненные жидкостью, что делало их похожими на устройство внутреннего уха земных организмов. Наивное математическое моделирование, учитывающее параметры этих органов слуха и звуковоспроизводящих органов, показало, что такая система эхолокации способна обеспечить угловое разрешение вплоть до одной минуты дуги. Это сопоставимо со зрением здорового человека, хотя, конечно, лишь в идеальном и скорее всего — недостижимом на практике случае. Некоторые из многочисленных органов «слуха» имели ещё более высокие показатели — вплоть до десятой доли минуты. К ним подводились нити из высокоочищенного материала, обладающего превосходной электропроводностью. По всей видимости — искусственные, а не органические, нечто вроде тонких кабелей.

Из этих данных можно реконструировать условия родного мира «Призрака». И, надо сказать, они хорошо соотносились со сведениями из наблюдений астрономов Содружества.

Спутник тёмной планеты вдали от родительской звезды. Почти вся его поверхность — ледяная пустыня. Основной источник тепла предоставляют приливные силы: двигаясь по вытянутой орбите вокруг газового гиганта, планета то приближается к нему, то отдаляется. Деформируясь под действием его гравитации, она разогревается преимущественно вдоль экватора. Во-первых, это создаёт тёплые места — энергетические оазисы жизни посреди вечной тьмы и стужи. Во-вторых, провоцирует сейсмическую активность. Постоянные извержения вулканов создали вокруг планеты мощную атмосферу, чьё давление на порядок превосходит земное. Наконец, в-третьих, возникающий на границах этих оазисов перепад температур, по-видимому, важен для абиотического обогащения атмосферы чужого мира кислородом. Создаваемая в местном воздухе турбулентность должна приводить к частым грозам, куда более мощным, чем земные. Электролиз выбрасываемых вулканами водяных паров, вероятно, и является основным источником кислорода на Плато. Этот процесс намного менее эффективен, чем распространённый на Земле фотосинтез. Так кислород стал для местной биосферы ценнейшим редким ресурсом. Для высокоразвитой психической деятельности нужно много энергии. Очевидно, её не получишь путём дыхания газом со столь низким содержанием окислителя. Природа нашла выход — дала организмам способы накопления кислорода в виде активной жидкости. Благо, в геотермальных источниках вблизи вулканов перекись водорода должна быть достаточно распространена. Платониане не дышат кислородом, они его пьют.

Затем экипаж «Лоуэлла» стал тестировать систему связи между пауками. К тому моменту общепризнанной стала модель, по которой радиообмен между ними заменял привычную акустическую коммуникацию. По-видимому, разумные создатели «Призрака» предусмотрели, что состав привычной для людей атмосферы отличается от платонианской. И, следовательно, необычными для пауков будут свойства звука, распространяющегося в этой среде. Так инопланетяне пришли к идее построить систему радиоканалов.

Множество органов слуха и генерации звука на теле пауков заставляло предположить, что они каким-то образом способны поддерживать контакт сразу с несколькими партнерами. Эта гипотеза выглядела тем более обоснованной, что механика каждого «рта», равно как и «уха» оказалась уникальной. Все походило на то, что самые чувствительные «уши» пауков не просто приспособлены слышать звук, но настраивались на «речь» определённого партнёра. Причём, издаваемую конкретным «ртом» — одним или несколькими. Словом, речь шла не просто о системе коммуникации, но о сложной сети каналов, устроенных так, чтобы не мешать работе друг друга.

Первым порывом людей стала попытка сломать эту гибкую систему сигналов. Что будет, если в радиообмен, заменяющий паукам в чужой атмосфере привычную речь, вмешаться шумом интенсивных радиоимпульсов? Сеть сигналов отозвалась бурно — согласованной, сложной комбинацией перестроек частоты, интенсивности и поляризации. Выведенная из равновесия система явно пыталась найти новый баланс. И что удивительно — достаточно быстро находила. Всякий раз это выглядело похожим образом: сперва каждый паук генерировал волну со случайными параметрами. После того, как характеристики волн совпадали, радиообмен в паре использовал только эту комбинацию, но каждый партнёр продолжал генерировать случайные волны для поиска новых партнёров по контакту. Когда он их находил, вновь образованный канал начинал постепенно менять параметры, пока не синхронизируется с другой парой. Так сеть расширялась, вовлекая все новых членов, и одновременно обретала порядок, в котором каждый канал отстоял от других на фиксированную величину по всем параметрам — частоте, амплитуде, поляризации. Паркс даже усмехнулся иронии момента: существа, названные пауками за поверхностное внешнее сходство, в самом деле плели паутину — сложную и по-своему красивую сеть из радиоканалов.

Достаточно наигравшись с тестированием самоорганизующейся сети, люди с помощью дронов стали изолировать одного паука за другим в отдельный отсек, продолжая записывать информацию в радиоэфире. Обнаружилась закономерность: чем меньше было особей, тем более хаотичными и нестабильными становились связи между ними.

— Ляо, гляди, — Волков протянул коллеге наспех составленные графики и схемы, — тебе ничего это не напоминает?

Паркс с минуту разглядывал выписанные Владимиром графы, отражающие интенсивность сигналов и их эволюцию во времени.

— Волны синхронизации. А это что? Спады? Они что, специально замедляют процесс создания сети?

— Не специально. Гляди — вот волны синхронизации. А эти, — Владимир нарисовал пальцем в воздухе над экраном воображаемый круг около небольшой области, — эти, наоборот, синхронизацию разрушают. И у них, как видишь, нет единого центра.

— Паразитные сигналы, мешающие общей системе? Зачем? Это что, ошибка эволюции?

— Может быть. Но у меня иная версия. Децентрализованные сигналы, захватывающие всю сеть и мешающие ей исполнять основную задачу. На что это похоже в земной биологии?
В диалог вмешался кто-то из экипажа корабля.

— Боль. Это схоже с болью.

— Логично, — хмыкнул Паркс, — вряд ли паукам нравится, что мы с ними творим.

— Ты правда не понял? Мы ведь не лезем в мозг отдельным паукам. Боль испытывают не пауки. Мы причиняем страдания системе в целом. Глупые пауки плетут существенно более умную паутину.

Земляне на борту «Лоуэлла» неожиданно легко получили согласие экипажа на доступ к данным, которые соберёт миссия. Им не разрешили присутствовать в рубке во время контакта, однако без особых колебаний дали добро на наблюдения с помощью установленных в каюте мониторов, на которые будет транслироваться разнообразная информация. Подобное благодушие хозяев корабля по-разному расценивалось земными учёными: если Волков и Чен увидели в этом признак доброй воли, Паркс со всем свойственным себе скептицизмом безоговорочно занял другую позицию: по его мнению, подобное поведение ледяных представляет из себя всего лишь пропагандистский трюк. Ляо вся эта история виделась ничем иным как попыткой заполучить агентов влияния, этаким инструментом мягкой силы в отношении Земли в лице вернувшихся её представителей.

Сам по себе контакт, как успел убедиться Паркс в ходе «свиданий с Рамой» на борту земного корабля, представлял собой сложнейшую, практически неразрешимую проблему. Насколько позволяла судить документация на борту «Лоуэлла», учёные Содружества настроены не более оптимистично. Вместе с тем нельзя не заметить одну деталь: практически вся эта сложность проистекала из полного невежества людей относительно того, кем могут оказаться партнёры по контакту. В абсолютно нереалистичном предельном случае, когда инопланетный разумный вид ни физиологически, ни культурно не отличается от людей, первый контакт стал бы не сложнее дипломатического раута. Но чем дальше мы отходим от этого идеала, чем свободнее позволяем чувствовать себя собственной фантазии, тем безнадёжнее представляется перспектива осмысленного диалога. А поскольку прецедентов подобных переговоров в истории ещё не случалось, не существует и эмпирически обусловленных границ подобного произвольного увеличения сложности.

Осознав этот факт, экипаж принял решение действовать, исключая наиболее экзотические сценарии. Для начала запустили трансляцию последовательностей сигналов «рукопожатия»: сериями коротких радиоимпульсов, разделёнными относительно более длинными пробелами, воспроизвели универсальные числовые ряды, которые должны быть знакомы каждому, владеющему математикой, — первые сто десятичных знаков чисел пи и e, а также сотню первых чисел Фибоначчи. Через некоторое время в ответ пришла вторая сотня членов каждой из трёх последовательностей. На этом, собственно, успехи и закончились. Формально, после первого радиообмена диалог усложнялся, стороны обменивались всё более замысловатыми числовыми ребусами, но было ясно: это весьма неплодотворный путь — от абстрактных математических рядов непросто перейти к более осмысленному разговору.

Гораздо более удачно продвигались параллельно идущие попытки изучения корабля платониан. Людям самой интересной его частью представлялась, конечно, чёрная дыра, приводящая его в движение. Сперва они запустили беспилотный зонд, который должен облететь компактный объект на почтительном расстоянии и впервые передать данные непосредственно о самом корабле, скрытом за аккреционным диском. Судя по скорости корабля пришельцев, его двигатель не работал, однако, это означало лишь, что не функционирует система отражения энергии. Само излучение от дыры оставалось невообразимо мощным — каждую секунду объект высвечивал в космос энергетический эквивалент трёх килограммов вещества. Десятки мегатонн в тротиловом эквиваленте. Однако, теперь вся эта энергия рассеивалась сферически симметрично, обнуляя реактивный эффект. Радиосигналы не могли пробиться через такой мощный поток, а потому зонд, облетев «Призрак», должен передать сведения на размещённый в стороне ретранслятор, который уже поддерживал связь с человеческим кораблём.

Паркс и его спутники поразились, увидев на экране в своей каюте воплощение чужой технологии. Огромный сигарообразный объект — двадцать километров в длину и три в поперечнике — почти незаметный на фоне космоса. Можно даже подумать, будто никакого корабля по ту сторону диска нет вовсе, однако, его выдавало второе солнце, светившее точно напротив настоящей звезды и, судя по приборам, ничуть не слабее. По сути поверхность «Призрака» представляла собой зеркало, которое человеческими инструментами невозможно отличить от совершенного.

Среди множества различных тестов, которые проводились с «Призраком», выделялся один особенный. Никто из землян, оказавшихся на борту «Лоуэлла», не специализировался в области теоретической физики, однако, этот эксперимент всё равно заинтересовал их больше всего.

Чёрная дыра, любезно доставленная чужим разумом в Солнечную систему, сама по себе являлась уникальной экспериментальной машиной. Люди уже сотни лет наблюдают за сильными гравитационными полями в надежде отыскать признаки расхождения наблюдений с предсказаниями общей теории относительности, но никогда ещё человек не получал в своё распоряжение Святой Грааль гравитационной физики — предельный случай концентрации тяготения, столь могучего, что замыкает пространство в пузырь, непроницаемый даже для света.

Принцип эксперимента, названного своими создателями «Артур» в честь знаменитого английского астронома Эддингтона, очень прост, но технологическая реализация по-настоящему шокировала Паркса.

Нужно всего лишь поместить «Лоуэлл» так, чтобы дыра оказалась на замысловатой кривой с ним и Ураном, и послать сигнал в сторону ледяного гиганта. Суть эксперимента в том, чтобы энергия сигнала прошла как можно ближе к условной «поверхности» компактного источника гравитации, испытала на себе воздействие экстремального поля тяготения и по искривлённому пространству полетела бы к газовому гиганту, где сигнал намеревались принять. Это позволяет очень многое сказать о влиянии сверхмощной гравитации на пространство.

Первая колоссальная проблема — излучение «Призрака». Гигантский поток радиации, на фоне которого потеряется любой мыслимый электромагнитный сигнал. Всё равно, что светить карманным фонариком через плазменный шар ядерного взрыва. Решение оказалось таким, что Ляо сперва отмахнулся привычным неверием и как всегда назвал идею пропагандистским трюком. Однако, вынужден был уступить фактам: очевидно, сам эксперимент готовился со всей возможной ответственностью и не мог быть попыткой пустить пыль в глаза. Содружество совершенно без шуток вознамерилось использовать вместо электромагнитных волн нейтрино!

Эти частицы почти не взаимодействуют с материей, без малейшего ущерба для себя проходят через толщи крупнейших звёзд Вселенной и, уж конечно, пройдут и вблизи «Призрака». Для создания столь плотного потока нейтрино применялся принцип вынужденного излучения. Нечто сродни лазеру, только требующее для своей работы длительного поддержания невероятно низких температур — триллионные доли кельвина выше абсолютного нуля. Именно недостижимость подобного холода считалась главной причиной невозможности мощных квантовых компьютеров — при нагреве кубиты рассыпались, не успев поучаствовать в вычислениях. Таким образом, сама возможность эксперимента «Артур» доказывала, что у Содружества может быть и технология, объявленная на Земле недостижимой.

У эксперимента оставалась последняя проблема. Он требовал обработки огромного количества данных, полученных при анализе различных нейтрино. Такой объем вычислений требовал десятилетий работы. Профильная комиссия по науке при Совете Содружества согласилось финансировать эксперимент даже с таким недостатком.

И теперь Паркс стоял перед дилеммой. Поздним вечером по корабельному времени в каюте землян состоялось нечто вроде совещания.

— Погодите-ка, Ляо, Владимир, я вас правильно понимаю? Вы хотите сказать, что данные, которые Содружество завтра намеревается получить в ходе «Артура», могут быть обработаны намного быстрее, чем они сами думают? Как это возможно — при их-то уровне техники?

— А какой у них уровень, Вэнь?

— Что значит, какой? — Чен всплеснул руками, отпустив поручень сбоку от двери и по инерции поплыв в сторону «пола», — у них есть квантовые компьютеры и радары, нейтринные лазеры — даже звездолёт построили! Давайте отбросим свой геошовинизм и признаем очевидное: мы проморгали момент, когда Земля безнадёжно отстала от тех, кого веками считала варварами.

— Не говори ерунды, — возразил Паркс, пока Владимир снимал с него экзоскелет, — да, отдельные их технологические достижения превосходят земные аналоги, а то и вовсе не имеют таковых. Но это только потому, что речь идет об областях, которые на Земле давно финансируются по остаточному принципу. Держу пари, что один наш крейсер класса «Джужун» стоит нескольких эскадр этих умников.

— Возможно, но мы ведь не о войне говорим.

— Да какая разница? Ты пойми: любую область техники развивают люди. Земля располагает гигантскими ресурсами, которые разбазаривает в основном зря. Содружество развивается более планомерно, но его население уступает некоторым внешним провинциям Конфедерации. Выбрав с десяток приоритетных направлений, они могут, конечно, добиться впечатляющего прогресса в этих областях, особенно если земные государства не считают их важными. Но неизбежной ценой такого успеха будет отставание во многих других аспектах. Обратил внимание на их компьютеры? Дисплеи на стойках. Сколько мы здесь, я ни у кого не видел ни одного наладонника.

— Напоминаю: они уничтожили «Мирное небо», не понеся значимого урона.

— Ага. А ещё, мы трое выжили. Хотя перегрузка реактора должна бы нас всех убить. Снаряд попал точно в энергетическую установку, Вэнь — вот как они победили. Это просто везение.

— Ну допустим. Итак, получается, твоя теория агентского информационного обмена позволяет создать алгоритм, неизвестный Содружеству. Но ведь она создавалась не для этого, как я понимаю?

— Булевая алгебра тоже создавалась не для того, чтобы работать в электронике, — парировал Волков, — а просто из любопытства, без конкретной цели. А разработанные арабскими математиками правила симметрии предназначались, чтобы строить культовые сооружения. Столетия спустя они использовались в физике элементарных частиц. В математике такое сплошь и рядом, Вэнь.

— И к тому же, наработки Владимира по теории графов действительно помогли сделать формализм более простым. Представление информационных агентов в виде графов оказалось весьма плодотворным. Понимаешь, любую сложную систему можно изобразить как совокупность элементов и связей между ними. По определению это и есть граф. На этом уровне абстракции можно почти одними формулами описать и информационного агента, и квантовую систему — она ведь тоже сводится к взаимосвязям между различными частицами, например.

— Так, брейк, — Вэнь примиряюще выставил вперёд руки с раскрытыми ладонями, — я в вашей математической зауми все равно ничего не пойму. Так в чём тогда проблема? Почему бы не поделиться своими соображениями с Зэхом?

— Владимир, ущипни меня за нос. Ты это всерьёз сейчас?
— А что не так?

— Что не так?! Он спрашивает, что не так? Это ледяные, Вэнь! Нет, они нас глобально не превосходят. Только в отдельных областях. Другое дело — наши гости. Эти, по всей видимости, забрались очень и очень далеко. Настолько, что мы можем изучать фундаментальную науку по их машинам. Представь, что, например, Наполеон получил в распоряжение межпланетный крейсер. Конечно, французы девятнадцатого века не смогли бы воссоздать такое устройство. Но им и не надо. Овладей армия Бонапарта даже самыми примитивными технологиями, используемыми нами, — да хотя бы просто научись воспроизводить бактериофаги из наших аптечек — это переписало бы мировую историю. Что, если «Артур» сможет вывести нас к новому пониманию гравитации? К каким технологиям это может привести? К какому оружию откроет доступ? Может быть, Содружество и не террористы, и не такие уж дикари, может быть даже, они не специально взорвали нашу солнечную станцию, поставив Землю на грань четвёртой мировой войны, но они по-прежнему — наши враги. Напоминаю: «Поход Вернувшихся» не я придумал. И ты спрашиваешь, почему я не хочу способствовать их возможному переходу к новой технологической революции? Хватит с нас чудо-оружия в руках Африки и какой-то неведомой дьявольщины, которую творит мисс Кенвуд на Марсе.

— Один французский физиолог однажды сказал, что у науки нет отечества. Экипаж «Лоуэлла», рассуждая в твоём ключе, мог бы нас вообще бросить в вакууме.

— Мсье Клод Бернар, сказавший эти слова, просто не дожил до Манхэттенского проекта. Он бы немало удивился тому, как демократическая страна казнит супружескую пару своих граждан за разглашение научных истин.

— Скажи, Ляо: ты совсем не допускаешь мысли, что можешь быть неправ? Что хотя бы в теории должно случиться, чтобы ты пересмотрел отношение к Содружеству?

Ляо не слышал Чена. Не потому, что считал его неправым, а потому, что в эту минуту он сам вступил в спор с собой. И его аргумент бил сильнее всего, что могли сказать другие люди. Наверное, только покойный Лю обладал достаточной для этого проницательностью.

Паркс вдруг отчётливо понял, что именно отстаивает в этом споре. Вовсе не интересы Земли перед лицом враждебных жителей ледяных гигантов. Он отчаянно цепляется за последний осколок своей картины мира. Десятки лет назад в спортивном зале школы против Чена выступал перед одноклассниками совсем другой Ляо. Фанатик, мечтающий о воинской славе, стремящийся всему миру доказать, кто здесь самый главный патриот Конфедерации. Человек-скала, объективно сильнейший и едва ли не умнейший из всех, кого тогда знал. И при этом — искренний, идейный, почти фанатичный враг ледяных. Проклятых террористов, трусливо бежавших от нового мира в царство тьмы и холода.

Следующие двадцать лет постепенно отняли у него всё, что он считал своим. Сперва, ещё в академии, — веру в идеалы единства, поставив перед выбором между дружбой и дисциплиной, затем — физическую силу, наконец, испарилась и его вера в необходимость силы, в неизбежность и естественность войны. Ляо вспомнилось, как он брал с собой на «Мирное небо» нефритовую звезду, из награды превратившуюся для него в символ порочности человека, чествующего одних собратьев за убийства других.

Остался последний бастион — неприязнь к ледяным. Он настолько привык считать непреложным фактом враждебность этого альтернативного человечества, что незаметно для себя позволил своему убеждению стать мантрой, предрассудком, разделяемым просто потому, что так привычно. И сейчас он слышит шум — грохот тяжёлого тарана, от которого содрогаются ворота этого последнего оплота прежнего, давно уже не существующего Паркса.

Он понял, что война с ледяными, которую он всю жизнь вёл в своём разуме, нужна ему не ради победы, а ради самой войны. Да и не с ними он в сущности воюет, а с собой. Со своим детским желанием доказать, что не было и не будет во всей Конфедерации большего патриота, чем выцветший сын американского мигранта Ляо Паркс. Конечно, ни Владимир Волков, над чьим происхождением он так постыдно смеялся тогда в Монголии, ни Вэнь Чен, подростковая перепалка с которым в конечном итоге привела его на корабль Содружества, не могли сказать ему этих слов. Бэйхай? Да, он мог бы. Второй и последний настоящий друг в его жизни. Паркс подумал, что с момента гибели Лю ни разу даже не вспомнил его.

Внезапно Ляо понял, что ничего не видит. Мир перед глазами превратился в смазанное пятно, будто лежишь на дне бассейна и смотришь через толщу воды. Он не сразу понял, что происходит. В космосе влага не стекает вниз — ведь нет низа. Именно поэтому плакать в невесомости нельзя.
* * *
— Ненавижу дежавю, — ворчливо заметил Ляо, когда Волков переодевал его в скафандр.

Рубка управления «Персиваля Лоуэлла», выдержанная в успевших стать для Паркса отвратительными светлых тонах, была забита людьми, летавшими в хаотическом броуновском танце. Разумеется, каждый хотел лично поприсутствовать при контакте. После того, как земляне выразили желание посодействовать интерпретации эксперимента «Артур», такая возможность выдалась и им в виде ответного жеста.
Однако, предосторожность не бывает лишней. Зафиксированный на радаре объект, отделившийся от корабля пришельцев и направляющийся сейчас от близкой орбиты около Юпитера к «Лоуэллу», вряд ли представлял собой нечто вроде оружия — во всяком случае, люди решили считать намерения гостей мирными, пока обратное не станет очевидным. Но всё же, меры безопасности не помешают.

Когда экипаж облачился в защитные скафандры, а из помещения откачали воздух, на экране дисплея, установленного под «потолком» рубки, проявилось изображение с зондов слежения. Отделившийся от «Призрака» объект имел такую же сигаровидную форму и длину около сотни метров. Поверхность его не выглядела отполированной до состояния идеального зеркала, а представляла собой серую матовую субстанцию, на вид чем-то напоминающую обычный металл, но выдающую совершенно чуждую неопределимую спектрограмму. Один из человеческих зондов, дежуривших около «Призрака», последовал за этим объектом.

Подойдя к «Лоуэллу» на расстояние в двести метров, неведомый аппарат замер, сравняв скорость с людьми. Затем на его поверхности стали быстро расти десять выпуклостей. Увеличиваясь в размере, они постепенно принимали форму сфер, постоянно уменьшая площадь контакта с объектом. Увеличивались при этом и общие размеры всей системы.

— Он что, почкуется? — вопрос Вэня больше походил на констатацию. Это действительно выглядело как размножение. Или, скорее, как деление клеток эмбриона.

Когда диаметр сфер достиг около четырёх метров, они касались материнского объекта практически в одной точке. И затем эти выросты, окончательно оторвавшись от сигары материнского объекта, медленно двинулись в сторону «Лоуэлла», остановившись и образовав вокруг него кольцо. Каждый шар отстоял от корпуса корабля людей на пять с небольшим метров.

Радиоэфир в рубке наполнился голосами. Паркс не мог понять, кому они принадлежат.

— Что происходит?

— Фон нормальный.

— Чем отвечать?

Ляо с трудом разбирал какофонию голосов из наушника. Однако, сам экипаж, очевидно, обладал куда лучшим взаимопониманием: через несколько минут все согласились считать эти шары предоставленными для исследования образцами. Как успел понять Ляо, первые зонды землян пропали, будучи украденными «Призраком». Очевидно, пришельцы изучили их и теперь, быть может, дают людям возможность ознакомиться со своей техникой.

«Лоуэлл» выпустил гибкие шнуры — по одному на каждый объект. На концах этих жгутов были установлены захваты, снабжённые малыми реактивными двигателями на холодном газе. Захваты медленно приближались к объектам. Предполагалось, что если аппараты пришельцев отправлены не с целью оказаться на борту корабля людей, они легко избегут физического контакта. Однако, шары не пытались скрыться. Через двадцать минут все они оказались внутри «Лоуэлла».

В специально организованном грузовом отсеке корабля, изолированном от прочих помещений, несколько человек в скафандрах висели в воздухе над полученной инопланетной посылкой. Следивший за этим действом из рубки Паркс сам не отдавал себе отчёта в том, чего именно ожидал.

Многочисленные дискуссии на борту «Мирного неба» так распалили его фантазию, заставили настолько свыкнуться с неминуемой экстраординарностью первой встречи с создателями «Призрака», что сейчас разум рисовал поистине психоделические картины. Непременно сфера должна ожить, прорасти корнями в обшивку корабля и начать перестраивать его атом за атомом, или, напротив, мгновенно исчезнуть, провалившись в дополнительные измерения пространства.

Реальность оказалась прозаичнее. Корпус сферы будто треснул примерно в районе экватора. Трещина стала разрастаться, от неё разошлись дефекты размером поменьше. Словно изнутри вылуплялся некий птенец. Затем ограниченные трещинами участки сферы, имеющие форму треугольника Рело, раскрылись наружу. И из шара сквозь образовавшееся отверстие вылетел объект метра два в длину и с шаровидным образованием на одном конце своего продолговатого корпуса. Также из «туловища» в разные стороны ветвились три пары гибких манипуляторов, которые будто вовсе не имели ничего похожего на жёсткий каркас, постоянно изгибались и переплетались под жуткими углами, то царапая по шару, который Паркс тут же мысленно назвал головой, то хватаясь за воздух, будто ища опору.

Будь это существо или машина земным организмом, Паркс решил бы, пожалуй, что оно в панике. И уж совершенно точно, это не то поведение, которого он ожидал от представителя высокоразвитого вида, только что пересёкшего парсеки пустоты.

Ляо, чьё внимание всецело поглотило это странное не то существо, не то техническое устройство, не заметил, как подобным же образом один за другим раскрылись остальные шары, из каждого вылетело по одному такому же «пауку», как мысленно для себя обозвал паникеров Паркс. То, что началось после этого в ангаре, сперва нельзя было назвать ничем иным, кроме как хаосом: пауки кидались в разные стороны, сталкивались друг с другом, хаотично набрасывались на уворачивающихся от них людей. В какой-то момент одного человека схватил манипулятор паука. Затем второй и третий, Паук и учёный закрутились в воздухе. Казалось, началась смертельная схватка. Но вскоре инопланетное существо потеряло интерес к человеку и отпустил его.

С течением времени поведение гостей стало если не более логичным, то, во всяком случае, менее напоминающим массовое помешательство. Он пытались выстроиться в некий подковообразный порядок и окружить людей. Те ретировались из отсека.

— Какие замысловатые радиосигналы, — услышал Паркс голос Чена в шлеме. Все это время в ангаре велась запись всех возможных электромагнитных волн. И действительно, в радиодиапазоне отчётливо виднелись признаки некой пульсации. Поначалу хаотичные всплески энергии постепенно стали складываться в симметричные и предсказуемые паттерны, меняя частоту и фазу. С помощью простых алгоритмов удалось прямо на месте выявить некоторые закономерности.

Ляо не слышал, что говорят учёные Содружества: их язык и в обыденных ситуациях оставался сложным для понимания даже после автоматического перевода, а теперь, насыщенный специальными терминами и громоздкими оборотами, он и вовсе превратился в совершенную бессмыслицу.

Через несколько часов пауки успокоились окончательно. Однако, их поведение по-прежнему вовсе не выдавало в гостях представителей высокоразвитой цивилизации. Существа (или всё-таки машины?) методично обследовали ангар, пытались изучать его содержимое, целенаправленно переходили от одного участка к другому — словом, с большой долей условности их действия тоже можно назвать исследованием. Но уж очень примитивным. Команда человеческого корабля присвоила им номера в соответствии с порядком «вылупления», а автоматика каждого подсвечивала уникальным лазером, чтобы не перепутать. Так вот паук-7 принялся пытаться вскрыть гермолюк. Но даже не удосужился для этого воспользоваться консолью управления. Впрочем, будь это разумное существо, откуда ему знать назначение кнопок?

— Если предположить, что пауки живые, то они явно не водоплавающие. Строение манипуляторов в целом больше похоже на конечности земных сухопутных, нежели на плавники — Вэнь выступал на совете, обсуждающем случившееся. Казалось, он уже совершенно свыкся с местом в экипаже нового корабля и считал себя равным среди равных. Расположившись в кресле за подковообразным столом, за которым также сидели ещё с десяток человек, он, казалось, чувствовал себя как дома, — если так, будь организм разумен, он бы должен догадаться о назначении кнопок.

— Догадался через время, — парировал один из членов экипажа.

— Слишком долго. Кроме того, обратите внимание, коллеги: действия этих существ явно более упорядочены в составе группы.

Коллеги? Дрын в самом деле назвал учёных Содружества коллегами? Паркс улыбнулся этой детали.

— Что вы полагаете под своими словами? — ох уж эта фразеология.

— Я думаю, пауки не вполне разумны. У них есть, очевидно, некие зачатки интеллекта, но не более.

— Неразумные космоплаватели? Как это может?

— Это не строители «Призрака». Я думаю, это их фауна. Они высадились на нашем корабле. Скажите, что бы вы ожидали от примитивных аборигенов, посещая их территорию?

— Вражду?

— Враждебность — не универсальное свойство жизни. Но они знают, что на Земле есть не только жизнь, но и разум. От них до нас три парсека, они, как мы установили, медленно развиваются в техническом отношении. Значит, они давно знают о существовании на Земле разума. Радиосигналы выдали нас с головой сотни лет назад. Итак: каково общее качество разума в отношении всего чуждого?

— Любопытство, — вмешался Паркс, — они знают, что мы любопытны.

— Именно, — Чен щёлкнул пальцами и направил руку в сторону Ляо, — я мыслю, следовательно, интересуюсь. Мы для них — малые дети. Что ребёнок будет делать с новой игрушкой? Попытается сломать и посмотреть, как она устроена. Создатели «Призрака» разумны, пауки — нет. Или, вернее, почти нет. Моя идея такая: пауки — это эволюционные родственники платониан. Может быть, соседняя ветвь их эволюции, как шимпанзе для людей. Может — генетически реконструированные условные хабилисы — воскрешённые предки разумных обитателей планеты «Призрака». Если отправляешь посылку чуждому разуму, имей в виду, что она может не вернуться домой. Я бы не стал отдавать на изучение примитивной культуре своего собрата. Идеальный вариант — дать им, то есть нам, кого-то, кто не одного вида с создателями «Призрака», но достаточно близок. Чтобы мы удовлетворили наше любопытство — ознакомились с общими принципами их биологии — не создавая угрозы для разумных существ. Пауки — это нечто вроде человекообразных обезьян.

— Предположим. Почему это полезно, Вэнь Чен?

— Вы хотели сказать, что нам даёт это предположение? Как минимум, упрощает этические дилеммы в отношении исследования пауков. С неразумными организмами допустимо то, чего мы бы не стали делать с создателями «Призрака». Например, поведение пауков явно деградирует по мере уменьшения их количества в зоне доступа. Каким-то образом уровень их разумности зависит от размеров их группы. Мы могли бы изолировать некоторых из них и проверить гипотезу. Попробовать составить количественную модель коллективного разума, что ли.

— Плоскость Рамы какая-то получается.

— Не понял? — Чен повернулся к Волкову.

— Ожидаемая сложность контакта зависит от того, насколько непохожими на самих себя мы можем представить собеседников. А этические рамки в обращении с ними — от того, насколько признаем за ними разумный статус. Оба эти параметра мы выбираем почти произвольно: ведь поведение, кажущееся нам неразумным, может на самом деле быть свидетельством чуждости разума. Получается, что мы произвольно ставим точку на плоскости, где одна координата — степень разумности, другая — степень отдалённости материальных оснований этого разума от строения нашего мозга. Удивительно, как легко мы определили положение пауков на этой плоскости: не сговариваясь приписали им черты, похожие на земных организмов, но отказали в интеллекте. И то и другое выгодно, так как развязывает нам руки в обращении с пауками. Пока все эти рассуждения куда больше говорят о человечестве, чем о наших гостях.

Ухватившись за дверь, Ляо влетел в каюту, предоставленную экипажем землянам для проживания.

Спутники ледяных гигантов, обжитые Содружеством, обладали ничтожной гравитацией, и команда корабля не испытывала необходимости заботиться о реадаптации к собственному весу. Соответственно, тренажёров — неотъемлемой части инвентаря любого земного космического судна — здесь не имелось. Чен и Волков оказались вынуждены мастерить их самостоятельно. Они заменили стойки у изножий своих кроватей на пружины, изголовья оборудовали гнёздами, в которые тоже можно вставить пружины большей длины. Так кровати относительно легко приводились в наклонное положение. Если теперь к спинке примотать эластичный трос, перекинутый через хитрую систему блоков, получался вполне неплохой импровизированный эспандер для тренировки крупных групп мышц.

На борту «Мирного Неба» Ляо тоже занимался физкультурой, но для него требовались особые инструменты, направленные на поддержание тонуса без привлечения парализованных мускулов. Подобную технику нельзя воссоздать кустарными методами. И хотя особые препараты замедляли неизбежную без физических упражнений деградацию мышечной системы и скелета, с каждым днём экспедиции в таких условиях реабилитация на Земле обещала стать всё более трудно.

В каюте никого не было. Паркс сел в кровать, после долгих попыток вставил в ухо электронный переводчик, при этом поранив мочку металлическим крюком протеза, и углубился в очередную порцию файлов из корабельного хранилища.

Как оказалось, само Содружество — по большей части формальность. Уран и Нептун расположены далеко друг от друга, так что две части сообщества хоть и поддерживают друг с другом связь, практически не обмениваются людьми и материальными ценностями. Проект звездолета «Питер Хогарт», отправленного к миру «юПризрака, стал фактически единственным прецедентом настоящей совместной работы. Если верить источникам на борту, сами общества Урана и Нептуна устроены очень похожим образом, чем-то напоминающим античные демократии. Высшая власть принадлежит органам, без особой фантазии названным Советами. По существу — собраниям всех совершеннолетних жителей этих странных государств. Впрочем, Советы лишь визируют тексты решений, придавая им силу закона. Разработка самих текстов требует специальной профессиональной подготовки и потому осуществляется профильными комиссиями при Совете. Поправки, вносимые в решения от имени высшего органа власти, достаточно редки. Основные производственные мощности объявляются общей собственностью, управление которой также осуществляется Советом.

При осуществлении своих функций властные структуры широко используют некий «Консенсус». Насколько понял Паркс, речь о реализованной на базе крупных квантовых серверов аналитической системе, работающей по программам, представляющим собой плод дальнейшего развития калифорнийского алгоритма.

Отдельное внимание Паркса привлекли упоминания о некой организации «Матери Содружества». То ли женское военное формирование, то ли что-то в этом роде. Ляо не смог найти подробную информацию — только множество разрозненных и довольно уклончивых упоминаний. Ясно лишь, что положение этих дам в обществе весьма своеобразное: восхищение и почти церемониальный почёт, оказываемый им, уживается с упоминаниями о тяжёлых условиях жизни, полной рисков.

До плеча Ляо дотронулись. Резко обернувшись, он увидел висящего в воздухе Чена.

— Как разведка? — спросил Паркс, изображая приветственный жест и вынимая наушник.

— Пытались с Владимиром найти кого-нибудь из руководства миссией, пока ты спал. Все заняты по уши, насколько я понял. Как-никак, контакт близко.

— Кстати об этом. Скажи, что ты думаешь о наших новых друзьях?

— О ком из них? — улыбнулся Чен, — тут целый зоопарк неведомых зверушек разом отыскался!

— Конечно, я о Содружестве. Читаю вот, как у них тут всё устроено. Слушай, это же концлагерь какой-то! Да не отворачивайся ты, я не шучу. Эти парни у себя всерьёз новую страну советов строят, что ли? Лицемеры чёртовы. Нет, ты глянь. У них там идиллия, народная демократия, чтоб её, да? Свобода, равенство, что там ещё, не помню уже. А по факту вот ты мне скажи: я о многих выдающихся личностях из их народов читал. Специально даже счёт вёл. Из пятидесяти наиболее часто упоминаемых граждан — только одна женщина. Остальные, видимо, в этой их армии служат. Пушечным мясом. А что ты ухмыляешься? Террористки-смертницы, между прочим, — давнее изобретение. А своих планов захватить Землю они и не скрывают. «Поход Вернувшихся», слыхал? У меня, скажу тебе, мороз по коже — что это за адский женоненавистнический большевизм у них там?

Вэнь замахал руками так интенсивно, что его слегка повело к потолку.

— Нет, легионер, извини, но это смешно, брейк. Какой большевизм? Какое женоненавистничество, ты чего? Ну да, специфические взгляды у людей. Да, рисковые. Да, авантюра. Но ты явно видишь то, что хочешь видеть.

— Серьёзно? Тогда ответь мне коротко и понятно: чем там занимаются в этих «Матерях Содружества»? Армейская дисциплина, отбор девочек в шестнадцать лет, проживание в отдельных пансионах — это всё что такое?

— Да мне почём знать? Что ты мне тут устроил экзамен по истории государства, о котором я два месяца назад вообще ничего не знал?

— Слышу сомнение в голосе. И правильно. Знаешь, почему ты не можешь ответить? Потому, что нет у них ответа.

— Или ты его не нашёл. Дай Зэху Кхону десять наугад выбранных книг, а потом спроси о политической системе Конфедерации. Много он тебе ответит? Ты делаешь вывод о наличии рыбы в океане, зачерпнув пару стаканов. Ты бы лучше на себя посмотрел. На нас, в смысле. Дебаты в Республике видел? Вот кто на самом деле занимается чëрт знает, какой дьявольщиной.

Паркс встал с кровати и машинально поднял руки, страхуясь от удара головой о потолок.

— Я к тому и клоню. Смотри, как удобно получается. Вроде Земля устроила информационную блокаду, да? Глушилки, через которые не может пробиться радиосигнал. Но ведь информация о дебатах дошла до нас, верно? Знаешь как?

— Знаю — рассказывали. Содружество посылает за линию глушилок малые беспилотные курьерские суда. Без оружия, но с мощными антеннами. Слушают слабые сигналы, передаваемые от Земли низкоорбитальным спутникам связи, потом везут эту информацию сюда.

— Ну не бред ли? Ты представь, какая чувствительность нужна, чтобы с расстояния в десятки гигаметров спутниковые сигналы ловить? Только не надо опять фантазий про квантовые сенсоры — не бывает сенсоров такой чувствительности. Шпионы у них на Земле — вот что я тебе, Дрын, скажу! Уже говорил об этом с Владимиром. Мне кажется, Содружество заодно с Америкой. Уж очень похожи подходы.

— Не дури, Ляо. Если бы американский проект «Голем» уходил корнями аж сюда, думаешь, Хейзер так просто проболтался бы? Ты представляешь, сколько грифов секретности тогда лежало бы на всём этом деле? Да этот тип рот не успел бы открыть, а в затылке уже пуля нарисовалась бы. Хочешь знать, что я думаю о Содружестве? Изволь. Видел их лица? Все одинаковые, будто мир близнецов, не так ли?

Ляо оттолкнулся от потолка и довольно ловко схватился за крюк в стене. Голос его сразу стал каким-то неуверенным, весь ораторский пыл мгновенно испарился.

— А что такого? Знаешь, с точки зрения африканца мы с тобой тоже близнецы. «Эти азиаты все на одно лицо».

— Хорошая попытка, магистр, но биолог из нас двоих я. Нет, тут ты не отделаешься рассказами об эффекте чужой расы. Здесь на корабле полная генетическая карта всего экипажа. Да и геномы многих других граждан Содружества имеются. В основном — знаменитостей. Я как следует покопался в этом лабиринте. Они действительно генетически очень похожи. У нашего вида в целом низкое разнообразие, кстати, ты знал? С точки зрения биоинформатики всё человечество менее разнообразно, чем отдельные популяции макак численностью в тысячи особей. Но эти ребята — чемпионы одинаковости. У них разброс индивидуальной изменчивости ещё процентов на тридцать меньше, хотя куда уж меньше-то?

— Да, это интересно. А что так? Неужели почистили себя от расово неверных, а? Хотя, сомневаюсь, что они бы об этом писали.

— Боже, ты точно математик? Слишком шаблонно мыслишь, никакого воображения. Но вопрос действительно интересный. Я несколько дней потратил в поисках ответа. Ты не хуже меня знаешь, как губительны бывают невесомость и малая гравитация. Жидкости в теле перераспределяются, растёт внутричерепное давление, постепенно деградируют оболочки нервов. Это не говоря о гипокальцемии, генетических поломках процесса созревания Т-лимфоцитов и прочей скукоте. Невесомость при длительном воздействии — смерть. Но, конечно, никакой миграции бы не случилось, если бы наши новые знакомые не нашли выход. Генетическая модификация. Они изменили свои тела. Не только эмбрионов, но и взрослых. Векторные вирусы — слышал такое? Берём безобидный вирус типа лёгкой простуды, убираем оттуда патогенную часть, вкладываем гены, которые нужно встроить в человеческие клетки, и заражаем. Вирусы находят цели, внедряют ДНК — они за миллиарды лет эволюции великолепно научились встраивать свой генетический материал в чужие клетки. И всë — у нас новый человек, Homo cosmicus.

— Так. А причём тут генетическое разнообразие? Эти новые гены что, как-то подъедают старую ДНК?

— Не вполне. Понимаешь, вирусы часто мутируют. Конечно, основатели Содружества об этом знали. Но оказалось, что скорость мутаций в условиях жёсткой радиации на периферии системы, где солнечный ветер не так хорошо защищает от жёсткой галактической радиации, они недооценили. Векторные вирусы не должны приживаться в телах носителей — ведь они передавали в клетки не свою ДНК. Но, видимо, в спешке кто-то допустил ошибку. Часть вирусов всё-таки оказалась заразной. И ничего бы в этом страшного — подумаешь, простуда. Но ускоренный мутагенез привёл к появлению новых штаммов. А тут ещё и столько вкусной еды в виде гордых двуногих с иммунной системой, ослабленной стрессом и микрогравитацией. Началась так называемая Накба — эпидемия. Жуткая, надо сказать, эпидемия, десятки процентов населения погибли.

— Так, дай угадаю. Те, кто выжил, спаслись именно благодаря своему уникальному генотипу, да? Космические коммунисты так похожи друг на друга потому, что вирус убил всех непохожих, и остались лишь те, кому повезло с генетикой?

Вэнь кивнул.

— В точку.

Паркс отпустил крюк, оттолкнулся от него и с металлическим лязгом врезался в противоположную переборку — условный пол.

— И к чему ты всё это?

— Да к тому, Ляо, что эти ребята настолько целеустремлённые, что способны творить великие вещи. Они ценой жизней многих собратьев побороли враждебность космической среды, запустили первый в мире звездолëт, судя по всему — освоили квантовые компьютеры и даже создали нечто вроде полноценного ИИ на их основе. Это действительно практически уже отдельная цивилизация в нашей системе. Одна из двух. То есть, теперь из трёх.

— Да брось. Не верю я в их квантовый «Консенсус».

— Ты себя-то слышишь? Завязывай уже с конспирологией. Какая у тебя альтернатива? Хочешь сказать, они узнали о нашей миссии, решили нас захватить, построили для этого миф о себе — красивый, светлый, аж сверкает, — но забыли придумать внятное объяснение этим своим «Матерям» и «Походу»? Брось, легионер. Если бы я делал всю эту аферу, которая тебе мерещится, я бы просто не упоминал неудобные моменты. Вот как бы ты догадался о «Походе», если бы они тебе не рассказали? Получается, ты веришь там, где тебе выгодно, и считаешь их же гениальными фальсификаторами там, где доверие разрушило бы твою картинку. Это не похоже на рациональный подход. По-моему, в тебе говорит самый обыкновенный расист, а не скептик.

Паркс развернулся так резко, что не удержал равновесие и, будь он на Земле, наверняка упал бы, а здесь лишь кубарем полетел к стене.

— Расист? — выпалил он после того, как смог остановить вращение своего соединённого с механическим скелетом тела, — Вэнь Чен назвал меня расистом? Я же выцветший, забыл?

— Ой, ну не начинай, ладно? Мы сейчас будем вспоминать наши подростковые дрязги? Да, если угодно, считай меня тем остолопом из старшей школы. И вот этот остолоп говорит тебе: сбрось уже шоры. Не пытайся быть большим шовинистом, чем твой Дрын.

Наступила тишина. Оба молча смотрели друг на друга, Чену на какой-то миг показалось, что он опять наговорил лишнего, и весь разговор как когда-то в школе снова пойдёт прахом. Но Паркс лишь примиряюще улыбнулся.

— А ты стал мастером толкать речи, Дрын! Тебе бы на трибуну. Ладно, на минуту предположим, что ты меня убедил: ледяные нам — не враги. Альтернативное человечество, братские народы и тому подобное. Что предлагаешь?

— Для начала — просто поговорить с руководством корабля. Грядёт контакт с иным разумом — самое важное событие в истории человечества, единственный шанс нам поучаствовать — сперва найти общий язык с экипажем. Я не прошу стать для них друзьями — просто откажись от вражды. Временный союз, хорошо? Хочешь, я сам с ними поговорю. А там посмотрим.

* * *
Наука Содружества, в отличие от землян, располагала некоторыми сведениями о Родине Плато. Превосходство обусловлено разницей целей, приоритетных для двух ветвей человеческой цивилизации. Земля хоть и была несравненно более богатой ресурсами — как материальными, так и интеллектуальными — большую часть своего потенциала тратила на противостояние сверхдержав. Содружество же, справедливо или нет, но не опасалось вторжения извне, и потому могло себе позволить большее внимание уделить чистому любопытству.
Пока земляне использовали колоссальные телескопы и сложнейшие алгоритмы для поисков теней враждебных флотилий в слепящем океане солнечного света, Homo sapiens cosmicus, как уже успел прозвать новую человеческую популяцию Чен, вглядывались своими пусть более слабыми глазами в черноту межзвёздной бездны. В итоге, они не только открыли условных братьев по разуму, но и нашли сам Призрак раньше землян.

Итак, мир Плато. Спутник газового гиганта, освещённого тусклым светом красного карлика, что удалён от Солнца чуть более, чем на три парсека. Расстояние от звезды до гиганта велико — свыше семисот пятидесяти гигаметров. Паркс нашёл своеобразную иронию в том, как отыскали этот гигантский мир — методом транзитов, известным с двадцатого века. Ледяные засекли прохождение планеты по диску своей звезды — в точности также, как земные государства ищут теперь своих врагов.

С учётом закона обратных квадратов родной мир пришельцев получает в двести раз меньше света от своей звезды, чем Земля — от Солнца. Разумеется, жизнь в известных формах не способна существовать в таком холоде — водяной лёд в условиях ничтожной инсоляции фактически становится горной породой, никогда не превращаясь в жидкость.

Однако, у газового гиганта есть по меньшей мере один спутник, найденный уже более хитрым методом. Колоссальное магнитное поле планеты, захватывая заряженные частицы в её окрестностях, с невообразимой силой сталкивает их с атмосферными газами, что приводит к появлению в полярных широтах мощных линий излучения атомарного кислорода и натрия. Анализируя доплеровские изменения частоты приходящего от них сигнала, специалисты Содружества изучили характер вращения планеты и обнаружили в нëм аномалии. Покачивания из стороны в сторону, необъяснимые взаимодействием со звездой. Наиболее консервативной интерпретацией этих нутаций оказалось предположение о наличии у планеты спутника. Затем, опираясь на модели формирования планетных систем, можно определить параметры орбиты этой чужой луны. Оказалось, она вращается по сильно вытянутой траектории.

Исследователи поняли, что совершили важнейшее открытие в истории обеих человеческих цивилизаций, когда получили доступ к архивам землян. Каким именно образом архивные данные попали в распоряжение ледяных, Паркс так и не смог выяснить, но оказалось, что человечество открыло этот мир дважды. В первый раз — ещё в две тысячи тридцатых годах с помощью европейской космической обсерватории PLATO. Вернее, тогда зафиксировали первый транзит гиганта по диску своей звезды, однако, открытие не удалось надёжно подтвердить из-за небольшой продолжительности миссии по сравнению с орбитальным периодом далёкого мира. Но главное даже не это. Куда важнее, что в те времена спектр самой звезды, измеренный другим европейским аппаратом, заметно отличался от современного: существенно меньшая его доля приходилась в двадцать первом веке на длинноволновую часть.

«Загадка красного хвоста» — так стали именовать астрофизики Содружества своё открытие. По какой-то сложно представимой причине за последние века физика звезды значительно изменилась. Нетипично для красных карликов — этих невероятно стабильных объектов, хотя и склонных ко вспышечной активности, но в целом на длительных масштабах времени остающихся постоянными источниками света триллионы лет. Какой-то загадочный процесс будто воровал высокоэнергетические кванты света звезды и возвращал назад в виде избытка более мягких волн. Отметая постепенно одну версию за другой — от инструментальных ошибок до аномального химического состава, от влияния сложных магнитных полей до прохождения облаков космического газа по лучу зрения и даже до явлений, выходящих за границы стандартных физических моделей, учёные пришли к ошеломительному выводу. Самой консервативной версией объяснения «красного хвоста» оказалась деятельность разумного агента. Некто или нечто интеллектуальное, что-то, что за неимением более подходящего термина можно назвать инопланетной цивилизацией, медленно, но неотвратимо окружало свою звезду энергетической инфраструктурой, подобной земным станциям в точках Лагранжа, но совершенно иного масштаба.

Смущала лишь одна деталь: если весь «красный хвост» — все украденные за последние почти два века высокоэнергетические кванты — объяснить технической деятельностью, можно наложить ограничения сверху на скорость прогресса этой гипотетической цивилизации. И в таком случае оказывается, что энергетика этих существ выросла не более, чем на три процента. Разумеется, можно частично проинтерпретировать это как следствие применения более энергоёмких технологий, но всё же, контраст с земной цивилизацией разительный: в течение жизни примерно пяти поколений землян энергетические аппетиты вновь открытой расы выросли примерно также, как экономика самого человечества в лучшие свои времена росла за год. И это при самой оптимистичной для пришельцев оценке. Рисуется картина мира, застрявшего в технологическом средневековье — невероятно могущественного, достигшего уровня астроинженерных технологий, и вместе с тем закостенелого, почти не прогрессирующего.

Внутренние дебаты партии Единства продолжались уже второй час. По регламенту сейчас начиналась сессия вопросов оппонентов друг другу. Худощавый коротко стриженный Хейзер, сидевший напротив Кенвуд в просторной, выдержанной в красно-синих тонах студии, светился уверенностью. Словно его триумф — уже свершившийся факт.

— Мисс Кенвуд, как вы знаете, страна входит в экономический кризис. Крупнейшие фондовые индексы в последние несколько дней испытывают самое масштабное падение в этом веке. Скажите, вы совсем не чувствуете личной ответственности за такое положение дел? Ведь именно вы, выступая в Конгрессе несколько месяцев назад, призывали к экономическим ограничениям в отношении Азии. Их закономерные ответные действия спровоцировали фондовую тряску. Она, в свою очередь, скоро станет причиной сокращения инвестиций и ударит по рынку труда. Не хотите ли извиниться перед своими потенциальными избирателями за грядущую волну увольнений?

Выпрямившись в кресле, Ребекка слегка наклонила голову и улыбнулась.

— Прежде всего, мистер Хейзер, я хотела бы поблагодарить вас за комплимент. Решение о введении эмбарго принимает президент Республики, руководствуясь положениями закона Конгресса. Но вы возлагаете ответственность за них на меня. Что ж, не думала я, что сессия вопросов начнётся с констатации вами неизбежности моей победы, благодарю. Ведь человек с тем уровнем могущества, который вы только что за мной признали, человек, уже сейчас способный распоряжаться конгрессменами и президентом, — такой человек не может проиграть. В скандинавской мифологии, знаете ли, воины богов веками готовятся к битве, даже точно зная, что поражение неизбежно. Уж не вдохновляетесь ли вы эддической поэзией? Что до моих извинений, — Ребекка немного помолчала, — пожалуй, вы правы. Я действительно должна извиниться перед народом Североамериканской Республики. За то, что не предприняла усилий ещё раньше. Падение фондового рынка, о котором вы говорите, стало бы намного глубже, не прими мы меры к ограничению вывоза капитала. Нашим политическим элитам следовало бы ввести их раньше. Как знать, быть может, это ещё больше защитило бы отечественный рынок. Да, вы правы — я должна извиниться. Но не за свои действия, а за то, что все мы, включая лично вас, мистер Хейзер, столь длительное время предпочитали бездействие.

Отпив немного воды из стакана, Кенвуд продолжила.

—А теперь мой встречный вопрос. Мистер Хейзер, все мы понимаем, что у кандидата от нашей партии наибольшие шансы на выборах. Следовательно, внутрипартийный этап до некоторой степени даже важнее федерального. Скажите, в свете упомянутого вами кризиса, что вы в случае своего избрания намереваетесь предпринять? Наша компания уже сейчас обеспечивает рабочими местами десятки тысяч людей в разных штатах — Калифорнии, Нью-Йорке, Ванкувере. Что вы бы предложили им взамен?

— Как минимум, я бы вернулся к вопросу о регулировании стоимости подписок на бытовые услуги. Именно в этом сегменте начался кризис неплатежей. Требуется пересмотреть политику ценообразования в сторону её смягчения, о чём, осмелюсь напомнить, вам уже говорили в Конгрессе, но вы предпочли проигнорировать проблему. Вам известно, что некоторые наши граждане вынуждены тратить до половины своего дохода на использование техники, которую они уже купили? Подобная практика возмутительна для развитой страны, её следует пересмотреть. Этой необходимостью и будут обусловлены мои первые распоряжения после инаугурации. Мой же следующий вопрос будет по поводу вот какого дела. Мисс Кенвуд, корпорация STI, президентом которой вы являетесь, в последнее время декларирует огромное количество научных миссий во внешнюю Солнечную систему, — на мониторе позади оппонентов появились графики, отражающие динамику экспедиций, и таблицы с данными о добыче ресурсов на Меркурии, — согласно этим сведениям, ваша компания поставила за последние десять лет лишь семьдесят процентов расчётного объёма добычи металлов. Проще говоря, примерно треть добытых вами ресурсов куда-то магически испаряется. И одновременно вы отправляете целые караваны якобы исследовательских кораблей куда-то прочь от Солнца. Как это понимать? Это выглядит весьма серьёзно, не находите?

На секунду Ребекка поменялась в лице.
«Черт побери, как он это узнал? Кто такой ретивый нарыл коммерческую тайну?»
Затем она быстро овладела собой.

— Что конкретно вы имеете в виду? Да, мы переоборудуем некоторые наши грузовозы под исследовательские цели. Мы считаем одним из перспективных направлений идею промышленных разработок металлов на астероидах — они дальше Меркурия, полёт к ним занимает больше времени, но эту проблему компания планирует решать путём создания двигателей нового поколения. Сам же процесс добычи на астероидах проще — видите ли, гравитация Солнца делает трансмеркурианскую трассу энергетически не слишком выгодной. Ваши же обвинения в сокрытии части объёмов добычи и вовсе абсурдны. Компания полностью покрывает государственный и коммерческий заказ; да, мы не вырабатываем месторождения с предельной производительностью. Зачем нам это, если текущих объёмов поставок хватает для исполнения всех обязательств?

Выдержав риторическую паузу, Кенвуд перешла к своему второму вопросу.

— Мистер Хейзер, вы упомянули об экономических мерах Республики против Конфедерации. Пользуясь случаем, не могу ещё раз не поблагодарить вас за признание моего личного вклада в защиту наших интересов от азиатской экспансии, но вопрос в другом. В последнее время всё больше разговоров идёт о радикальном улучшении отношений между нашей страной и Африкой. И хотя в целом этот процесс, бесспорно, позитивный, и очень жаль, что в связи с необоснованными слухами вокруг катастрофы «Гамилькара» это потепление встало на паузу, но есть и обратная сторона. Избиратели могут опасаться, что на фоне возросших амбиций Африки мы рискуем быть втянутыми в возможный конфликт между ЦАС и Азией. Перспектива большой войны куда хуже нышних экономических проблем. Какими вы видите первоочередные меры по укреплению мира и недопущению эскалации напряжённости?

— Действительно, мисс Кенвуд, со времён гибели азиатской солнечной станции узел противоречий между этими двумя державами затягивается всё туже — это нельзя не признать. Забавно, что вы первой начали этот разговор. Ведь следующим крупным шагом на пути эскалации стало именно уничтожение африканского конвоя во главе с крейсером «Гамилькар Барка». Знаете, мне всегда не давал покоя один вопрос: нападавшие на «Гамилькар» силы погибли в полном составе. Учитывая перевес на стороне Африки в том бою, едва ли стоило ожидать другого исхода. Кто бы ни противостоял в тот день эскадре Союза, эти люди шли на верную смерть. Ради чего? Кто и зачем может пожертвовать своими жизнями ради конвоя с палладием? Кажется, я нашёл ответ.

Хейзер достал из-под стола несколько распечатанных листов.

— Здесь говорится о странных свидетельствах с долины Маринера. Что вам известно о проекте «Голем», мисс Кенвуд? СМИ утверждают, что это проект, финансируемый неким фондом Терезы, тесно связанным со структурами MFG. И там творятся поистине жуткие вещи — вы фактически уничтожаете волю человека. Вот, я зачитаю, — Хейзер надел очки, — источник «Майк» сообщил об огромном количестве людей — преимущественно из Европы — подвергающихся жестоким методам воздействия. Не вполне понятно, что именно происходит в долине, но, судя по вместимости пребывающих туда кораблей, через марсианский ад прошли сотни, если не тысячи людей. Их дальнейшая судьба неизвестна. Однако сообщается о колоссальной смертности среди испытуемых.» Как вам это нравится, мисс Кенвуд?

Ребекка рассмеялась, однако напряжение на лице скрыть не смогла.

— Что это там у вас, мистер Хейзер? «Рупор»? Вы читаете жёлтую прессу? Да уж, подобного кандидата в президенты наша страна не видела со времён анекдотов про мигрантов, питающихся собаками. Хотя нет, простите, — Ребекка замахала руками, — признаю ваше превосходство: вы переплюнули своих идейных вдохновителей из две тысячи двадцатых. Ведь вы сейчас обвиняете меня буквально в людоедстве, да?

— Я совершенно не понимаю причин вашего веселья, — повышая голос, Хейзер перебил оппонентку в нарушение регламента, — по-моему, история складывается вполне логичная. Под видом гуманитарной миссии вы интернируете европейцев, вывозите их на Марс, делаете там с ними чёрт знает какую магию, а потом отправляете в самоубийственные атаки на кораблях, сделанных где-то в поясе астероидов из металлов, излишне добытых на Меркурии, так?

— Мистер Хейзер, — вмешался молчавший до этого модератор, — вы нарушаете регламент.

Но Хейзер уже вошел в раж, будто хищник, Почуявший запах крови. Лицо его багровело, нервным движением руки он снял очки, не удержал их, и те упали на стол.

— Вам не сойдёт это с рук, мисс Кенвуд! Вы творите настоящие преступления против человечности и непременно ответите за них! Ваше место не в кресле президента, а на электрическом стуле! Дьявол! Гитлер наших дней!

Микрофон Хейзера уже отключили, но он все ещё продолжал ораторствовать, истерично жестикулируя, даже вскочил с кресла и угрожающе двинулся к Ребекке, чем вынудил подняться и модератора.

Когда спустя время страсти немного улеглись, Кенвуд снова взяла слово.

— Я надеюсь, уважаемые избиратели простят мне моё нежелание комментировать эту откровенную профанацию. Жаль, что по нашим законам слова, сказанные в рамках избирательного процесса, не могут быть предметом иска — иначе мистеру Хейзеру пришлось бы держать ответ за свою низкую клевету. Граждане. Мои товарищи по партии. Вы меня отлично знаете, я вела активную социальную жизнь в те времена, когда мистер Хейзер ещё ходил в школу. Я — Ребекка Кенвуд. Та самая, которая выступала на Принстонских митингах после аварии на Меркурии. Та самая Кенвуд, которая впервые за долгое время возродила профсоюзное движение в своей компании. Та самая Кенвуд, на личные средства которой строятся дома престарелых и детские сады, больницы и школы во многих штатах. Это факты — каждый из вас может проверить их за минуту в сети, — Ребекка указала рукой на всё ещё пытающегося перебивать Хейзера, — и этот мужчина пытается обвинять меня? И в чём? В каких-то зверствах над европейским населением? В личной ответственности за гибель африканских кораблей? Кому вы верите больше — женщине, до сих пор хранящей в качестве сувенира фотографию полицейского, сломавшего ей руку на рабочей демонстрации, или африканской газете, над байками которой смеётся сама Африка? Надеюсь, сограждане, мистер Хейзер сегодня сказал вам больше, чем я. Такой легковерный и импульсивный человек не достоин представлять нашу партию на президентских выборах.

Ребекка покидала студию в смешанных чувствах. Конечно, перфоманс Хейзера с «Рупором» — это клоунада. Но люди, надо признать, часто клюют на эмоциональные призывы. Холодная рациональность не всегда лучше импульсивности. И главное: Меркурий. Как он узнал? Кто-то явно предоставил ему эту информацию — объёмы поставок металлов действительно сильно не дотягивали до уровня добычи. Но очень сомнительно, что люди Хейзера раскопали это сами. Крот. Непременно, надо искать крота. Конечно, за это никто не мог поручиться, но чутьё редко подводило Ребекку: да, данные по Меркурию могли теоретически всплыть и случайно, но уж слишком вовремя это произошло.

Нервным этот вечер выдался и для следившего за дебатами Таннера. Откровенно говоря, он остался сильно разочарован: в течение всех дебатов Ребекка ни словом не обмолвилась о положении второстепенных штатов. Да, разумеется, это политически безупречный шаг, ведь судьба праймериз в партии Единства (а значит, и судьба кресла президента) решается населением ключевых, так как они платят больше налогов и, следовательно, имеют больше мест в коллегии выборщиков, но полное молчание всё же нешуточно задело Таннера. Та ли эта Кенвуд, к образу которой апеллировала женщина на дебатах? Могла ли та девушка из Принстона быть настолько циничной? Впрочем, сам Таннер, конечно, тоже хорош. Он уже давно не понимал, для чего работает с Ребеккой — ради их Инициативы, или просто лишь бы не возвращаться в Айову.
Но главное вовсе не это. Главное — Марс. Сообщение из Ордена заставило Таннера испытать первобытный ужас, однако всё ещё оставалась надежда, что это чья-то ошибка или хитрая игра. Теперь же нельзя не признать последовательности и логичности в словах Хейзера, какой бы жути ни наводила эта мысль. Есть немалый шанс, что в долине Маринера действительно что-то творится. Что-то ужасное. Нужно непременно уделить этому вопросу самое пристальное внимание — и для Ордена, на который он работает уже второе десятилетие, и для собственной совести.

Если хотя бы десятая часть подозрений Таннера оправдается, Кенвуд нужно остановить. Любой ценой.
* * *
Джавара сидел на балконе при тусклом красноватом свечении ночника на подоконнике. Небо за окном уже голубело ранними предрассветными сумерками, но звуки просыпающегося города не доносились до ушей, утопая в порывах свежего прохладного ветра.

Открыв на экране компьютера электронную почту, Джавара стал набирать текст. Руки ещё предательски подрагивали — он проснулся полчаса назад, но разбудивший его кошмар произвёл такой эффект, который в полной мере не отпустил до сих пор.

«Привет, Та. Как давно мы не разговаривали? Пожалуй, со времён твоего зачисления в академию. Всё никак руки не доходят написать. Поверишь ли: извергаю в экран стены текста, а потом стираю. Всё не то, всё не в лад. А может, мне просто тяжело говорить тебе об этом — не знаю.

Впрочем, ты ведь тоже не писал ни разу. Как у тебя дела? Понимаю — служба, секретность, но мог бы хоть немного времени для друга выделить. Впрочем, пожалуй, не сейчас. Со всей этой шумихой вокруг «Призрака» вам явно не до переписки.

А у меня сейчас свободного времени хоть половником черпай. Я недавно уволился из «Решимости». Вернее, меня уволили. Ещё вернее… черт, сумбур какой-то получается.»

Джавара встал с кресла и посмотрел в окно. Пролетая над городской застройкой, редкие винтокрылые машины бросали сигнальными огнями отсветы на здания. Зачем он это делает? По которому уже кругу? Парень не мог вспомнить, сколько таких писем уже написал затем только, чтобы немного погодя, прочитав их, стереть, приговаривая всякий раз, что это полная чушь, и что он, Джавара, копытом его в печень, ведёт себя как барышня из пародий на романтические сюжеты.

Сделав несколько глубоких вдохов, он вернулся к компьютеру.

«В общем, случилось вот что. Ты, наверное, знаешь о наших новых военных разработках. Так вот: я принимал в них участие. Создавал магнитные…»

Подумав немного, Джавара стёр фрагмент, начинающийся со слов «так вот», и начал писать новую версию:

«Некоторым косвенным образом я к ним причастен. Уже потом, после испытаний я заметил интересную особенность. Понимаешь, мы в работе активно использовали консультативные системы. И мне почти сразу бросилось в глаза, как ловко они решают задачи. Вроде бы, это та же самая система, которой я пользовался в институте, но когда с ней начинаешь говорить о работе, она становится гораздо умнее. Я сперва рассказал Эши — та только отмахнулась. Но я провёл эксперимент. Берёшь одну и ту же программу, сначала говоришь с ней о какой-то ерунде, затем переводишь разговор на инженерную тематику. И поверишь ли: тексты во втором случае объективно более осмысленные! Я специально сравнивал эти две группы ответов особой программой — отвечая на вопросы по моей работе, система строила фразы как значительно более интеллектуальный субъект — иногда по данным анализа разница доходила до тридцати процентов!
Я сказал об этом своему руководителю, тот внимательно выслушал, представляешь — даже уточняющие вопросы задавал, будто ему в самом деле интересно. А потом направил на медкомиссию. Естественно, я не стал её проходить, предпочтя уволиться.»

Дописав последнее предложение, бывший инженер задумался — не перегибает ли он? Ведь здесь явно масса секретной информации. Он не должен, пожалуй, говорить о Проекте. Наверняка его почта контролируется.

Уже выделив абзац и приготовившись его удалить, он замешкался.

— Трус, — сказал он себе вполголоса и продолжил писать, ничего не стирая.

«Знаешь, Таонга, я в последнее время часто вижу один и тот же сон. Будто я стою на краю обрыва ранним утром, вот как сейчас. Подо мной — огромный город. Тихо, свежо, а потом небо разрезает луч света. Он бьёт в город, тот мгновенно вспыхивает, слышен звон битого стекла, скрежет оплавляемого металла и крики. Такие дикие, неестественные, я наяву таких и не слышал никогда, пожалуй. Может, я в самом деле безумен, а?»

Немного помедлив, этот вопрос он стёр.

«Я уже всерьёз думаю, что если война начнётся, в этом, наверное, будет и моя вина. Слушай, ты бы мне посоветовал что-нибудь из своих книг, а? Знаю, я много иронизировал над твоими речами, теперь вот думаю — может, зря? Хочу подробнее покопаться в этой твоей теории, как её? Ну, ты понимаешь. О чём ты там говорил ещё в школе.

Ещё думаю: что бы я мог такого сделать против всего этого. В нашем студенчестве проще было — можно и митинги собирать, и петиции рассылать. Теперь всё это под запретом практически. Эши говорит, за последний месяц только её знакомых разных пять раз вызывали. Боюсь, как бы она не влипла.

Впрочем, ладно, что я всё о своих проблемах? Напиши о себе хоть. Как там Фер? Как ты сам живёшь в армии? Даже сложно себе это представить: ты — и офицер космического флота. Вот те раз!
Короче, напиши, пожалуйста. Мне ужасно не хватает твоей критики, твоих советов и саркастических замечаний. Всё, пока.
Твой друг Джа.»

Перечитав письмо ещё раз, он удалил фрагмент о намерениях участвовать в антивоенной активности. Затем вырезал всё-таки абзац о своих сомнениях насчет консультативной системы. Но решил, что без него письмо теряет логичность, и вернул назад. Перечитал ещё раз, с отвращением заметив, что уже несколько минут грызёт ногти от волнения. Дважды или трижды переписал абзац, выбирая формулировки, казавшиеся более обтекаемыми.

— Джа, ты чего не спишь? — от звука заспанного голоса Джавара вздрогнул, будто от раздавшегося под ухом выстрела.

— Да так, Эши. Бессонница. Полазаю в сети, пожалуй, — вдруг какую работу найду.
Подумав ещё с полминуты, что всё-таки делать с письмом, Джавара решил его не отправлять. Но и удалять в этот раз не стал — надо всё-таки когда-нибудь отправить. Он сохранил документ в черновиках, затем долго всматривался в курсор на экране.

— Трус, — выпалил он ещё раз и всё-таки отправил письмо адресату, после чего быстро свернул почту и открыл вкладку с сайтом вакансий.

Через три дня после гибели «Мирного неба» Паркс уже неплохо освоился со своим новым экзоскелетом, предоставленным командой «Лоуэлла». Да, он не так тщательно подогнан под размеры владельца, но в целом по функциональности машина не сильно уступала привычным земным образцам.

Вот архитектура корабля выглядела куда более диковинной. Первое отличие крейсера Содружества от типичного корабля Земли — отсутствие электромагнитной обуви. Будучи великолепно адаптированным к условиям невесомости, экипаж не нуждался в эрзаце гравитации, мастеровито используя разнообразные поручни и петли в корпусе для придания нужного направления своему полёту.
Другая особенность корабля поначалу показалась Парксу довольно забавной. Судно выглядело ужасно нефункциональным. Многократно дублирующие друг друга системы хоть и повышали живучесть, но вряд ли это окупало чудовищные затраты на создание таких резервов. На корабле имелся избыток спасательных средств, драгоценное пространство, которое земные инженеры обычно предпочитают экономить, на «Лоуэлле» занимали медицинские отсеки и не в меру просторные жилые помещения. Вишенка на торте этого расточительства — осколочные двигатели. Здесь их располагалось целых три комплекта. Паркс не особенно разбирался в кораблестроении, однако вопиющее безразличие к вопросам военной целесообразности поразило и его. О том, что «Лоуэлл», без сомнения, создавался именно как военный корабль, свидетельствовало тяжёлое бронирование. Казалось просто невозможным, чтобы общество, живущее в условиях царящего на периферии Солнечной системы дефицита металлов, сконцентрированных в основном вблизи звезды, могло себе позволить эту преступную щедрость.

Ляо много времени проводил в корабельном хранилище данных — он не особенно верил тому, что пишут местные, но если однажды получится вернуться на Землю, как знать, быть может, эти данные принесут пользу.

Взявшись захватом руки за крюк, Паркс попытался прыгнуть в направлении рабочего места рядом с компьютером, но из-за выскользнувшего зажима полетел кубарем совершенно в другую сторону, пока не упёрся спиной во что-то мягкое.

— Предусмотрительнее, — услышал он чей-то голос за спиной, — перемещение в невесомости требует компетенции.
Обернувшись, Ляо увидел знакомого местного, держащего его за каркас экзоскелета.

— Дор Фин? Вы позволите? — он кивком показал в сторону компьютера.

— Я Зэх Кхон, — мужчина также кивнул. Паркс уже запомнил, что кивки у здешних — форма приветствия. По какой-то причине у Содружества рукопожатия не в ходу.
Экипаж корабля казался компанией братьев-близнецов. Даже почти клонов. Запомнить кого-нибудь в лицо совершенно не представлялось возможным
— Ляо принял это на счёт их внешности. Тела ледяных существенно отличались от землян: болезненно худые лица, казавшиеся оголёнными костями, своеобразная яйцевиднаяформа черепа, оптимальная для нефизиологичного распределения мозговой жидкости в невесомости, бледный цвет кожи, округлые, изгибающиеся порой под странными углами суставы отвлекали всё внимание на себя, мозг просто не привык ловить мелкие нюансы. Любому на родной планете человечества точно так же похожими кажутся представители чужих народов.

Паркс оглядел зал. Привычные пастельные тона переборок контрастировали со стальным оттенком вмонтированных в шахматном порядке стоек с компьютерами. За некоторыми из них работали люди-клоны, создавая жутковатое зрелище.

— Мне говорили, к точке контакта с «Призраком» приближаются боевые сферы? Скажите, как вы узнали?
Новый знакомый посмотрел на Ляо взглядом, в котором тот, кажется, смог прочитать удивление.

— Радаром, конечно.
Паркс пораженно уставился на этого неестественно высокого человека. Он что, шутит? Между сферами пропасть расстояния, никакой радар не эффективен на дистанции уже в сотни мегаметров. Силуэты боевых сфер можно увидеть только на фоне диска Солнца, и то если флотилии не укрыты отражательными экранами. А чтобы распознать экран, надо знать свойства зеркала.

«Ах, вот оно что, — подумалось ему. — Нет, парень, ты не шутишь. Власти всё-таки правы: вы шпионите за нами. Земля наводнена агентами ледяных. Все несовершенства отражателей хорошо вам известны, только так и можно отследить курс сферы. Я раскрыл тебя, ледяная ты сволочь. И ты на ходу выдумал бредовую версию с радаром».

Вслух Ляо не сказал ни слова. Поймав захватом крюк около одной из стоек, он погрузился в чтение.

Если верить материалам корабля, история Содружества Внешних Гигантов началась вовсе не с бегства к краю системы. Ещё в тридцатых годах двадцать первого века на фоне масштабного экономического кризиса группа математиков из Калтеха предложила метод численного моделирования, позволяющий предсказывать спрос на различные товары и заранее балансировать потребности и производительные силы общества. Алгоритм получился очень требовательным к вычислительным мощностям, и идея долгое время пылилась в институтских библиотеках, пока не свершился прорыв в борьбе с декогеренцией — главной проблемой квантовых устройств, состоящей в невообразимой хрупкости вычислительной системы.

После этого работающие на кубитах процессоры, способные одновременно решать огромное множество задач, оказались готовы применить моделирование экономики на практике. По сути, речь шла о чём-то вроде плановой модели производства, но без свойственных ей перекосов.
Время появления этой технической новинки — спустя около двадцати лет после окончания Войны Тигра — совпало с возникновением на американском континенте Публичных Партнёрств — новых предприятий, на создание которых крупным акционерам пришлось пойти под угрозой выступлений широких общественных слоёв. Идея состояла в том, чтобы найти компромисс между перспективой радикального слома общественных институтов и стремлением элит удержать своё господство. Предполагалось, что если раздать занятым на предприятии возможность получать доли прибыли, допустить работников к решению важных вопросов, признать право на участие в формировании органов управления корпорациями, то это мотивирует на более эффективный труд и устранит разногласия между наёмным штатом компаний и их хозяевами. При этом речь не шла о ликвидации частной собственности — лишь о расширении круга собственников.

Это сработало: показатели партнёрств действительно стали расти. Более того, некоторые такие фирмы внедрили у себя, насколько это возможно, новые методы хозяйствования, основанные на работах группы Калтеха, и таким образом добились выдающихся достижений, заранее зная, на какие точно сегменты рынка можно претендовать.

Положение партнёрств в какой-то момент стало таким прочным, что их работники решились использовать свои новые преференции для агитации за более радикальные изменения. Они требовали от правительства реформы законодательной базы, расширения применения Калифорнийского алгоритма на всё государство. Такого элиты позволить не могли, и началась длительная борьба, перешедшая со временем в вооружённые столкновения консерваторов и реформистов.

Победили консерваторы, публичные партнёрства в итоге оказались расформированы, а вскоре забыт и сам калифорнийский алгоритм. Впрочем, не всеми: кое-где ушедшие в тень партнёрские ячейки продолжали работу ещё долгие годы — вплоть до начала эры космической экспансии. Тогда-то и состоялся Иециат — исход оставшихся сторонников реформ к ледяным гигантам и учреждение ими Содружества.
Между Землёй и новой силой быстро сложилась патовая ситуация: земляне намного превосходили беглецов в численности и силе, но военная операция на таком удалении от дома требовала титанических ресурсных затрат и неминуемо привела бы к большим потерям. Содружество же предприняло попытку влиять на жителей Земли через пропаганду, но эта возможность оказалась сведена почти на нет после введения в строй системы глушения сигналов.

Центральная идея в обществе Содружества — Поход Вернувшихся. Считается, что текущий порядок дел на Земле неминуемо приведёт её к упадку и мировой войне. И тогда жители внешних планет вернутся на историческую Родину в ранге спасителей человечества — им предстоит на руинах строить новую, более прогрессивную и справедливую цивилизацию.

Паркс не знал, что и думать об этой версии истории. С одной стороны, она объясняет многие из тех вопросов, что мучили его с ранних лет. Понятно теперь, зачем правительство Североамериканской Республики боролось с будущими ледяными. Понятно, почему случилось само бегство. Надо признать — в этой части объяснение ледяных логичнее всего, что он слышал ранее.
Но своих нестыковок тоже хватает. Достаточно мощные для таких вычислений квантовые компьютеры невозможны. Ведь любая подобная вычислительная машина работает, только если свести к минимуму (практически к нулю) взаимодействие её внутренней среды с большим миром снаружи. Легко проделать это, имея внутри машины несколько десятков вычисляющих кубитов., но когда их тысячи и сотни тысяч, всё очень быстро выходит из-под контроля. Единственная субатомная частица, прилетевшая из внешнего мира, необратимо разрушает всю магию.

«И ещё: почему Земля не уничтожит это воплощение альтернативы нашему строю, раз оно так ненавистно? Расстояние? Но ведь сами ледяные как-то долетели.
Нет, этого быть не может. Ледяные — враги. Даже Владимир признает, что «Ра» по их же данным уничтожена не там, где должна находиться. А как этот Зэх Кхон заврался насчёт радаров? Каково, а? Нет, черт вас дери, так дёшево вы меня не купите. Куда логичнее вырисовывается другое. Группа сектантов засела на орбитах Урана и Нептуна, стравила земные страны, подорвав орбитальную электростанцию одной из них, и теперь ждёт. Ждёт, когда можно будет начинать этот Поход Вернувшихся, когда две крупнейшие державы уничтожат силы друг друга, и бери Землю почти без боя.»

Ляо похолодел от осознания истины. Казалось, он только избавился от милитаризма, только что понял необходимость мира на Земле и планетарного союза против ледяных. И тут — такое. Понимание правды обрушилось на Ляо, будто удар под дых.

«Нет никакого Содружества Внешних Гигантов. Но и террористов нет. С самого начала ледяные были прокси-силой Республики. Кому как не ей выгоден конфликт между Африкой и Азией? Кто внедрил своих агентов в Конфедерацию — аж в сам Президиум Большого Совета? Не проведёте вы меня, соловьи сладкоголосые. Враги вы и есть враги. Радар у них, понимаешь.»

— Грызёшь гранит, а? — знакомый голос за спиной. Владимир.
Паркс обернулся и, увидев протянутую ему руку, сделал ответный жест приводом экзоскелета.
Влад усмехнулся.

— Хоть что-то похоже на рукопожатие. Почему-то местные этого не любят. Насколько я успел понять, это пришло в их культуру пару поколений назад после чего-то называемого Накба.
Ляо смотрел на Волкова, кажется, новыми глазами. Раньше он был для Паркса невольным напоминанием о Хване. Тем, с кем не хотелось сближаться из страха вновь обмануться. На борту «Мирного неба» он стал интересным коллегой, приятным и разносторонним собеседником. Теперь он — соратник. Он, сам Ляо и Вэнь Чен — трое землян в стане врага. В тылу засадного полка республиканцев.
Ляо еще раз оглядел Владимира. Высоченный, могучий мужик, но без малейшей военной подготовки. Так себе союзник. Вспомнилась их первая встреча с Вэйпинем тогда, на речном сплаве. Ведь он в тот день произвёл такое же впечатление — «так себе союзника».
Впрочем, не перегибает ли он? Как это понять? Конфедерация лгала насчёт системы глушения — это факт. Содружество тоже лжёт. Но в какой степени? Слова одной пропаганды против слов другой — должен ли он, Паркс, делать выбор, обусловливая его лишь местом своего рождения? Не жалеет ли он о том, как когда-то давно уже поверил своей стране?
* * *
— Запускай! — Вэйпинь, отбежав от двигателя доспеха метров на двадцать, махнул рукой, и Ляо, стоявший чуть дальше, нажал пуск. Двигатель стравил сжатый газ, бледным покрывалом укутавший траву вокруг, послышался звук раскручиваемой турбины, но затем раздался резкий хлопок, и все смолкло.

— Хван, что это с тобой сегодня? Третью попытку заваливаем. Техника — это же сильнейшая твоя сторона!

— Да вроде, все клапаны уже перебрал. Должно заработать, — курсант потёр явно слипающиеся глаза.

— Да ты что, не спал сегодня, что ли?

— С чего ты взял? — Вэйпинь встал смирно. — Просто понять что-то не могу. Может, протечка где?

— А ну дай я гляну, — Паркс подошёл к двигателю с чемоданом инструментов и начал раскручивать болты, фиксирующие кожух.
Через пять минут он вытащил фиолетовый клапан.

— Хван, это что такое? Эти штуки максимум на пятьдесят бар рассчитаны! Ты что, маркировку забыл? Третий раз за месяц такие проколы. Ладно, давай дальше я сам.

Потратив несколько лишних часов, парни всё-таки сделали зачётную работу. Но в процессе Ляо не покидала мысль — с другом явно что-то не так. Лучший технарь во всей академии вдруг валит одну задачу за другой. Причём с явной периодичностью, которую Паркс уже давно подметил. Всякий раз как случаются подобные казусы, оказывается, что в ночь перед этим на проходной казарменного корпуса дежурил Дзи Линь
«Черт, паранойя какая-то. Это что получается? Пак после отбоя специально…? Да ну, бред. Быть не может».

Но Паркс все же решил проверить. Уж лучше один раз удостовериться, что он фантазирует, чем разрушать доверие в коллективе своими домыслами. Через полторы недели после того инцидента с двигателем Ляо намеренно не засыпал ночью — приёмы концентрации, позволяющие не проваливаться против воли в сон, входили в стандартную программу подготовки.
Через час после отбоя койка Хвана заскрипела, и по силуэту, мелькнувшему в пятне отбрасываемого на стену света фонаря, Паркс понял, что Вэйпинь неслышно вышел. Подождав минуту, тот отправился за ним.

— Стой на месте! — услышал Паркс за спиной знакомый голос.

— Дзи, не дури. Я знаю, что ты только что пропустил Вэйпиня. Варианта у тебя два: или ты пропускаешь за ним и меня, или мы поднимаем тревогу.

Дзи Линь явственно замялся. Ляо вышел навстречу ночному холоду. Увидев вдали силуэт Хвана, он скорым шагом пошёл вслед. Покинув массив жилых и учебных корпусов, Хван зажёг тактический фонарь, свет которого на земле выдавал парня с головой.

Они миновали тренировочный полигон и зашли в лес. Недалеко от опушки пятно света исчезло. Осторожно переставляя ноги и внутренне сжимаясь при каждом хрусте сухих веток под ногами, Ляо подкрался ближе и увидел растянутый на земле тент. Землянка. И Хван, конечно, находился внутри.

Первым порывом стало желание забежать внутрь и… и что? Что он там собирался увидеть? Подпольную лабораторию по производству взрывчатки? Пункт связи? Всё это несусветные глупости. Да и что это даст? Вот увидит Паркс, как его друг занимается чем-то ужасным, тянущим на государственную измену, — и что? Пойдёт жаловаться господину майору? Да, разумеется, пойдёт. Он же обещал. Таков его долг перед командиром. Драться с Хваном сейчас? Что бы он там ни делал, Линь с ним явно заодно. И он знает о слежке. Значит, завтра следов уже не останется — эти двое всë скроют.

В конечном итоге парень рассудил, что Вэйпинь, конечно, покинет своё укрытие незадолго до подъёма. Тогда Паркс проберётся внутрь — он должен все видеть сам. А там что-нибудь придумает.

Просидев на холоде несколько часов, он, наконец, увидел выходящего из землянки человека. Это явно не Хван. Неужели ошибка? Вэйпинь не виновен? Так или иначе, теперь это уже не важно — найдено нечто из ряда вон. Кто бы там ни был в укрытии, это само по себе как минимум интересно.
Через пять минут вышел и Хван. Ещё немного позже — третий человек. Все это время в округе стоял какой-то низкий, едва заметный гул. Ляо понял это только сейчас, когда этот еле слышный бас стих. Выждав немного, он осторожно подошёл ближе — тишина. Несколько глубоких вдохов. Затем он дёрнул дверь. Та не поддалась. Заперто. Ну, естественно.
Хван быстро побежал назад в казарму. Нужно обогнать этих троих.

Замедлив шаг перед территорией жилых корпусов и тяжело дыша, Ляо пошёл в караульную.

— Курсант Паркс, в чём дело?!
Ляо обернулся и увидел дежурного офицера, не различая погонов в предрассветный темноте.

— Господин офицер, мне нужно доложить вам о случившемся ЧП.

Срочно снаряжённый отряд бойцов быстро выяснил, что происходило в той землянке. Листовки пропагандистского характера. Несколько человек, включая Хвана, выводили их по трафаретам, чтобы позже никто не распознал почерк. Прокламации призывали к реформам Конфедерации, обличали власть, обвиняли чиновников в косности и вредоносном политическом курсе.

На следующий день четверых заговорщиков, включая Линя и Хвана, вывели из строя и зачитали приказ об отчислении из академии. Во время оглашения текста Ляо старался не смотреть на бывших сокурсников. Им овладело такое чувство, будто это он предатель, а не они.

«Да, я всë сделал верно. Рано или поздно это в любом случае закончилось бы именно так. Все это прекрасно понимали.

Да нет, глупость. Если это неизбежно, почему именно я? Почему этого не мог сделать кто-то другой, когда узнал бы о заговоре? И потом, какой к чёрту заговор? Листовки в землянке? Это что, военная акция?
Диверсия? Смешно. Почему я из-за такой мелочи предал Хвана? Потому что таков мой долг перед Конфедерацией? Мы — монолит, и всё такое? Я хожу кругами. Что это за идеалы такие, за которые нужно предавать?»

Следующую ночь Ляо провёл без сна, обдумывая случившееся. В конечном итоге он решил, что никого и не предавал вовсе. Что это те четверо не оставили ему выбора. Прежде всего Паркс — солдат. А уже потом — чей-то родственник и друг. И если друзья идут против Родины, они перестают быть друзьями. Ляо, конечно, поступил верно — как подобает курсанту элитной академии, будущей кирасе и молоту Конфедерации.

А что, если всё не так? Вдруг Вэйпинь был прав тогда, на тренировочном полигоне под дождём? Вдруг это он — Ляо Паркс — помог сейчас настоящим врагам, засевшим в верхах власти и медленно разрушающим страну изнутри? Нет, это уже не его зона ответственности. Он не судья; если там и есть вражеские агенты, искать и наказывать их — дело трибунала.
А друга Ляо не предавал. Это друг предал его, нарушив уговор.