Франко-советские пакты 1930-х: Упущенный шанс остановить Гитлера?
Европа начала тридцатых годов напоминала затихший перед бурей театр. Воздух, казалось, исходил искрами, а над старым континентом, клубясь и тяжело дыша, сгущались чернильные тучи. В самом сердце этого замершего в тревоге мира, словно темное, прожорливое пламя, стремительно набирала силу нацистская Германия. В те дни за закрытыми дверями министерств разыгрывалась изощренная, роковая шахматная партия — трагическая попытка удержать мир от падения в бездну.
Слова Уинстона Черчилля, хлесткие и точные, разили наповал. Они безжалостно обнажали ту колоссальную, зловещую тень, что нависла над европейской дипломатией. Эта растущая тевтонская махина заставляла правительства судорожно искать спасения, толкая в объятия друг друга даже самых непримиримых прежде соперников.
В этой атмосфере всеобщего смятения Москва решила сделать свой ход. Советская дипломатия выстроила стратегию, стержнем которой должна была стать идея коллективной безопасности, облаченная в форму так называемого Восточного пакта. Замысел его был прост и по-рыцарски благороден: один за всех, и все за одного. Удар, нанесенный по одному государству, признавался нападением на всю коалицию. Это должен был быть несокрушимый стоп-сигнал для любого безумца, решившего развязать войну.
Однако то, что на бумаге сияло безупречной броней, в реальности наткнулось на глухую стену. И у этой стены было имя — Пьер Лаваль, министр иностранных дел Франции.
Лаваль вел себя как искушенный и циничный режиссер политического балагана. Все его громогласные воззвания к Москве и публичные реверансы были лишь искусно расписанной ширмой. За ней скрывалась совсем иная, потайная игра — танец на два фронта. В кулуарах он цинично признавался, что идет на соглашение с Советами лишь для того, чтобы... выторговать лучшие условия у Берлина. Красная Москва была для него не союзником, а лишь козырной картой в рукаве, увесистым рычагом давления на Гитлера.
Слова Лаваля разительно расходились с его поступками, плетя кружево откровенного предательства. В декабре он подписывает с СССР торжественный протокол, клянясь не вступать в сепаратные сделки с Германией. Но не успели высохнуть чернила, как всего месяц спустя французский министр уже жмет руку Муссолини, безмолвно одобряя перевооружение Берлина, а затем мчится в Лондон, чтобы окончательно похоронить дух Восточного пакта.
Впрочем, Лаваль был не единственным зодчим этой катастрофы. На Туманном Альбионе зрели свои, куда более изощренные планы. Великобритания упоенно играла в умиротворение хищника. Пока Москва призывала сплотить ряды и сковать агрессора, Лондон ласково подкармливал зверя. Британская элита тайно лелеяла надежду: если потакать прихотям Гитлера, его безумный взор и стальные дивизии в конце концов обратятся на Восток, против большевиков.
Эта ментальная пропасть между союзниками обнажилась во всей своей леденящей наготе во время визита британского дипломата Энтони Идена в Москву. Это был разговор слепого с прозревшим.
— Мы в Англии не имеем твердой уверенности в агрессивности Германии, — осторожно прощупывал почву Иден.
— Серьезно? — парировала советская сторона. — А мы вот видим, как она вооружается до зубов. И поверьте, эти пушки куются вовсе не для праздничных парадов.
Москва прямо и пророчески предупредила британского гостя: поблажки, которые вы даруете Гитлеру сегодня, завтра обернутся тем, что эти самые жерла развернутся в вашу сторону. Советские дипломаты будто заглянули в черную воду грядущего.
И все же, вопреки яду недоверия, под давлением испуганной общественности, в мае 1935 года случилось чудо — на свет появились два пакта: между СССР и Францией, и между СССР и Чехословакией. На мгновение показалось, что над Европой поднялся сияющий щит. Формулировки франко-советского договора звенели железобетонной надежностью: «немедленная помощь и поддержка». Никаких лазеек, никаких уклончивых «посмотрим».
Но злой гений Лаваль принялся за дело с утроенной силой, стремясь превратить этот щит в труху. Он заискивающе уверял немцев, что пакт не омрачит их дружбы, судорожно искал личной встречи с фюрером и — самое страшное — заморозил ратификацию договора в парламенте почти на десять месяцев. Десять месяцев умышленного промедления в предвоенной Европе были равносильны смертному приговору самой идее союза.
Не лучше сложилась судьба и второго пакта — с Чехословакией. В его теле, словно мина замедленного действия, крылась крошечная оговорка: Советский Союз придет на помощь Праге лишь в том случае, если свой долг первой выполнит Франция. Но во главе французской дипломатии стоял Лаваль... Круг замкнулся. Мощная оборонительная конструкция на поверку оказалась изящным карточным домиком.
Итог этой дипломатической драмы оказался глубоко трагичен. Бумажные союзы, выглядевшие столь грозно, в реальности обернулись абсолютным нулем. Невозможно возвести неприступную крепость на гнилом фундаменте из фальши и шпионажа. Горькие слова чехословацкого министра Эдварда Бенеша прозвучали как эпитафия: «Если Запад отвернется от России, мы сделаем то же самое». Никто не желал оставаться один на один со сфинксом советской империи, и запущенный эффект домино увлек всех в пропасть.
У человечества был реальный, осязаемый шанс задушить гидру нацизма в колыбели. Спасительный механизм был создан, но он разлетелся вдребезги. Не из-за технических просчетов, а из-за фатального безволия западных лидеров, променявших честный союз на призрачные кулуарные сделки.
Сегодня, сквозь толщу десятилетий, историки продолжают задаваться одним из самых мучительных вопросов XX века: что, если бы этот союз был искренним? Что, если бы стальной заслон коллективной безопасности захлопнулся вовремя? Мог бы этот шаг переписать историю и остановить Вторую мировую войну до того, как прогремел первый выстрел? Увы, этот вопрос так и остался кровоточащим многоточием на пожелтевших страницах прошлого.
