Мне чуть за пятьдесят. Страшная, пугающая цифра. Лет тридцать, даже двадцать назад человек в этом возрасте для меня – это почти старик. Когда мне было девятнадцать, первой женщиной моей была двадцативосьмилетняя прапорщица – для меня тогда уже взрослая женщина, тетя. Сейчас, когда я об этом вспоминаю, становится смешно. К чему я это? Да к тому, что все относительно. И пережитые события воспринимаются в разном возрасте всегда иначе, чем в моменте.
Мне девятнадцать. Я пацан. Как и многие в моем возрасте – худой, с широко раскрытыми глазами, взирающий на мир взрослой жизни, который внезапно предстал передо мной в лице командира взвода с давно забытой фамилией. Нас сорок человек. Дезориентированные, внутренне подавленные, внешне ершистые и дерзкие, мы стоим в новенькой мятой форме. Кому-то она великовата, кому-то мала, некоторым повезло – подошла по размеру. Мы не умеем ее носить и выглядим как кучка ряженых… я не знаю слова, которое способно описать тех, на кого мы похожи. Новобранцы. Человек со стороны, не знакомый с армейской службой, ни за что не отличит солдата, отслужившего несколько недель, от старослужащего. Ну может только, если очень внимателен к деталям.
По команде «смирно» мы тянемся вверх, выпячивая грудь. Золотые пуговицы со звездами, так манившие меня в детстве, блестят в желтоватом свете тусклой казарменной лампочки. Прапорщик медленно идет вдоль строя, на губах его ироничная улыбка. Он среднего роста, подтянутый, от него ощущается сила и опасность. Я встретил взгляд его серых глаз, увидел в них пьяный блеск и понял, что ничего хорошего нас не ждет.
У прапорщика в руках тетрадка. Он зачитывает фамилии, спрашивает откуда, комментирует, смеется своим же шуткам.
- Что за херня – одни якуты и буряты. Вы че – сговорились? – он гыгыкает. – Тогда так, кто не знает: у нас здесь правила такие: бурят – в наряд, якут – еб…т.
Мы молчим. Прапорщик смеется своей шутке. Представления об армии, которые были у многих из нас до недавнего времени, рухнули, разбились. Впервые в жизни я столкнулся с тем, что сейчас принято называть ожидание и реальность. Три недели назад я экстерном сдал выпускные экзамены и получил диплом фельдшера. В военкомате обещали, что армия найдет каждому из нас лучшее применение по его навыкам и специальности. По наивности я ожидал распределения в госпиталь или в медсанбат. Это же логично.
Но вот я здесь. Вчера, на третий день службы, мы приняли присягу, и из полутора сотен призывников нас осталось четыре десятка. Остальных куда-то отправили, а нам объявили, что оставляют в сержантской учебке. Выдали нашивки, нитки и иголки. Всю ночь напролет мы занимались тем, что пришивали полученные знаки различия – на черном бархате петлиц золотистые маленькие танки в профиль, на шевроне – танк полубоком, сверху красная звезда, на черных погонах – две желтые буквы «СА». Что все это значит?
Я подошел к командиру роты, капитану Домашенко.
- Товарищ капитан! Разрешите обратиться? – я поднял руку и держал распрямленную ладонь у бритого виска.
- К пустой голове руку не прикладывай. – осадил он меня, обернувшись у распахнутой двери канцелярии. – Что хотел?
- Товарищ капитан… – я чуть замешкался, опустил руку. – А в какие войска я попал?
Домашенко долго и внимательно посмотрел на меня.
- Просто я фельдшер, я думал…
- Мне похер, кто ты. Ты в танковых войсках. Это ремонтный батальон.
Капитан захлопнул дверь за собой, а я остался посреди коридора. В голове вертелся один вопрос: как же так? Танковые войска. Ремонтный батальон. Какое отношение я, медик, имею к ремонту танков? Да я вообще не технарь. Я даже машину водить не умею. От ощущения только что вскрывшегося грандиозного обмана захлестнула такая обида, что на глазах едва не навернулись слезы. А как же госпиталь?
На следующий день в шесть часов утра, подгоняемые пинками и окриками сержанта Ковалевского, мы одеваемся. В узком проходе между койками тесно. Хватая штаны, кителя с табуреток, мы надеваем их, мешая друг другу. Сопим, пыхтим. Все молча. Только Ковалевский кричит то на одного, то на другого.
- Рота, стройся! – сержант стоит в дальнем свободном конце прохода на широко расставленных кривых ногах. – Эй, ты, длинный, тебя что, портянки заматывать не научили? Пять секунд!
Мы бежим в центральный проход, на ходу натягивая кители, застегивая пуговицы. Уже стоя в строю, я надеваю ремень и зацепляю крючок на вороте. А кто-то сапоги еще не надел, запутавшись в портянках.
- Длинный, ты оглох? Вся рота тебя одного ждет.
Тот, кого называют Длинным, ростом сто шестьдесят пять сантиметров, а сержант – полтора метра. Все, кто выше, для него длинные. Фамилия у бойца странная – Шнек. Когда на полусогнутых ногах он бежит мимо Ковалевского, тот отвешивает ему пинка под зад.
Переминаясь, распихивая локтями друг друга, мы выравниваемся в шеренгах. Я стою в первой. Сержант становится в начале строя. Кричит:
Мы выпрямляем спины, отводим локти назад, чуть подавая корпус вперед.
Я выпячиваю грудь, еще сильнее подаюсь вперед, поворачиваю голову вправо.
Начинается утренняя перекличка. Мы начинаем привыкать к ней. В помещении тусклый свет. В окна заглядывают белые фонари, проливая синеватый свет. Изморозь на стеклах искрится от него. В казарме ощутимо прохладно. Снаружи минус сорок. Я почти перестал ощущать запах пота и портянок.
Сержант командует построение у входа. Сейчас он поведет нас на завтрак. Толкаясь, мешая друг другу, мы толпимся у открытого шкафа с шинелями – каждый ищет свою. Мы еще не умеем их различать и поэтому ищем с внутренней стороны на отвороте свои фамилии, написанные хлоркой. Шинель тяжелая, неудобная. Застегнув ее, я чувствую скованность и неповоротливость. Построившись в колонну по двое, мы идем в столовую. Очень холодно. Нос и уши прихватывает морозом.
- Р-рота-а! – подает команду Ковалевский.
Мы должны с усилием притопывать, чтобы шаг становился чеканный, звонкий. Выходит не очень. Даже в ногу не у всех получается маршировать.
- Не слышу! – орет сержант. – А ну еще раз. Рота!
Мы притопываем. Получается чуть лучше.
- Я не понял, бойцы? Стой! Р-раз, два. Кру-у-гом! На месте! Ша-агом, марш!
Мы маршируем на месте. В желудке скребет. Ноги в сапогах начинают подмерзать даже сквозь пару портянок. В свете уличных фонарей видно, как поднимается пар над нашими головами. Мы почти дошли до столовой, но Ковалевский заставляет нас вернуться к казарме – она в двух сотнях метров. По дороге несколько раз он отдает команду «Рота». Под конец у нас получается немного лучше. Мы возвращаемся строем в столовую. У входа уже стоит колонна из автобата. Их два батальона, и в каждом полторы, а может и все две сотни человек. Медленно она втягивается внутрь. По команде «вольно» мы притопываем и подпрыгиваем на месте. От предвкушения еды настроение у всех улучшается. Кто-то даже отпускает шуточки. Через шинель со спины пробирает холод, и я, подпрыгивая на месте, свожу и развожу плечи.
- Нужно меньше пить. Нужно меньше пить. Пить нужно меньше. – повторяю я известную фразу из фильма.
Данилко, стоящий со мной в одной шеренге, услышав, смеется. Он с меня ростом, жилистый, у него длинная шея и выступающий кадык. До армии он был шахтером в Новокузнецке.
Когда подходит наша очередь, я почти не чувствую пальцев ног.
- Ро-та, в столовую, в колонну по одному. Бе-егом… Марш!
По одному мы срываемся с места, бежим к низенькому крыльцу. Внутри все еще толпится автобат. Мы пристраиваемся им в хвост. Тут толчея и неразбериха. В помещении едва теплеет. От клубов пара и тусклого света ощущение, что находишься в подвале. В воздухе – гул голосов, шелест одежды, шорканье подошв сапог о мраморную плитку и бряцанье ложек о дно тарелок.
- Первая рота, закончить прием пищи! – подает голос рослый сержант с квадратной физиономией. Он встает, расправляя складки под ремнем, и идет к выходу. Вместе с ним поднимаются те, кто успел получить пищу и уже поел. Последние только подходят к своему столу с тарелками и кружками. Услышав команду, они затравленно озираются, на ходу берут в одну руку с тарелкой кружку, из нее выплескивается на пол и на амуницию жидкий чай. Продвигаясь к окну приема грязной посуды, они спешно запихивают в рот хлеб, кусок масла, ложкой быстро черпают сечку. Быстро работая челюстями, оглядываются – если опоздают, то сержанту влетит так, что мало не покажется. Но как бы ни торопились, а съесть все, что положено, не успевают. Кто-то прячет кусок хлеба в карман шинели. Это серьезный проступок. За это следует серьезное наказание и навешивается, как клеймо, «Нехватчик».
Нехватчик – это тот, кто не доедает, кому не хватает выдаваемой порции. То есть дистрофик. Мы не дистрофики. Но не хватает всем. Порции большие. На завтрак обычно сечка или перловка. И то и другое я не люблю. Иногда дают бигус. Я ненавижу его. Это тушеная капуста. Она вонючая и едва подсоленная. В вестибюле столовой на стенде написано меню. Из него я узнал, что в бигусе, кроме капусты, должен быть картофель, лук, морковь и тушенка. Но у нас – только сваренная капуста. В обед – щи. В них в жидком бульоне капуста. Тоже без картофеля. И тот же самый бигус. К перловке в обед бывает мясо, но нам почему-то всегда достаются его фрагменты и измельченные кости. И большие куски сала. Это называется гуляш.
- Вторая рота, закончить прием пищи!
Со скрежетом и грохотом отодвигаются стулья. Толпа остриженных налысо солдат поднимается из-за столов и с пустой посудой движется к окну приема грязной посуды, оттуда – на выход. Наши потоки смешиваются. Я вижу обветренные лица, потрескавшиеся губы, у некоторых – затравленные взгляды. Последние жуют на ходу хлеб, зажатый в кулаке. У троих – свежие фингалы. У одного – коросты запекшейся крови на подбородке, как от обширной ссадины. Этого «побрили» вафельным полотенцем за неряшливость.
Когда подходит моя очередь, я беру поднос, кладу на него ложку. Повар из старослужащих, в белом скособоченном колпаке, фартуке поверх кителя ПШ, быстро глянув на меня и оценив мое место в армейской иерархии, выдает два куска белого хлеба. Сверху кладет круглый диск желтоватого масла. Я прохожу вдоль раздачи, и другой повар одним движением наваливает в мою тарелку вязкую перловку. Я ставлю на поднос тарелку, прохожу еще несколько шагов и беру с полки кружку с розоватой жидкостью. Это кисель. Это пахнет как кисель. На вкус напоминает кисель. Даже выглядит почти как кисель. Но это такой же кисель, как на обед будет бигус.
Нас меньше, чем в автобате, поэтому все успевают поесть, пока Ковалевский не спеша прожевывает свои корки хлеба со сливочным маслом. Сержантам повара по понятным причинам выдают лучшее из имеющегося. Ковалевский всего на полгода в армии. И хоть он черпак, а не дед, но для нас он все равно старослужащий, а мы для него – духи. Его статус изменился не так давно, не прошло и месяца с небольшим. Но в своем праве он высокомерен и смотрит на нас как на насекомых. Мы же пока ничего не понимаем. Для нас он дед. Мы не видим различий между собой и старослужащими и не понимаем, как те безошибочно определяют, что мы духи. А между тем эти отличия имеются. То, как загнуты кокарда на шапке и пряжка ремня. Какой ширины и как подшит подворотничек на кителе. Как отглажены складки на спине на ПШ. Обрезаны или нет голенища сапог. Даже то, как надет ремень: натянут между четвертой и пятой пуговицами либо болтается «на яйцах» (не в буквальном смысле, конечно).
Съев все положенное, я все же испытываю сильный голод. Каша стоит где-то в глотке. Желудок набит. Но голод я испытываю такой, будто и не ел вовсе. И наверное, смог бы запихнуть в себя еще столько же. Первые два дня я не ел перловку и сечку. А теперь съедаю все без остатка. Вчера ненароком увидел, как один из солдат автобата, видимо «злостный нехватчик», из тех что заходят последними, прямо из бака с помоями быстро схватил надкушенное яйцо и украдкой запихал себе в рот. Когда он проходил мимо, то начал икать. Этот парень был сломлен, и мне стало страшно, что со мной может произойти то же самое.
Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"
Предыдущие фрагменты у меня в профиле
