Серия «Журнал «Последний оптимист»»

Кто-то смотрит на мир и всё ещё верит в человека: мол, мы способны меняться, строить лучшее, преодолевать. Кто-то давно разочаровался — видит только эгоизм, ложь, неспособность к настоящим отношениям.
Кто-то хочет исправлять мир маленькими шагами, а кто-то в глубине души готов всё снести, потому что «так дальше нельзя И Запад, и позднесоветские/русские интеллектуалы это прекрасно видели.

Но вот парадокс: оба лагеря нашли удобный способ не доводить выводы до конца.На Западе кризис локализуют в «архаике» — национальном государстве, суверенитете, границах, «токсичной» идентичности. Всё это объявляется препятствием для прогресса, прав человека, глобального рынка. А собственная культура, которая и породила этого деформированного человека — капитализм, техницизм, массовая культура — остаётся почти нетронутой. Её не трогают. Враг внешний, удобный, можно бороться, не разрушая основ своего мира.

В СССР Мамардашвили и ему подобные видели ту же антропологическую катастрофу, но свели её к локальному: к советскому тоталитаризму, к государству-машине, к идеологии, которая зомбирует сознание. Всё зло — в этом конкретном проекте. А то, что это лишь гипертрофированное выражение общего кризиса человека, предпочли не акцентировать. Проще было объявить всю советскую культуру «частным случаем» зла и тихо от неё отречься.

Так что либерализм либерализму рознь. Одно дело — либерализм, который исходит из твоего права чудить, пока это не вредит другим. А другое — тот либерализм, который позволяет тебе быть свободнее, только если ты уже НАУЧИЛСЯ пользоваться свободой безопасно. Это две разные философии. В первой ты свободен по умолчанию, пока не доказано, что ты вредишь. Во второй — ты должен сначала доказать свою вменяемость, а потом получить права на «чудение».

В США за это отвечают два подхода, и они примерно, хоть и упрощенно, соответствуют двухпартийной системе.
Один подход — условно демократический. Типа: каждый с рождения уже личность, а значит, может делать всё что угодно, что не вредит другим. Звучит либерально. Но на практике это означает: пристегивайся, оформляй переоборудование, получай разрешения. Потому что если разобраться, почти любое твое действие можно трактовать как вредное для других. Твоя свобода кончается ровно там, где начинается трактовка вреда. А трактовка — широкая.

Другой подход — республиканский. Тут надо сначала заслужить некий грейд, чтобы открылись слоты прав на что-либо. Чем-то похоже на СССР: типа, колхозь мотор как хочешь, но сначала пройди техосмотр. То есть сначала овладей нормативностью, докажи, что ты не дурак, а потом получи возможность переступать через нормы. Свобода не дана с рождения, а заработана. Но у республиканцев это трудно выходит за пределы семьи. (Ну потому что либерализм)

Так что похоже, пока что побеждает именно свобода ЧЕРЕЗ государство. А это означает, что Россия и США суть есть одно и то же.

В итоге на практике про двигатели ты имеешь вот что. В нескольких штатах можно подкинуть двигатель без дополнительных изменений, и это законно, но только тот мотор, который устраивает федеральное законодательство — по выбросам там, по экологии. В других штатах — ты так не можешь сделать вообще. Ну и в любом случае тебя с таким апгрейдом не застрахуют. То есть свобода всё равно фиктивная, ограниченная общей рамкой.

В США есть один плюс — там граница между личной ответственностью и государственным регулированием более явная, отрефлексированная. Это порождает дискурс, борьбу. А у нас этой границы в сознании нет, дискурса нет, именно поэтому депутаты в Госдуме просто всё запрещают. И в каком-то смысле это честнее. В США дураков всё ещё считают личностями и тратят силы на дискуссии с ними. А у нас дураков личностями не считают — им просто запрещают. Без лицемерия.

Короче говоря, вот что я думаю. Истинная, классическая либеральная свобода — свобода ОТ — умирает везде, в том числе и на своей родине, в США. На смену ей приходит леволиберальная, патерналистская модель «свободы через безопасность и регуляцию». По своей сути она мало чем отличается от современной российской бюрократической системы.
Разница лишь в упаковке. В США этот процесс обставлен философским дискурсом о «предотвращении вреда другим» — что делает его лицемерным. А у нас — откровенным запретительством «для дураков», что хотя бы честно.

И тут надо отдельно отметить: советский подход, где агентом воспитания была не только семья, но и государство, на самом деле гораздо логичнее. Он очень похож на республиканский но агент не только семья, но и общество и в пределе государство.
Он решает проблему сегодняшних США. Например, с точки зрения советской логики, можно и нужно пиздить (применять насилие) негров и в более обьщем смысле - мелких пиздюков борзых — ради того, чтобы они становились нормальными членами общества, а не отморозками.

Республиканцы могут сказать, что их семейный подход логичен, пока человек растёт: ребёнок не может пользоваться всеми правами и должен воспитываться. И что этот же принцип нужно честно перенести на государство, потому что все люди, как вид, развиваются по одним законам — от незрелости к дееспособности. Тогда государство будет довлеть над человеком до условного момента наступления этой дееспособности (возможно, разного для разных условий и сфер проявления себя). А потом — всё, человек свободен от государства по-настоящему. Получает свободу как аттестат зрелости.
В России уже есть такой опыт — в СССР, в неявной форме. Дискурс о том, как человек переходит из одного состояния в другое, был не развит, но сам прецедент есть. И в этом смысле СССР дал миру работающую, хоть и жёсткую, модель того, как воспитывать людей для свободы. Республиканцам стоит к этому присмотреться, если они хотят быть последовательными.
Фактически в США и в России сегодня нужно сделать одно и то же с разным основанием.
В России развивать всеобщую систему воспитания и образования детей, потому что много взрослых дебилов. Если исходить из того, что нужны нормальные люди - нужно учить.
В США развивать всеобщую систему воспитания и образования детей, потому что много взрослых, которые только формально отвечают за поступки а на деле дебилы. Если исходить из необходимости иметь ответственного гражданина - нужно учить.

Ну и советский практический подход с постоянно открытым дискурсом образца США - мог бы быть эталонным. Но.... Это фантастика. "Чего тут думать, как говорится - трясти надо", Украину, Россию, Иран...Китай, Евросоюз...

Городские люди обитают в Управлении по делам Леса. Они живут в мире абстракций, которые давно потеряли связь с реальностью. Их мышление зашло в тупик: они составляют отчёты, издают приказы, ведут учёт, но всё это существует в вакууме. Знание для них абсолютно и незыблемо, даже когда оно очевидно не работает. Они оперируют понятиями, которые самодостаточны и не проверяются тем, чем они пытаются управлять. Директор говорит по телефону, отдаёт приказы, но они не исполняются или исполняются с точностью до наоборот. Система не способна пересобрать себя под новый способ видеть мир, она воспроизводит себя, даже когда это ведёт к абсурду. Попытки отдельных представителей этого сообщества разобраться или выйти за пределы системы блокируются — городской мир не даёт своим обитателям покинуть его. В финале это сообщество приходит к логическому тупику: система, не способная управлять даже собой, издаёт приказ о собственном самоуничтожении как единственно возможное решение.

Лесные мужчины — это другая реальность. Здесь правит конкретно-операционное мышление, знание привязано к фактам и физическому опыту. Лес говорит на языке реальности: дороги становятся реками, болота движутся, их собственное сообщество обречено на исчезновение. Здесь нет гипотез и вероятностей, есть только действия и их результаты. Этот мир даёт передышку от сложности, в нём нет тревоги выбора и экзистенциального вакуума, потому что вопросы в духе «а как иначе?» просто не возникают. Человек здесь заякорен в физический мир: камень — это камень, боль — это боль, действие — это результат, связи плотны и не требуют интерпретации. Обитатели этого сообщества почти утратили способность к абстракциям, но именно это позволяет им выживать в жесткой среде Леса. Они оперируют статичной картиной мира, в которой знания абсолютны и незыблемы, и постепенно узнают, что их мир обречён на поглощение.

Лесные женщины — амазонки — это третья сила, которая остаётся за кадром, но именно она определяет логику происходящего. В отличие от мужчин, они не просто выживают в среде, а научились формировать её под себя. То, что для мужчин является абсолютным и незыблемым фактом, для них — лишь один из возможных сценариев. Они перешли на уровень системного и вероятностного мышления: понимают, что изменение одного элемента в их мире отзывается в других, и могут просчитывать последствия своих решений, оценивая риски и шансы. Они являются носителями динамической картины мира, которая отсутствует у других обитателей Леса. Для них реальность контекстуальна, она подвижна и зависит от способа рассмотрения. Именно поэтому они смогли приручить силы Леса и создать самодостаточное общество, которое не нуждается в воспроизводстве через традиционные механизмы. В социальном устройстве амазонок это проявляется через отказ от мужчин и перестройку самой логики существования, уход от статичной картины мира, где роли и функции закреплены раз и навсегда. Для них будущее — это не линейное продолжение прошлого, а пространство возможностей, которое нужно осваивать.

Три группы по-разному относятся к реальности. Городские люди пытаются управлять Лесом через абстракции, но терпят крах, потому что их мышление оторвано от реальности и превратилось в самодостаточную игру. Лесные мужчины живут в мире фактов, который даёт им определённость и покой, но обрекает на исчезновение. Лесные женщины овладели динамическим мышлением, научились управлять процессами, но их путь требует постоянной рефлексии и тревоги выбора. Трагедия этого мира в том, что ни одна из групп не видит целого: каждая заперта в своей проекции реальности и не может переключиться на другую.

ГЛАВНАЯ ПРОБЛЕМА ЛЕСНЫХ МУЖЧИН — это их неизбежное исчезновение. Они узнают, что их мир обречён на поглощение, что они — прошлое, которое должно уступить место будущему в лице амазонок. Это знание не оставляет им пространства для манёвра: они не могут перестроиться, не могут принять динамическую картину мира, не могут конкурировать с амазонками. Их обречённость — это не внешнее обстоятельство, а внутреннее свойство их способа существования.

Эта обречённость лишает их надежды и целеполагания. Они не строят будущее, не планируют, не пытаются изменить свою участь. Они просто живут, как живётся, выполняя одни и те же действия: починить лодку, найти еду, не дать себя съесть. Их существование — это бесконечное повторение одного и того же цикла, который не ведёт ни к чему новому. В этом смысле их проблема — это отсутствие развития, эволюции, движения вперёд.

Отказ от сложности как ловушка

Лесные мужчины находят покой в статичной картине мира. Они не испытывают тревоги выбора, не мучаются экзистенциальными вопросами, не пытаются понять, как устроен Лес и почему он действует именно так. Их мышление — это конкретно-операционное мышление, которое даёт им якорность и определённость, но лишает способности видеть альтернативы.

Этот отказ от сложности становится ловушкой: они не могут выйти за пределы своей проекции реальности, не могут понять, что существуют другие способы восприятия мира. Для них Лес — это просто Лес, со всеми его опасностями и чудесами, и они не задают вопросов о его природе. Эта слепота делает их уязвимыми и беспомощными перед лицом изменений, которые они не могут предвидеть и не могут контролировать.

Беспомощность перед силами Леса

Лесные мужчины существуют в среде, которая им неподвластна. Дороги становятся реками, болота движутся, исчезают и появляются территории — всё это происходит без их участия и без их понимания. Они не управляют Лесом, не приручают его силы, не пытаются его познать. Они просто приспосабливаются, как могут, но это приспособление — не активное действие, а пассивное принятие того, что есть.

Эта беспомощность делает их зависимыми от внешних обстоятельств, которые они не могут изменить. Они не строят будущее, они только реагируют на настоящее. Их мир сужается до круга повседневных забот, и за этим кругом они не видят ничего. Это не даёт им ни защиты, ни гарантий, ни даже понимания того, что с ними происходит.

Отсутствие внутренней динамики

Сообщество лесных мужчин не развивается. Оно воспроизводит себя, но не эволюционирует. Их социальное устройство статично: роли и функции закреплены раз и навсегда, правила не меняются, знания не обновляются. Они живут по инерции, передавая из поколения в поколение одни и те же ритуалы и навыки, которые когда-то помогали выживать, но с каждым годом становятся всё менее эффективными.

Эта статичность лишает их способности к обновлению. Они не придумывают нового, не учатся у других (например, у амазонок), не пересматривают свои представления о мире. Их культура — это культура повторения, а не творчества. И в этом смысле их проблема — это отсутствие жизненной силы, которая позволила бы им адаптироваться к меняющемуся миру.

Сознательный выбор обречённости

Самая сложная проблема лесных мужчин — это их сознательный выбор обречённости. Они знают, что амазонки — будущее, что их мир исчезнет, но они не пытаются изменить это. Они принимают свою участь как нечто неизбежное и даже ценное. Этот выбор является их ценностным предпочтением: они выбирают определённость, покой и якорность вместо бесконечной тревоги выбора и динамического конструирования будущего.

Но этот выбор имеет свою цену. Они становятся камешками, тормозящими жернова прогресса, но этот тормоз не останавливает прогресс — он лишь замедляет его на мгновение. Их сопротивление — это жест, который ничего не меняет в объективной реальности, но придаёт смысл их существованию. Они умирают, но умирают с достоинством, сохраняя верность своим ценностям.

Трагедия якорности

В отличие от городских людей, которые утратили связь с реальностью, и амазонок, которые управляют процессами, лесные мужчины оказываются в положении, где их сила — якорность — становится их слабостью. Они нашли покой, но этот покой — это покой умирающего. Они обрели определённость, но эта определённость — это знание о том, что их конец предрешён. Их трагедия в том, что они не могут и не хотят меняться, и именно это делает их обречёнными.

В итоге лесные мужчины — это сообщество, которое живёт в статичной картине мира, находит в ней ресурс для выживания, но платит за это исчезновением. Их проблемы — это проблемы тех, кто отказался от сложности и выбора, кто выбрал покой вместо развития, и кто принимает свою обречённость как единственно возможный способ сохранить себя в мире, где всё меняется без их участия.

ГОРОДСКИЕ ЛЮДИ это сообщество, которое, казалось бы, обладает властью и ресурсами для управления реальностью. Однако их положение оказывается едва ли не самым трагичным, потому что их проблемы порождены не внешними обстоятельствами, а внутренней логикой их собственного устройства.

Полная утрата связи с реальностью

Главная проблема городских людей — это разрыв между их абстракциями и тем, чем они пытаются управлять. Они живут в мире отчётов, приказов, инструкций и учёта, но вся эта активность не имеет отношения к Лесу. Их знание абсолютно и незыблемо, даже когда оно очевидно не работает. Система не проверяет свои гипотезы практикой, не корректирует их под изменения среды. Она воспроизводит себя, как машина, которая работает вхолостую, потребляя ресурсы, но не производя результата.

Этот разрыв порождает эффект, который можно назвать эпистемологическим тупиком: городские люди не знают общества, в котором живут, и не могут его познать, потому что их инструменты познания — абстракции, оторванные от реальности, — не дают им доступа к ней. Любые попытки понять Лес через приказы и отчёты обречены на провал, потому что Лес живёт по своим правилам, которые не укладываются в городскую логику. В результате система оказывается слепой и глухой к тому, чем управляет.

Бесконечное самовоспроизводство без развития

Городское сообщество — это система, которая заперта в своих собственных ритуалах и процедурах, которые стали самодостаточными. Директор говорит по телефону, отдаёт приказы, но они не исполняются или исполняются с точностью до наоборот. Сотрудники выполняют свои функции, но никто не понимает, зачем это нужно и к чему это ведёт. Система существует ради себя самой, и это делает её абсолютно неподвижной: она не развивается, не эволюционирует, не адаптируется.

Эта неподвижность усугубляется тем, что городские люди не могут покинуть свою реальность. Попытки отдельных представителей разобраться или выйти за пределы системы блокируются: они не могут получить пропуск в Лес, не могут изменить правила, не могут даже понять, как устроен их собственный мир изнутри. Система удерживает своих обитателей, как тюрьма, не давая им ни выхода, ни даже возможности задать правильные вопросы.

Абсурд как норма существования

Городской мир настолько оторван от реальности, что его повседневная жизнь превращается в абсурд. Сотрудники пьют кефир, считают на сломанных арифмоментрах, обсуждают распоряжения, которые никто не читает. Их деятельность не имеет смысла, но они продолжают её выполнять, потому что это единственный способ существования, который им доступен. Этот абсурд становится нормой, и городские люди не видят в нём ничего странного — они просто воспроизводят свои ритуалы, как механизмы, утратившие связь со своим назначением.

В этом смысле их проблема глубже, чем просто бюрократический кризис. Это кризис смысла: городские люди потеряли способность понимать, зачем они делают то, что делают. Их мир лишён цели, и единственное, что остаётся, — это бесконечное повторение одних и тех же действий, которые не меняют ничего.

Отсутствие механизмов контроля и рефлексии

Городское сообщество не обладает инструментами, чтобы увидеть себя со стороны. Оно не может задать себе вопросы: «Почему мы так думаем?», «Не ошибаемся ли мы?», «Что мы делаем не так?». Рефлексия, которая могла бы стать основой для изменений, отсутствует в принципе. Вместо неё — слепая вера в процедуры, в приказы, в директора, который, как кажется, знает, что делает, но на самом деле тоже заперт в той же системе.

Это делает городских людей не просто беспомощными, но и опасными для себя самих. Их решения, принятые без понимания реальности, неизбежно ведут к катастрофам, которые они не могут предвидеть. И когда система доходит до логического тупика, она не находит иного выхода, кроме самоуничтожения — как это происходит в финале, когда Управление издаёт приказ о собственном роспуске.

Трагедия непонимания

В отличие от лесных мужчин, которые хотя бы якорны в физическом мире, и амазонок, которые управляют процессами, городские люди оказываются в самом болезненном положении. Они не могут ни принять статичную картину мира (как мужчины), ни овладеть динамической (как амазонки). Их мышление — это формальная логика, зашедшая в тупик, и они не видят выхода из этого тупика. Их трагедия в том, что они не знают даже, что существуют другие способы восприятия реальности, и потому обречены на бесконечное вращение в своей абсурдной системе, пока она не рухнет сама собой.

В итоге городские люди — это сообщество, которое утратило связь с миром, утратило способность к развитию и рефлексии, но сохранило видимость власти и контроля. Их проблемы порождены не внешними врагами, а внутренней пустотой, которая делает их существование бессмысленным и обречённым на саморазрушение.

ОБЩЕСТВО АМАЗОНОК, которое в повести выступает как образ будущего, сталкивается с проблемами, которые являются обратной стороной их выбора — перехода от статичной, якорной реальности к динамической картине мира. Их путь, основанный на системном и вероятностном мышлении, управлении процессами и отказе от традиционного воспроизводства, порождает сложности, которых лишены другие сообщества.

Чуждость и изоляция от остального мира

Главная проблема амазонок заключается в том, что их мир абсолютно несовместим с двумя другими реальностями — городских людей и лесных мужчин. Городские люди, запертые в своей бюрократической системе, не понимают амазонок и не могут с ними взаимодействовать — их абстракции оторваны от реальности Леса, где правят амазонки. Лесные мужчины, живущие в статичной картине мира, воспринимают амазонок как враждебную силу, которая обрекает их на исчезновение.

Амазонки, в свою очередь, не вступают в диалог с мужчинами — они просто стирают их из своей картины мира, отказываясь от них как от биологического и социального элемента. Это делает их полностью изолированными, замкнутыми в своей собственной реальности, которая не предполагает ни понимания, ни сочувствия к другим.

Аморальность и потеря человеческого

Выбор амазонок в пользу рациональности и управления процессами приводит к тому, что они теряют моральные ориентиры, которые сохраняются у других сообществ. Их действия, направленные на приручение Леса, включают создание страшных существ — гигантских ракопауков, ходячих мертвецов, перерабатывающих станций, которые вредят мирному населению.
Они не убивают напрямую, но делают живое мёртвым, что указывает на потерю человеческого в их подходе к реальности.

В одном из обсуждений повести отмечается, что амазонки «делают аморальные по меркам людей вещи вроде стирания памяти и экспериментов с фобиями». При этом они остаются рациональными и, возможно, даже способными на помощь в серьёзных ситуациях, но эта помощь не отменяет их чуждости и отстранённости от человеческих ценностей.

Одиночество как плата за будущее

Динамическая картина мира, которую выбрали амазонки, лишает их того, что лесные мужчины обретают в статичной реальности — определённости, покоя, якорности. Амазонки находятся в постоянной тревоге выбора, бесконечном конструировании будущего, что создаёт собственный тип напряжения. Они не могут остановиться, не могут вернуться к простым, понятным связям, потому что их существование — это постоянное управление процессами, оценка рисков и пересборка реальности.

В этом смысле они оказываются такими же одинокими, как и представители других сообществ, но их одиночество — это одиночество силы, которая не может разделить свой путь ни с кем. Мужчины для них — прошлое, городские люди — неспособны к динамике, а значит, амазонки обречены на существование в своём мире, где нет места для диалога и взаимопонимания.

В итоге "Улитка на склоне" — это повесть о трёх мирах, трёх способах мышления, которые не могут соединиться. Городские люди утратили связь с реальностью и воспроизводят себя до абсурда. Лесные мужчины нашли покой в статичной картине мира, но обречены на исчезновение. Лесные женщины овладели динамическим мышлением и управляют будущим, но их путь требует постоянной тревоги и рефлексии. Каждое сообщество оказывается на разрыве с другими, и каждое выбирает свой путь, но ни один выбор не даёт полноты. Это диагноз культуры, которая не смогла соединить свои разные половины и обречена на вечное движение, как улитка по склону, в рамках одной проекции, без надежды увидеть картину целиком.