Call.Medicina

В одном из предыдущих постов я упоминал Ирину Котельникову, цитаты из книги которой использовал "Был пацан и нет пацана...". Приведу еще одну цитату оттуда. Это весьма интересное мнение одного из "свидетелей" со стороны противника, которое Ирина нашла в сети (она называет его чеченским писателем). И как тут не вернуться к размышлениям о хаотичности и разорванности воспоминаний ))? Привожу отрывок целиком.

«Наши более недели не давали им покоя, ежедневно атаковали их полк, но также ежедневно увеличивалось их количество в полках и в бригаде, так как не был срезан тыл противника. Я просил у Руслана Алихаджиева на совещании в штабе фронта, которое находилось в пивоварочном заводе близ г.Шали, чтобы он выделил еще две группы к нашей для того, чтобы срезать их тыл, он тогда сказал чтобы я сам договорился с командирами групп, но никто не согласился. После были совещания с Джохаром, он приказал провести операцию по захвату Гикаловского, войти в северные и восточные кварталы поселка и одновременно срезать им тыл. Зоны поселка и прилегающие к ним районы были распределены по группам, когда, кто, как должен атаковать и действовать. Группа с Атагов должны были сперва приблизится,  а после начало атаки основных сил, срезать подразделения русских, осевших в бывшем лагере напротив Гикаловского и дать нам возможности пройти в сторону Пригородного. Ночью, как , первым атаковали группы с юго-западного направления одновременно с группами с Шалинского и с южного направления, мы должны были пройти между этим лагерем и Гикаловской, чтобы срезать им тыл между Пригородным и Гикаловское. Мы начали двигаться по обозначенному нам направлению,  подозревая , что район лагеря не срезан. Когда началась атака на Гикаловское, с лагеря начали выдвижения десантники и, заметив нас, устроили засаду, нас подпустили вплотную и в упор начали расстреливать. Мы вышли на связь и попросили помощи, после двадцати минут боя со стороны Чечен-Аула пошли в атаку бойцы Исы Мадаева и Долхана Хожаева, что дало нам отойти обратно, потеряв убитыми 11 и раненых где-то 8 бойцов. Короче, план провалился, через час к русским стала подступать помощь со стороны Пригородного, потихоньку всем группам пришлось отойти обратно на свои позиции. Джохар приказал арестовать и расстрелять этого командира с Атагов за трусость, который подставил всех и не подтянул своих к месту определеннуму ему, из -за чего погибли много бойцов с разных групп. Не помню, как его звали и что с ним потом стало, если есть кто с Атагов,  они скажут. Теперь про тело Султанова. Где-то, если не ошибаюсь, 8 или 9 го марта Султанов  прибыл туда первый и последний раз инспектировать свое подразделение, когда началась арт.обстрел он хотел уйти, не добежал до своей машины был ранен, я его там не до этого ни после этого больше не видел. Его батальоном командовал Абу, хочу сказать ребята были отчаянные, надо отдать должное.

В степняке впереди заброшенной фермы справа были позиции Асламбека Арсаева, чуть дальше Рашид Баргишев и Ибаев Хаваж, Митка,Мадаев слева Абу, Далхан с атагинцами и Батя и т.д. Однажды кто-то туда притащил огромные динамики и ставили песню "Свобода или Смерть". Ночью с 12 на 13 марта до рассвета велся арт.обстрел по всему периметру наших позиции, на рассвете нанесли ракетно-бомбовые удары и утром к 10 часам начали атаку. Впереди шло более сотни бронетехник. Стреляли  прямой наводкой а сзади пехота, сверху прикрывали вертолеты. Бойцов засыпало в окопах, когда рвались рядом снаряды танков, не успевали их выкапывать. Где то метров 7-10 от основных наших окопов были одиночные окопы гранатометчиков, подпустив вырвавшую вперёд технику поближе, начали их сжигать, позади идущие танки и другая техника, начали отступать, давя при этом,  идущую пехоту сзади. Когда солдаты отступили, наши бойцы из некоторых групп выбегали из окопов вперёд , не обращая внимания на приказ командиров, где горела техника и лежало много убитых солдат, чтобы собрать трофей. В тот момент нанесли ракетный удар и начали повторную атаку, ребята не успели отойти обратно, их начали косить и тут выскакивали следующие, чтобы оттащить , и они попадали под обстрел, таким образом, наши несли первые большие потери. При очередной атаке солдаты не ложились, как при первых атаках, они бежали в лоб или садились на колено, прикрывая атакующих. Несколько БМП остановили в 2-3 метров от наших окопов,  они были подбиты и горели, но шли вперед и пришлось по 5-6 раз расстреливать. Одна БМП даже проскочила  позиции Рашида Баргишева, уже подбитая,  а одна  даже изнутри отстреливалась через боковые окна прямо на краю окопа, пока не стал взрываться боекомплект. Гранатометчика Асламбека Арсаева убило прямым попаданием из атакующего танка. Видел, как Асламбек выскочил из окопа и прикрывал, стреляя в полный рост из пулемета троих, подбежавших вытащить убитого гранатометчика. Асламбек упал возле окопа раненый, из тех троих одного , а двоих ранило. После боя наши вытащили одного раненого,  так называемого солдата, весь обросший без зубов лет примерно 42, он не чувствовал боли, матерился, сказал что их перебросили в Чечню  с зоны и что обещали после 2 месяцев в Чечне свободу. Короче, эту свободу пришлось ему дать нам. Много было жертв наших в те дни. Этот штурм длилось до 16 марта. Когда в начале апреля русские переправились через р.Аргун и вышли  к с.Герменчук, по приказу отошли на юг, кроме одной группы шалинцев из 26 или 28 парней, которые решили умереть в родном городе, никого не осталось. Говорили, когда они погибли на окраине г.Шали, тела не хотели выдавать, но у одного погибшего брат по слухам оказался полковником РА и что он добился выдачи их тел. Было много что, описать вкратце не возможно, брат Baskurt, ограничился на некоторых событиях и персонах тех дней.»

Теперь поясню. Отсылка на этот рассказ была на форуме Братишка.ру в начале нулевых. Сам рассказы есть пост с какого-то чеченского форума. В свое время я перешел по ссылке и читал. Но тогда это у мени никакого интереса не вызвало, а сейчас наоборот. Дело в том, что специально или нет оппонент все напутал и приврал. Похоже речь идет о наступлении нашего (324 мсп) полка в районе Чечен-Аула 13-15 марта 1995г. (один из эпизодов, в котором я участвовал описан в моей книге). Наступление хоть и было силами всех боевых подразделений (2 батальона пехоты и танковый плюс разведрота), но никак не сотня единиц бронетехники - у нас танков-то на ходу из 31 осталось два десятка с небольшим. Тем более никаких вертолетов не было и в помине, лишь однажды, дней через несколько после захвата берега Аргуна и моста через него, прилетала пара вертушек, отстрелялась по прибрежным кустам и улетела. На этом с авиацией все.

Ну а насчет "зеков", котрых перебросили с зоны тут я даже не знаю, как этот бред комментировать - вероятно расхожая байка с той стороны. Контрактников на тот момент у нас практически не было, одни мы, срочники.

Как итог, человек похоже смешал в кучу события растянувшиеся на полтора месяца - с момента захвата нами перекрестка у Гикаловского и последующей тяжелой контратаки противника, которую мы с трудом отбили, понеся действительно большие потери и до взятия Чечен-Аула.

Так откуда вся информация с противной стороны? Как ее вообще расценивать? Как эффект Манделы у одного индивида (знаю, не бывает такого), или тот самый эффект разорванного/мозаичного сознания? Не знаю. Склоняюсь думать - обросшие нелепыми подробностями слухи от человека бывшего где-то неподалеку, а попросту - сплетни. Вот так как-то...

PS: желающих обсудить приглашаю в комментарии ))

Сергей Елисеев, ветеран 324 мсп, автор книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Из цикла "не вошедшее в книгу" ВЗГЛЯНИ МОИМИ ГЛАЗАМИ. 1995. Дневник русского солдата

После завтрака снова устраивают построение. Прапорщик, стоя напротив, зачитывает списки в наряды: в столовую, в кочегарку, в парк. Назначает дневальных и дежурного по роте. Десять человек – на уборку территории.

Мне выпала кочегарка. Я не знаю, что там да как. Ковалевский ведет двенадцать человек в каптерку. Там нам выдают серые валенки и пропахшие дымом, все в угольной пыли ватные бушлаты. Мы одеваем все это и ждем Ковалевского. Тот, приободрившийся после завтрака, веселый, выводит нас на улицу, строит в колонну по двое и ведет за собой. По одному проходим через КПП. Впервые с приезда сюда мы оказываемся за пределами воинской части. Идем вглубь военного городка. По дороге с сиреной проносится машина скорой помощи, и от внезапно навалившейся тоски у меня сжимается сердце. Подавляя желание бежать за ней, размахивая руками, крича, чтобы меня взяли с собой, я, озираясь, иду вместе со всеми.

Кочегарка огорожена бетонным забором. У дальнего конца виднеются горы золы. Через приоткрытые массивные двустворчатые ворота мы входим внутрь. Слева, одна за другой, шесть печей. Справа напротив каждой – окно подачи угля снаружи. Между ними широкий проход метров в пять.

- О-о-о… Свежее мясо пригнали. Духи. Душары. – навстречу нам собирается кучка кочегаров, человек десять. Самый большой из них – якут в высокой новенькой шапке. Ростом он выше меня. И крепче меня. Ватник на его груди наполовину расстегнут, ремень низко перехватывает его почти на бедрах. Щелочки его раскосых глаз словно подведены тушью. Он здесь старший. Я понимаю это по тому, как он распоряжается, кого куда послать на работу. Остальные кочегары ведут себя нагло и уверенно. Мы для них – ничто.

Старший кочегар здоровается с Ковалевским и стреляет у него сигарету. По поведению сержанта, по тому, как он снизу заискивающе заглядывает в глаза этому деду, как суетливо вынимает заранее приготовленную сигарету из шапки (пачку с собой предусмотрительно не взял), понятно, что он тут ничего не решает.

- А че таких доходяг привел? Они же окочурятся через полчаса. – закуривая, произносит якут. – Это новенькие, что ли?

- Ага. – Ковалевский прячет зажигалку. – Эти еще ничего. Есть такие – вообще дистрофики.

- Откуда? Земляки есть? – кочегар обводит нас взглядом без особого интереса, просто так заведено. – Есть из Якутии?

- Я из Якутии. – отзывается Коля Шнек.

- И я тоже. – подает голос Кочетов.

- Я тоже из Якутии. – говорю я.

Вместе со мной оказывается пятеро земляков. Мы называем свой город или поселок. Кочегар разочарован – из Якутска никого нет.

- Ты, ты, ты и ты. И вот вы двое. – якут тычет грязным согнутым в ногтевой фаланге пальцем, в том числе в меня. – Вон там берете лопаты и ломы. Идете на улицу. Будете уголь вот в эти окна подавать. И не дай бог у меня он закончится быстрее, чем вы накидаете. Я вам очки разорву.

Он лыбится, и другие кочегары ржут.

Мы разбираем инструмент, и один из кочегаров ведет нас на задний двор. Там под самую стену свален в кучи уголь. Он слежался и смерзся. Ломами мы долбим его, откалывая породу, и совковыми лопатами закидываем в окна у нижнего края стены. Сквозь них видно, как кто-то там, внутри, подбирает уголь и наваливает в тачку. Наполнившись, она укатывает.

Временами снизу кричат, что пока хватит, и мы останавливаемся. Я взмок. Облокотившись на черенок лопаты, остываю. Пар валит из-под расстегнутых бушлатов – от меня и от остальных.

Так мы работаем до двенадцати. Приходит Ковалевский и отводит на обед. Там – щи и бигус. Хлеба – три куска. И снова кисель. Пообедав, возвращаемся в кочегарку. Все не так и плохо. На этот раз меня оставляют внутри и дают тачку. Я вожу ее то к одной, то к другой топке. Там опрокидываю и вываливаю уголь в кучу. Кочегар, с измазанным сажей лицом, без бушлата, лишь с обвязанным вокруг шеи шарфом, подбирает черные куски породы и аккуратно и точно закидывает в дышащее жаром жерло.

Когда везу пустую тачку обратно, меня останавливает тот самый якут.

- Стой! Раз-два. – он глядит сквозь щелочки век и вроде бы улыбается. – А ты че такой ох..й, а? Боец?

Я ставлю тачку и выпрямляюсь. Не понимаю, что он имеет в виду. Мозг лихорадочно соображает. Полчаса назад, на обеде, Данилко, подсвечивая свежим фонарем, делился тем, как его получил.

- …А этот дед спрашивает: «Сколько лампочек в коридоре?» – он осторожно потрогал пальцами припухлость под глазом. – Я говорю: восемь…

- Да не-е, – перебил Шнек. – Там меньше.

- Ну да, так и скажи, когда тебя спросят.

- А че? Сейчас вот вернемся, я сосчитаю.

- Ага, давай. Я потом погляжу на тебя. – грустно усмехнулся Данилко.

Мы уже съели первое и принялись за второе. Я прислушивался к разговору, хоть и не встревал. Было важно узнать любую новую информацию.

- Так сколько лампочек-то? – спросил полный солдат с короткой шеей и широким лицом, по фамилии Клешнев.

- Да нисколько. Лампочки там вообще ни при чем.

- А что тогда? – подтирая хлебом подлив в пустой тарелке, спросил Шнек.

- Сколько тебе до дембеля осталось – столько и лампочек.

- Полтора года, что ли?

- Ты, Шнек, совсем? – Клешнев постучал его по голове.

- А че?

- Че? – передразнил он. – Как лампочек полтора года может быть?

- Как?

- Да ну тебя.

Эти разговоры мгновенно промелькнули в голове. Я гляжу на якута – как он, зажав сигарету в зубах, вальяжно стоит напротив. И двое кочегаров помоложе по бокам ухмыляются.

- Оглох?

- Я не ох..й. – отвечаю я запоздало.

- На дембель собрался, что ли, или че?

- Нет.

- Че нет? А че кокарда прямая, как у дедушки?

- У какого дедушки? – все еще не понимаю я.

- У дедушки Ленина. – ржет низенький кочегар с поросячьими глазками, и все втроем они ржут.

- Да он совсем душара, ты погляди на него – мамины пирожки еще из ж..пы не высрал. – гундосит долговязый с шарфом вокруг худой шеи.

- Или ты вообще за пах? Может? А-а? – Якут вынимает изо рта сигарету и стряхивает пепел. – Присягу-то принял?

- Принял.

- Ладно. Дык вроде из Якутии говорил. Откуда? Из Мирного?

- Из Нерюнгри.

- Ну да. Почти земляки. Ладно, братва, – якут отступил в сторону, – пропустите его, пусть едет.

Я увожу тачку. Недалеко от выхода замечаю Ковалевского и, подкатив к нему, спрашиваю про кокарду. Тот, усмехаясь, снисходительно отвечает, что у него она почти плоская, как дорога к дембелю. Он уходит, а я, сняв шапку, сгибаю кокарду.

Вскоре тот же самый якут, проходя мимо, снова останавливает меня.

- Нет, ну ты конкретно ох..й.

- А че не так-то?

- Ты че кокарду загнул, как черпак? – Он закидывает лопату на плечо. – Давай лося.

- Какого лося?

- Лося не знаешь? – он смеется.

- Не-а.

- Щас научу. Смотри. Вот так руки делаешь. – он скрещивает ладони у себя на лбу, обращая раскрытые ладони ко мне. – Пальцы растопыриваешь. Видишь – рога у лося?

- Вижу.

- Ну… Давай. Делай лося.

- Зачем?

- Ты че, совсем дерзкий? – выражение лица его изменилось, сделалось угрожающим. – Лося, я сказал, делай. Покажу тебе, как кокарда должна быть.

Не подозревая дурного, я нерешительно поднял и скрестил руки на лбу, как раз над кокардой. И только хотел спросить, что дальше, как получил оглушительный удар лопатой – такой, что металл, казалось, даже зазвенел. Или это в голове у меня зазвенело.

- Ну? Понял теперь, как лося показывать? – якут заржал. – Дай шапку.

- Зачем? – на этот раз я начинаю подозревать недоброе.

- Давай, не ссы. Кокарду поправлю тебе.

Я снял и подал шапку. Якут взял ее, повертел, заглянул зачем-то на подклад, оглядел кокарду.

- Почти получилось.

Я тоже посмотрел – круто согнутая кокарда немного распрямилась. Якут немного ее разогнул и вернул мне шапку.

- Лови, зема. И гляди – вот так должна у тебя быть. Рано тебе сгибать ее.

О случившемся я рассказал своим товарищам, и те быстро принялись слегка подгибать свои кокарды. Мы посмеялись. Шнек напрягся. По его озабоченному лицу было видно, что он боится. Да и все мы в душе переживали о том, что будет дальше, как сложится наша служба, и думали, сможем ли мы избежать подобных ситуаций в будущем.

А служить было еще долгих восемнадцать месяцев. В два раза больше, чем лампочек в кочегарке.

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущие фрагменты у меня в профиле

Из цикла "не вошедшее в книгу" ВЗГЛЯНИ МОИМИ ГЛАЗАМИ. 1995. Дневник русского солдата

Мне чуть за пятьдесят. Страшная, пугающая цифра. Лет тридцать, даже двадцать назад человек в этом возрасте для меня – это почти старик. Когда мне было девятнадцать, первой женщиной моей была двадцативосьмилетняя прапорщица – для меня тогда уже взрослая женщина, тетя. Сейчас, когда я об этом вспоминаю, становится смешно. К чему я это? Да к тому, что все относительно. И пережитые события воспринимаются в разном возрасте всегда иначе, чем в моменте.

Мне девятнадцать. Я пацан. Как и многие в моем возрасте – худой, с широко раскрытыми глазами, взирающий на мир взрослой жизни, который внезапно предстал передо мной в лице командира взвода с давно забытой фамилией. Нас сорок человек. Дезориентированные, внутренне подавленные, внешне ершистые и дерзкие, мы стоим в новенькой мятой форме. Кому-то она великовата, кому-то мала, некоторым повезло – подошла по размеру. Мы не умеем ее носить и выглядим как кучка ряженых… я не знаю слова, которое способно описать тех, на кого мы похожи. Новобранцы. Человек со стороны, не знакомый с армейской службой, ни за что не отличит солдата, отслужившего несколько недель, от старослужащего. Ну может только, если очень внимателен к деталям.

По команде «смирно» мы тянемся вверх, выпячивая грудь. Золотые пуговицы со звездами, так манившие меня в детстве, блестят в желтоватом свете тусклой казарменной лампочки. Прапорщик медленно идет вдоль строя, на губах его ироничная улыбка. Он среднего роста, подтянутый, от него ощущается сила и опасность. Я встретил взгляд его серых глаз, увидел в них пьяный блеск и понял, что ничего хорошего нас не ждет.

У прапорщика в руках тетрадка. Он зачитывает фамилии, спрашивает откуда, комментирует, смеется своим же шуткам.

- Еремеев!

- Я!

- Откуда?

- Улан-Удэ.

- Елисеев!

- Я!

- Откуда?

- Нерюнгри.

- Это че за х..я?

- Якутия.

- Что за херня – одни якуты и буряты. Вы че – сговорились? – он гыгыкает. – Тогда так, кто не знает: у нас здесь правила такие: бурят – в наряд, якут – еб…т.

Мы молчим. Прапорщик смеется своей шутке. Представления об армии, которые были у многих из нас до недавнего времени, рухнули, разбились. Впервые в жизни я столкнулся с тем, что сейчас принято называть ожидание и реальность. Три недели назад я экстерном сдал выпускные экзамены и получил диплом фельдшера. В военкомате обещали, что армия найдет каждому из нас лучшее применение по его навыкам и специальности. По наивности я ожидал распределения в госпиталь или в медсанбат. Это же логично.

Но вот я здесь. Вчера, на третий день службы, мы приняли присягу, и из полутора сотен призывников нас осталось четыре десятка. Остальных куда-то отправили, а нам объявили, что оставляют в сержантской учебке. Выдали нашивки, нитки и иголки. Всю ночь напролет мы занимались тем, что пришивали полученные знаки различия – на черном бархате петлиц золотистые маленькие танки в профиль, на шевроне – танк полубоком, сверху красная звезда, на черных погонах – две желтые буквы «СА». Что все это значит?

Я подошел к командиру роты, капитану Домашенко.

- Товарищ капитан! Разрешите обратиться? – я поднял руку и держал распрямленную ладонь у бритого виска.

- К пустой голове руку не прикладывай. – осадил он меня, обернувшись у распахнутой двери канцелярии. – Что хотел?

- Товарищ капитан… – я чуть замешкался, опустил руку. – А в какие войска я попал?

Домашенко долго и внимательно посмотрел на меня.

- Ты дебил?

- Никак нет.

- Просто я фельдшер, я думал…

- Мне похер, кто ты. Ты в танковых войсках. Это ремонтный батальон.

Капитан захлопнул дверь за собой, а я остался посреди коридора. В голове вертелся один вопрос: как же так? Танковые войска. Ремонтный батальон. Какое отношение я, медик, имею к ремонту танков? Да я вообще не технарь. Я даже машину водить не умею. От ощущения только что вскрывшегося грандиозного обмана захлестнула такая обида, что на глазах едва не навернулись слезы. А как же госпиталь?

На следующий день в шесть часов утра, подгоняемые пинками и окриками сержанта Ковалевского, мы одеваемся. В узком проходе между койками тесно. Хватая штаны, кителя с табуреток, мы надеваем их, мешая друг другу. Сопим, пыхтим. Все молча. Только Ковалевский кричит то на одного, то на другого.

- Рота, стройся! – сержант стоит в дальнем свободном конце прохода на широко расставленных кривых ногах. – Эй, ты, длинный, тебя что, портянки заматывать не научили? Пять секунд!

Мы бежим в центральный проход, на ходу натягивая кители, застегивая пуговицы. Уже стоя в строю, я надеваю ремень и зацепляю крючок на вороте. А кто-то сапоги еще не надел, запутавшись в портянках.

- Длинный, ты оглох? Вся рота тебя одного ждет.

Тот, кого называют Длинным, ростом сто шестьдесят пять сантиметров, а сержант – полтора метра. Все, кто выше, для него длинные. Фамилия у бойца странная – Шнек. Когда на полусогнутых ногах он бежит мимо Ковалевского, тот отвешивает ему пинка под зад.

- Бегом в строй, воин!

Переминаясь, распихивая локтями друг друга, мы выравниваемся в шеренгах. Я стою в первой. Сержант становится в начале строя. Кричит:

- Р-рота-а!

Мы выпрямляем спины, отводим локти назад, чуть подавая корпус вперед.

- Р-равняйсь!

Я выпячиваю грудь, еще сильнее подаюсь вперед, поворачиваю голову вправо.

- Сми-ирна-а!

Начинается утренняя перекличка. Мы начинаем привыкать к ней. В помещении тусклый свет. В окна заглядывают белые фонари, проливая синеватый свет. Изморозь на стеклах искрится от него. В казарме ощутимо прохладно. Снаружи минус сорок. Я почти перестал ощущать запах пота и портянок.

Сержант командует построение у входа. Сейчас он поведет нас на завтрак. Толкаясь, мешая друг другу, мы толпимся у открытого шкафа с шинелями – каждый ищет свою. Мы еще не умеем их различать и поэтому ищем с внутренней стороны на отвороте свои фамилии, написанные хлоркой. Шинель тяжелая, неудобная. Застегнув ее, я чувствую скованность и неповоротливость. Построившись в колонну по двое, мы идем в столовую. Очень холодно. Нос и уши прихватывает морозом.

- Р-рота-а! – подает команду Ковалевский.

Мы должны с усилием притопывать, чтобы шаг становился чеканный, звонкий. Выходит не очень. Даже в ногу не у всех получается маршировать.

- Не слышу! – орет сержант. – А ну еще раз. Рота!

Мы притопываем. Получается чуть лучше.

- Я не понял, бойцы? Стой! Р-раз, два. Кру-у-гом! На месте! Ша-агом, марш!

Мы маршируем на месте. В желудке скребет. Ноги в сапогах начинают подмерзать даже сквозь пару портянок. В свете уличных фонарей видно, как поднимается пар над нашими головами. Мы почти дошли до столовой, но Ковалевский заставляет нас вернуться к казарме – она в двух сотнях метров. По дороге несколько раз он отдает команду «Рота». Под конец у нас получается немного лучше. Мы возвращаемся строем в столовую. У входа уже стоит колонна из автобата. Их два батальона, и в каждом полторы, а может и все две сотни человек. Медленно она втягивается внутрь. По команде «вольно» мы притопываем и подпрыгиваем на месте. От предвкушения еды настроение у всех улучшается. Кто-то даже отпускает шуточки. Через шинель со спины пробирает холод, и я, подпрыгивая на месте, свожу и развожу плечи.

- Нужно меньше пить. Нужно меньше пить. Пить нужно меньше. – повторяю я известную фразу из фильма.

Данилко, стоящий со мной в одной шеренге, услышав, смеется. Он с меня ростом, жилистый, у него длинная шея и выступающий кадык. До армии он был шахтером в Новокузнецке.

Когда подходит наша очередь, я почти не чувствую пальцев ног.

- Ро-та, в столовую, в колонну по одному. Бе-егом… Марш!

По одному мы срываемся с места, бежим к низенькому крыльцу. Внутри все еще толпится автобат. Мы пристраиваемся им в хвост. Тут толчея и неразбериха. В помещении едва теплеет. От клубов пара и тусклого света ощущение, что находишься в подвале. В воздухе – гул голосов, шелест одежды, шорканье подошв сапог о мраморную плитку и бряцанье ложек о дно тарелок.

- Первая рота, закончить прием пищи! – подает голос рослый сержант с квадратной физиономией. Он встает, расправляя складки под ремнем, и идет к выходу. Вместе с ним поднимаются те, кто успел получить пищу и уже поел. Последние только подходят к своему столу с тарелками и кружками. Услышав команду, они затравленно озираются, на ходу берут в одну руку с тарелкой кружку, из нее выплескивается на пол и на амуницию жидкий чай. Продвигаясь к окну приема грязной посуды, они спешно запихивают в рот хлеб, кусок масла, ложкой быстро черпают сечку. Быстро работая челюстями, оглядываются – если опоздают, то сержанту влетит так, что мало не покажется. Но как бы ни торопились, а съесть все, что положено, не успевают. Кто-то прячет кусок хлеба в карман шинели. Это серьезный проступок. За это следует серьезное наказание и навешивается, как клеймо, «Нехватчик».

Нехватчик – это тот, кто не доедает, кому не хватает выдаваемой порции. То есть дистрофик. Мы не дистрофики. Но не хватает всем. Порции большие. На завтрак обычно сечка или перловка. И то и другое я не люблю. Иногда дают бигус. Я ненавижу его. Это тушеная капуста. Она вонючая и едва подсоленная. В вестибюле столовой на стенде написано меню. Из него я узнал, что в бигусе, кроме капусты, должен быть картофель, лук, морковь и тушенка. Но у нас – только сваренная капуста. В обед – щи. В них в жидком бульоне капуста. Тоже без картофеля. И тот же самый бигус. К перловке в обед бывает мясо, но нам почему-то всегда достаются его фрагменты и измельченные кости. И большие куски сала. Это называется гуляш.

Сейчас снова перловка.

- Вторая рота, закончить прием пищи!

Со скрежетом и грохотом отодвигаются стулья. Толпа остриженных налысо солдат поднимается из-за столов и с пустой посудой движется к окну приема грязной посуды, оттуда – на выход. Наши потоки смешиваются. Я вижу обветренные лица, потрескавшиеся губы, у некоторых – затравленные взгляды. Последние жуют на ходу хлеб, зажатый в кулаке. У троих – свежие фингалы. У одного – коросты запекшейся крови на подбородке, как от обширной ссадины. Этого «побрили» вафельным полотенцем за неряшливость.

Когда подходит моя очередь, я беру поднос, кладу на него ложку. Повар из старослужащих, в белом скособоченном колпаке, фартуке поверх кителя ПШ, быстро глянув на меня и оценив мое место в армейской иерархии, выдает два куска белого хлеба. Сверху кладет круглый диск желтоватого масла. Я прохожу вдоль раздачи, и другой повар одним движением наваливает в мою тарелку вязкую перловку. Я ставлю на поднос тарелку, прохожу еще несколько шагов и беру с полки кружку с розоватой жидкостью. Это кисель. Это пахнет как кисель. На вкус напоминает кисель. Даже выглядит почти как кисель. Но это такой же кисель, как на обед будет бигус.

Нас меньше, чем в автобате, поэтому все успевают поесть, пока Ковалевский не спеша прожевывает свои корки хлеба со сливочным маслом. Сержантам повара по понятным причинам выдают лучшее из имеющегося. Ковалевский всего на полгода в армии. И хоть он черпак, а не дед, но для нас он все равно старослужащий, а мы для него – духи. Его статус изменился не так давно, не прошло и месяца с небольшим. Но в своем праве он высокомерен и смотрит на нас как на насекомых. Мы же пока ничего не понимаем. Для нас он дед. Мы не видим различий между собой и старослужащими и не понимаем, как те безошибочно определяют, что мы духи. А между тем эти отличия имеются. То, как загнуты кокарда на шапке и пряжка ремня. Какой ширины и как подшит подворотничек на кителе. Как отглажены складки на спине на ПШ. Обрезаны или нет голенища сапог. Даже то, как надет ремень: натянут между четвертой и пятой пуговицами либо болтается «на яйцах» (не в буквальном смысле, конечно).

Съев все положенное, я все же испытываю сильный голод. Каша стоит где-то в глотке. Желудок набит. Но голод я испытываю такой, будто и не ел вовсе. И наверное, смог бы запихнуть в себя еще столько же. Первые два дня я не ел перловку и сечку. А теперь съедаю все без остатка. Вчера ненароком увидел, как один из солдат автобата, видимо «злостный нехватчик», из тех что заходят последними, прямо из бака с помоями быстро схватил надкушенное яйцо и украдкой запихал себе в рот. Когда он проходил мимо, то начал икать. Этот парень был сломлен, и мне стало страшно, что со мной может произойти то же самое.

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущие фрагменты у меня в профиле

Из цикла "не вошедшее в книгу" ВЗГЛЯНИ МОИМИ ГЛАЗАМИ. 1995. Дневник русского солдата

Мы сидим на ребристом нашей БМП. Она несется по колее вдоль лесопосадки, и нас плавно покачивает, словно мы в лодке мчим по волнам. Временами Чип сбавляет ход, и бэха подворачивает, тогда инерция кидает нас в стороны. Я цепляюсь за металлические выступы. Мы весело кричим все, что приходит в голову, кто-то за моей спиной свистит.

- Ас-са-а! — я узнаю по голосу Завьялова. — Гони, Чипа! Гони, брателла!

- Эге-гей! — это уже Стрельцов. — Ско-ро дем-бель!

- Ско-ро! Дем-бель! — и я тоже кричу во всю глотку.

- Ско-ро! Дем-бель! Ско-ро! Дем-бель! — подхватывают остальные.

Мне радостно. Мы молоды, сильны, здоровы и верим, что для нас все скоро закончится. Солнце стоит в зените и припекает наши макушки. На краю поля сквозь пожухлую пыльную листву пробилась первая зелень. Как надежда, она набирает силу день ото дня. Весну уже не остановить. Несколько дней назад я шел через это поле, и оно было рыжее от осколков и все сплошь в паутине из тонкой проволоки — осталась после выстрелов ПТУРов. Только в одной танковой колее, которая протянулась наискосок, я собрал штук семь пуль разного калибра. Они совершенно не деформированные, в самой выпуклой части с боков наискось идут насечки — следы резьбы. А сейчас это поле зеленеет. Никакие войны, никакие катаклизмы не способны остановить движение жизни. Она все равно пробьет себе дорогу, возродится. Даже если исчезнет человечество — жизнь на Земле останется.

Ветер обдувает наши лица, выбивает слезу. Мы хохочем от счастья, которого не испытывали очень давно. Нет, мы не пьяны, мы просто поверили, что остались в живых. Еще неделю назад, даже размышляя вслух о возвращении домой, мечтая об этом, в душе я добавлял что-то вроде «лишь бы только пронесло» или «если повезет». И все остальные поступали точно так же, осторожно, боясь сглазить. Теперь же поверили: кажется, мы остались живы.

Обогнув арык, бэха подлетает к нашей палатке и как вкопанная останавливается. Нос ее кивает вниз, и мы едва не валимся на землю. Облако пыли настигает нас и покрывает серым. Я чувствую на зубах сухой привкус земли. Ссыпавшись с брони вниз, идем в нашу «столовку». На дощатом столе под тентом стоит алюминиевая кастрюля с компотом из сухофруктов. Из-под крышки торчит ручка половника. Ромка наливает в кружки компот, расплескивая его по столу. От капель темнеет древесина. Пахнет яблоками и деревом.

Из штабной палатки выглядывает Масюлянис, и Шиша призывно машет ему рукой, чтобы подошел. Нехотя боец выбирается по земляным ступеням и валко идет к нам.

Понеделин начинает пытать его про демобилизацию — ну не может такого быть, чтобы в штабе не было никакого плана.

- Честное слово, Саня, я не знаю. — Масюлянис смешно выпучивает глаза, когда Шиша грязным пальцем отвешивает ему чилим.

- Не свисти. — Сашка буравил его своими острыми глазками, над которыми, как у сенбернара, грустно нависают тяжелые веки.

- Я не свищу. Я правду говорю, пацаны. — на лбу от щелбана раскраснелось пятно, и Масюлянис трет его ладонью.

- Все ты знаешь, ты в штабе целыми днями ошиваешься. — Сашка берет его за щеку и не сильно треплет. — Вон ряху какую на офицерском пайке нажрал.

- Саня, ну че ты начинаешь-то? Ничего я не нажрал.

- Нажрал-нажрал. — Сашка хрипло хихикает и подмигивает мне. — А ну скажи, Медицина, как нам привести нашего писюляниса в божеский вид.

- Да не надо, Саня… Че ты?

- Ты не тыкай мне. Тыкать он вздумал. — Сашка чешет пятерней под мышкой и продолжает сипло хихикать, взгляд у него цепкий, озорной. — К мамке приедешь, так она не поверит, что ты на войне был.

- Че это она не поверит? — картавит Масюлянис.

- А ты на ряху свою глянь — я тебе о чем талдычу? Вон на Медицину посмотри — дистрофан. Сразу видно — страдал, не доедал, не досыпал. А ты?

- А он за всех нас зато досыпал и доедал. — смеется Завьялов.

- То есть объедал, ты хотел сказать. — поправляю я с улыбкой.

Мне весело наблюдать за всем этим. В сущности, это издевки. Но безобидные, обычный стеб среди солдат. Мы все друг над другом то и дело подшучиваем, подначиваем. Иногда в одиночку, а иногда и сообща, ополчившись на кого-либо. В солдатской среде это встречается повсеместно, и мы не исключение.

Ромка поймал жука и, сидя на корточках, гоняет его палочкой. Жук черный, размером с небольшого стригуна, которые водятся у нас в Сибири. Он пытается сбежать, но Ромка мешает ему. Вот он поддел насекомое под брюшко и перевернул на спину. Жук вращает всеми своими тонкими лапками, ища опору, наконец зацепляется за травинку и переворачивается. Замирает. Что-то сообразив под хитином своей головы, несется со всех ног по земле.

- Слыхал? — продолжает Сашка. — Так что мамке-то скажешь? Где морду наел?

- Да ничего я не наел. — бухтит Масюлянис. — У меня лицо всегда такое было. Это у нас наследственное.

Мы смеемся — отчего-то нам кажется это смешным.

- А писюны у вас в роду у всех короткие? — Сашка ржет так, будто скрипит заржавленный механизм. — Тоже наследственное?

- Нормальный у меня…

- Кончай, Шиша. — останавливает стеб Чип. — Че над пацаном издеваешься?

- Да я даже не начинал. — делано возмущается Сашка.

- Действительно, Шиша. Хватит глумиться. — поддакиваю я.

- Ладно, ладно. — Сашка хлопает Масюляниса по плечу. — Ну так че там насчет дембеля-то?

- Да говорю же — неизвестно ничего точно.

- А говорят-то вообще что-нибудь? — спрашивает Чип.

Издалека ветер доносит приглушенный треск автоматной пальбы. Один, а затем еще один звук гранатного разрыва. Мы оборачиваемся. В низине, за склоном холма, на котором мы сейчас располагаемся, хорошо отсюда просматривается забор из бетонных плит. За ним — трехэтажные корпуса казарм с выбитыми стеклами, какие-то небольшие здания. Это военный городок — до развала Союза там располагался танковый полк. На протяжении всего времени, после того как мы овладели перекрестком у Гикаловского, нас пугали им. Ходили слухи, что противнику достались все танки, что были в части, и они закопаны в землю так, что только башня торчит. Думать об атаке на такие позиции было жутко. Но никаких танков здесь не оказалось. Только заброшенный гарнизон с разоренными зданиями. Пехота иной раз развлекается, обстреливая их. Иногда пехоту оттуда обстреливают. На этот раз стрельба происходит где-то на территории бывшей воинской части. До нее километра два, и отсюда неплохо видно ближайшие казармы и забор по эту сторону. Мы всматриваемся.

- Че там происходит? — шевеля усами, настораживается Понеделин.

- А хрен его знает. — отвечает Стрельцов.

- Пехота, поди, развлекается, как обычно. — кидает предположение Завьялов.

- Да че-то не очень похоже. — бубнит Чип.

Минуту или две еще слышны выстрелы. Затем все стихает. Потолкавшись недолго, мы разбредаемся. Стрельцов уходит вниз по склону к своему танку — он как раз неподалеку от заброшенного гарнизона, позади пехотных позиций. А мы идем в свою палатку, расползаемся по своим местам. Закинув руки за голову, я гляжу на лучи солнечного света, которые проникают сквозь щели в палатке. В них, блестя, кружатся пылинки. На ум приходит слово «опалисценция». Откуда это? Давно забытое слово крутится в голове. Что оно означает? Не замечая, я закусываю нижнюю губу, силясь вспомнить его происхождение. Менингит. Это при менингите — «наличие опалисценции спинномозговой жидкости». Как же давно все это было.

Сашка скребет ложкой в консервной банке, чавкает. Кусок хлеба, зажатый в его черной от въевшейся грязи руке, выглядит необычно белым. Глядя на то, как он ест, я совершенно о нем не думаю, а вспоминаю своих однокурсников из медучилища. Фантазирую, как соберу всех по возвращении домой. Я буду в афганке. Мысленно увидел восхищенные глаза девчат. Медаль, конечно, прицеплю. Не «Отвагу», но что есть. Вспомнился разговор с Макаревичем пару недель назад. Про медаль-то он тогда насвистел, наверное. Ладно. Черт с ней, с медалью, лишь бы домой поскорее вернуться.

Ромка сидит в углу палатки. Он по пояс голый. Лицо, шея, руки по локоть обветренные, багровые, остальное тело, как у женщины, белое. Он вытягивает шею, прислушивается. Глядит на меня. Губы его вытягиваются в трубочку.

Вскоре и я различаю рычание БМП. Слышно, как быстро она приближается. Доносится близкий лязг распахивающейся рампы и несколько голосов орут, зовут медика.

- Медицина, тебя! Слышишь? — Ромка поднимается и босиком бежит к выходу, откинув полог, выглядывает наружу.

Я хватаю свою медицинскую сумку и быстро иду следом. Натягиваю сапоги. Выбираюсь наверх. У штабной палатки стоит бэха. Из люка торчит голова в шлемофоне, лицо чумазое. Двое солдат волокут раненого бойца к моей шишиге — они увидели на борту красный крест. Солдат без кепки, без бронежилета. На правом бедре большое темное пятно. Он истошно орет.

- Медика! Где медик? — кричит один из сопровождающих.

Я бегу за ними к машине. Вскочив на подножку, рывком открываю дверь. Помогаю втащить раненого в кунг. Вместе мы укладываем его на носилки. То ли от испуга, то ли оттого, что даже незначительные движения причиняют сильную боль, боец кричит.

Я достаю из сумки ножницы и начинаю распарывать штанину. Двое других солдат стоят позади, опустив руки. Наблюдают. Они уже сделали все, что могли — привезли раненого сюда и теперь бестолково толкутся за моей спиной.

- Где его так? — спрашиваю я.

- Там. — неопределенно машет один, тот что покрупнее. — Съездили в военный городок пошариться.

- А я говорил — рано или поздно доиграются. — встревает второй. — Чехи — че, дураки? Они же не первый раз туда ездили. Вот тебе и засаду сделали.

Я распахиваю разрезанную штанину и на передней поверхности бедра вижу маленькую дырочку размером меньше горошины — входное пулевое отверстие. Вокруг кожа слегка припухшая, чуть синеватая. Из раны стекает темная кровь. От легкого внутреннего возбуждения меня слегка трясет. Стараюсь подавить это и не показывать.

- Жгут надо. Есть жгут у тебя? — подсказывает первый.

- У меня есть. Сейчас сбегаю за автоматом. — отвечает ему второй.

- Не надо никакого жгута. — говорю я и достаю из сумки перевязочный пакет.

- Кровь же бежит. — возражает коренастый.

- Не убежит.

- Ты че? Совсем? Я говорю: кровью истечет.

- Слышь, ты… Отвали. Не мешай работать. Ногу лучше подними ему.

Боец замолкает. Приподнимает раненую ногу, и тот, что лежит на носилках, снова громко кричит.

- Да не ори ты! — зло бросаю я ему. — Сейчас забинтую и обезболю.

- Больно! Ма-ма! А-а-а! А-а-а! Ма-ма!

От этих воплей меня еще больше знобит. На лбу проступает испарина. Наконец мне удается наложить давящую повязку. Пока это делал, руки перепачкал в крови, и теперь они противно липкие. Куском бинта, смоченным в перекиси, я оттираю их немного. Затем делаю раненому инъекцию промедола из шприц-тюбика. Поднимаюсь. Подвывая, боец лежит с закрытыми глазами. Лицо бледное, губы бескровные. Мелко подрагивают бесцветные, как у поросенка, ресницы. Резко проступили веснушки на щеках.

- Так что там было-то? Как в засаду попали? — спрашиваю я обоих.

- Да хрен их знает. — отвечает тот, у которого шлемофон болтается на шее. — Прибежали, поджав хвост. Этого вот приволокли.

- Главное, бэху бросили, дебилы. — уточняет коренастый.

- Ага.

- Двоих, говорят, там оставили — двухсотые.

- Ну надо же… — неопределенно отвечаю я и только сейчас замечаю, что снаружи у распахнутой дверцы толкутся наши — заглядывают. Любопытно им.

Появился Макаревич. Как всегда на позитиве, что-то пошутил над раненым, будто того не было рядом и все произошедшее не трагедия, а нечто забавное. Потом привел водителя, и мы отвезли раненого в санчасть. Машину подбрасывало на ухабах. Это причиняло боль раненому, и всю дорогу тот кричал. От этого под конец пути у меня разболелась голова, и я его почти ненавидел.

Вечером снова заговорили о скором возвращении домой. Оптимизму, правда, немного поубавилось. Вспомнили недавнюю прогулку на пивзавод и, посмеявшись над тем случаем, который мог закончиться как угодно, развели на посты молодежь и сами легли спать.

До дембеля оставалось пять дней.

Сергей Елисеев, не вошедшее в книгу "Взгляни моими глазами. 1995"

Другие фрагменты у меня в профиле