Притча
Живые организмы ленивы и не любят перемен. Если человека удовлетворяют условия жизни, он никогда не пойдёт выдумывать себе новые сложности. Все перемены вынужденные, когда по-старому жить уже не получается.
Ловчий сокол большую часть своей жизни проводит в клобучке. Существо с максимально великолепным зрением львиную долю жизни им не пользуется! Эта ситуация — настоящая притча.
Теория эволюции говорит нам, что сначала меняются условия жизни, а потом происходит изменение организма. Человечество научилось использовать огонь для приготовления еды, и грубая пища стала исчезать из рациона, а вслед за этим стали не нужны мощные челюсти и зубы, и они приняли современный изящный вид. Предки китов вернулись в воду, ноги стали им не нужны, и они постепенно уменьшались, пока не остались бесполезными крошечными рудиментами. Всё это звучит логично и понятно. А что если всё как раз наоборот?
Может, сначала зубы и челюсти стали непригодны для жевания грубой пищи, и только после этого люди вынуждены были изобрести кулинарию, чтобы не умереть от голода? А если у предков китов, вследствие каких-то причин, стали отсыхать ноги и им ничего не оставалось, как отправиться в воду, чтобы хоть как-то передвигаться на своих вдруг ослабевших конечностях?
Живые организмы ленивы и не любят перемен. Если человека удовлетворяют условия жизни, он никогда не пойдёт выдумывать себе новые сложности. Все перемены вынужденные, когда по-старому жить уже не получается.
Я — Катарсантка. Я смотрю образы и толкую их. Приемлемо очищенный от неврозов древний мозг показывает невероятно понятные и интересные образы. Истолковывать их новым мозгом так легко и приятно. Разве я сама откажусь от такого лёгкого способа мыслить? Нет. Ни за что. Я — Катарсантка, я смотрю образы и толкую их. Это моя жизнь, моё счастье и единственное, что я умею делать хорошо.
Но в один прекрасный день я перестаю видеть образы. Я не сама отказалась от этой способности. У меня её просто не стало. Да, это произошло не в один миг. Способность таяла в течение нескольких лет. Причём уменьшалось не качество образов, а их количество. Образов становилось меньше, толкований на новом мозге больше. Очень милосердная тренировка. Но настал день, когда образов не стало совсем. И только тогда я поняла, что придётся теперь работать исключительно на новом мозге, без подсказок в виде образов. И стала это делать. Без особого энтузиазма, потому что трудно и долго.
Это очень похоже на сокола в клобучке. Он привык видеть много. Это его суперспособность. Но теперь в его жизни зрение так редко используется, а времени так много. И так много темноты. Придётся изобрести себе новое занятие. В темноте. Может, ловчие соколы ещё не нашли выход? Может, ждут своего Героя и готовят для него подходящую психоэнергетическую почву? А может, Герой уже прорвался и готовит эволюцию для соколов — всех, и ловчих, и свободных. Может, у них появится новое чувство, новое зрение без глаз? Может, что-то такое, что мы своими нынешними мозгами даже представить не можем?
Конечно, не могли зубы наших предков уменьшиться за одну ночь. Но в один прекрасный день зубы или челюсть могли начать болеть. Одновременно у многих, причём наиболее развитых членов племени. Потому что боль в челюсти — это индикатор того, что берёшься за работу, которая тебе не по зубам. Предположим, что самые благородные и умные охотники собрались у костра, чтобы обсудить проблему вырождения племени из-за близкородственных связей. Они захотели решить эту проблему через запрещение инцеста, но на их мозге эта задача была нерешаема. Нужна была эволюция и переход на новый мозг, а может, даже на следующий после нового. Но охотники этого не знали и пытались на своём мозге ввести какие-то запреты, что было бесполезно на практике, но зато включило индикатор — боль в челюсти. А зубная боль привела к тому, что пришлось изобретать жернова для перемалывания злаков, научиться печь хлеб в золе и отваривать мясо в каменных горшках, кидая в воду раскалённые на костре камни поменьше. В свою очередь пища, прошедшая тепловую обработку, уменьшила кислотность желудочного сока, что привело к тому, что пищеварительная система наших предков перестала справляться с бактериями и глистами. А это вынудило изобрести элементарные правила гигиены на кухне. Появились уборщицы — представительницы нового мозга. Занятые уборкой и готовкой женщины почувствовали свою нужность и решили, что теперь могут изводить мужчин своими истериками. Чтобы не сойти с ума от обнаглевших женщин, мужчины вынуждены были разоблачать тайны этих женщин — так появились мастера, которые могут работать за счёт знания тайн женщин. А мастера уже в свою очередь смогли построить такое мировоззрение, что инцест стал осуждаться в обществе и вырождение прекратилось. Это заняло многие десятки тысяч лет. А началось всё с тех людей, с большими челюстями, которые захотели решить светлую, но неподъёмную лично для них, задачу и лишились возможности есть грубую пищу.
А у предков китов могло быть так. Тоже, само собой, ноги не могли уменьшиться за ночь, тем более у всей популяции разом. Но популяция могла совершить какую-то очевидную для них ошибку, которую осознать и исправить было очень легко. И включился индикатор — боль в коленях. Ходить стало больно. Но вместо того, чтобы провести работу над ошибками, вполне доступную их виду, будущие киты просто ушли в воду, где больные колени им уже не мешали. Способность двигаться вернулась, но предательство индикатора никуда не делось. Может, это море китам и даром не нужно? Может быть, они были бы рады выйти на сушу и иногда в тоске выбрасываются целыми стадами на берега разных континентов? И рады бы в рай, да грехи не пускают.
Конечно, всё было не в точности так, а может, и совсем не так по внешнему рисунку. Но по сути могло быть очень похоже.
Я была Катарсанткой — свободным соколом, видящим так много и так легко. Теперь катарсические глаза прикрыты клобучком. Возможно, даже красивым, искусно сделанным из хорошей кожи, может быть расшитым серебром и жемчугом. Я этого не вижу, как не вижу и руку того, кто надел на мои катарсические глаза это произведение жреческого искусства. Я точно знаю, что этот клобучок, лишивший меня катарсических образов, не наказание, а победа. Знаю, что без этого я не смогу продолжать свой путь. Но также твёрдо я знаю, что сама бы никогда не отказалась от глаз катарсантки. Их мог закрыть только кто-то другой. Но кто? Кто-то ослабляет наши зубы, заставляя шевелиться и искать методы, смягчающие твёрдые корешки и злаки. Когда мы уже достигли мастерства и чувствуем себя непобедимыми и защищёнными, кто-то совершенно непредсказуемо и нежданно лишает нас привычных методов работы, вновь возвращая нас в беспомощность и уязвимость. Кто-то очень мудрый и хладнокровный, как настоящий отец. Так изобретают Бога. Бог появляется неожиданно и неотвратимо в момент нашей эволюции, в момент, когда по-старому жить уже невозможно, а по-новому ещё не умеем. Бог появляется, когда человек меняет имя. Я была Катарсанткой. Теперь это имя мне не принадлежит. Я не знаю, кто я теперь и как меня зовут. И я вижу руку Бога, потому что не знаю, как ещё описать того, кто забрал моё прежнее имя и теперь ждёт, когда я заслужу новое.
