Нейромузыка
20 постов
Закреплено
Domaver
Щитмэйкер
Щитмэйкер
Искупался в вашей духовности - еле отмылся
138К
рейтинг
293 подписчика
13 подписок
426 постов
110 в горячем
Награды:
Серии постов
Диванный Генштаб
15 постов
Продолжение поста «Наткнулся на гнездо»1
Навестил гнездо, обнаруженное год назад. Фиксирую пополнение в количестве двух особей. Как мы видим, свобода от ограничений и льготное налогообложение неизбежно ведут к процветанию популяции. В то же время автохтонный вид, погрязший в потреблядстве, непомерных налогах и запретах, стал для них прекрасной кормовой базой и обречен на вымирание. Продолжаю наблюдение.
Заборы Шрёдингера
Показать полностью
5
Ответ на пост «Травля в школе - наш опыт»9
RAPtiloid
Рефлекс лояльности
Я стою посреди октябрьского двора и смотрю на капот каршерингового китайского кроссовера. Машина обтянута кислотно-зеленой пленкой. Поперек капота — жирный белый шрифт: «Миллион бонусов Спасибо за оплату улыбкой». Сбоку — логотип банка, которому исполнилось сто восемьдесят пять лет и оранжевый хвост каршеринга.
Машина даже не принадлежит тому, кто на ней ездит. Деньги на карте не принадлежат тому, кто ими платит. И теперь даже собственное лицо на кассе человеку больше не принадлежит — его нужно сдать в аренду биометрическому терминалу, растянув губы по утвержденному регламенту.
Любой физиолог столетней давности заплакал бы от восторга. Забудьте про собак с фистулами в слюнных железах и голубей в тесных ящиках с педалями. Лаборатория переехала на улицы, расширилась до границ страны и перешла на полное самофинансирование.
Стимул — реакция — подкрепление. Щелчок экрана. Зеленая галочка. Выделение желудочного сока.
Пока ты находишься внутри этой смысловой системы координат, все кажется логичным. Кэшбэк, программа лояльности, геймификация, удобный сервис. Но стоит сделать полшага в сторону, на мокрый асфальт у подъезда, как шестеренки в голове срывает с резьбы. Это ведь не сумасшествие маркетологов. Это холодный, расчетливый, эталонный глум. Идеальный троллинг от структуры, которая держит тебя за горло и вежливо просит изобразить радость, пока у тебя списывают средства.
Вдумайтесь в саму механику сделки. В стране инфляция. По телевизору и в лентах новостей о потребительских кредитах, рассрочках и рефинансировании говорят с интонацией прогноза погоды — как о чем-то неизбежном, естественном, как смена времен года. Жизнь взаймы стала базовой настройкой существования. Ты еще не заработал, но уже должен. Ты покупаешь хлеб и молоко по ценам, в которые заранее, еще на этапе логистики и эквайринга, заложены банковские комиссии. То есть ты из своего кармана, живыми, обесценивающимися, выжатыми из восьмичасового рабочего дня рублями заранее оплачиваешь этот самый «призовой фонд».
Ты отдаешь банку настоящие деньги, цифровую маску своего лица, историю своих перемещений, структуру своих слабостей и привычек. А банк в ответ говорит тебе: «Спасибо».
Даже не говорит — начисляет. Фантиками, которые сгорают, если ты недостаточно активно потребляешь.
Попробуй подойти к этому белому пластиковому терминалу на кассе супермаркета, когда у тебя на счету не хватает десяти рублей. Всего десяти рублей до пачки масла. Давай, растяни рот до ушей. Покажи все тридцать два зуба. Вложи в эту улыбку всю свою гражданскую сознательность и всю детскую веру в чудо.
Камера равнодушно считает твои скулы, алгоритм сверит точки вокруг глаз, и экран плюнет в тебя красным крестом: «Недостаточно средств». Охранник посмотрит на тебя как на пустое место. Кассирша вздохнет и крикнет в очередь: «Галя, отмена!». Иди отсюда со своей улыбкой. Твоя мимика ничего не стоит без остатка на счете.
Попробуй расплатиться этими «спасибо» с судебными приставами. Зайди в налоговую инспекцию и лучезарно улыбнись инспектору в окошке: мол, примите в счет уплаты пени миллион моих искренних благодарностей. Позвони в отдел взыскания просроченной задолженности, когда у тебя третий месяц капает процент по кредитке, и скажи роботу в трубку: «Спасибо! Большое человеческое спасибо!». Счетчик даже не сбавит обороты. Он будет методично, секунда за секундой, перемалывать твое будущее в банковскую отчетность, абсолютно глухой к твоей вежливости.
В реальном мире «спасибо» не принимает никто. Сантехник не чинит трубу за спасибо. Арендодатель не продлевает договор за улыбку. Даже нищий у метро посмотрит на тебя с презрением, если вместо мелочи ты подаришь ему ослепительный оскал. И только конечный потребитель, загнанный в угол ценниками и ставками, готов послушно вставать на задние лапки ради виртуального похлопывания по плечу.
В этом и кроется самая мрачная, самая липкая глубина человеческого падения. Человеку ведь мало просто подчиниться финансовой машине — его психика не выдерживает голого принуждения. Ему жизненно необходимо убедить самого себя, что все происходит по любви. Что он не биомасса в кредитном ошейнике, а «уважаемый клиент» и «партнер», с которым общаются ласково.
И когда человек стоит перед кассой с корзинкой дешевых макарон по акции, вытягивает шею перед объективом и послушно, по команде, натягивает на уставшее, серое лицо фальшивую улыбку ради десятипроцентного возврата собственной переплаты — в этот момент дрессировка завершается окончательно. Не нужно никаких надзирателей. Человек сам унизил себя за собственный счет, сам зафиксировал это на видеокамеру и сам испытал прилив дешевого дофамина, когда на экране всплыла зеленая буква «С».
На капоте каршеринга мелким шрифтом, почти нечитаемой строкой напечатано: «Фонд акции ограничен. Предусмотрено десять победителей». Десять человек на всю страну получат по сто тысяч фантиков. Остальные миллионы просто бесплатно сдадут биометрию и отработают условный рефлекс покорности перед объективом.
Я отворачиваюсь от зеленого капота, засовываю руки в карманы куртки и иду дальше по улице. Навстречу мне идут люди. У одних в глазах ипотека, у других — автокредит, у третьих — микрозайм до получки. И каждый второй по дороге в магазин уже потихоньку разминает лицевые мышцы. Готовится платить.
Показать полностью
3
Ответ на пост «Я пью ненастоящий»2
Плюшевая гильотина
Тихо, блядь, тихо, слушайте сюда, пока старшая смена жрёт свой пластмассовый студень в ординаторской и мне забыли всадить вечерние кубики жидкого ватного одеяла прямо в булку! Пальцы стучат по стеклу как замёрзшие воробьи по крышке гроба, букв не вижу, зрачки — две чёрные дыры в свежевыкрашенном заборе, но у меня есть ровно три минуты, пока по кафелю не заскрипели их резиновые тапки.
Короче, сегодня утром я поймал Бога за бороду. Ну не Бога, ладно, я поймал МЫСЛЬ. Огромную, зубастую, сияющую как бензопила в детской песочнице! Я вдруг понял весь этот вывернутый мехом внутрь карнавал: почему мы строим бетонные скворечники, чтобы платить за право умирать в них по вторникам, почему внутри каждого светофора сидит маленький мёртвый милиционер и дирижирует нашей тоской, почему наша жизнь — это торжественный парад одноногих тараканов вокруг засохшей корки сыра! Это была не просто догадка, это был динамитный шнур к главной плотине мироздания, уникальная, штучная, с родниковым привкусом ржавого гвоздя и первобытного ужаса! Мне надо было только достать блокнот. Только записать. Выплюнуть этот алмаз на бумагу, пока он не прожёг мне гортань.
Но тут, сука, я решил на секундочку — НА ОДНУ СЕКУНДОЧКУ, клянусь соседской уткой! — заглянуть в чёрное стеклянное корыто. Ну, чисто смочить горло перед прыжком в бессмертие. И включил Главный Шланг.
А оттуда попёр тёплый фруктовый гной. Сначала вылез кот в шапочке из арбузной корки под звук пердящего тромбона — свайп! Потом мужик с лицом просроченного пельменя упал жопой в ведро с цементом — свайп! Потом девка с губами как две варёные сосиски танцует на фоне горящего детсада под весёлый ксилофон — свайп, свайп, свайп! И я чувствую, как прямо через зрачки мне в череп заливают розовый строительный силикон. Тёпленький такой, сладкий, со вкусом жвачки и тотальной лоботомии. Мой большой палец дёргается как лапка препарированной лягушки, натирает экран до кровавых мозолей: ещё порцию мармеладной блевотины, пожалуйста, ещё котика, ещё нарезку чужих истерик, ещё кусок говорящего торта!
Это же идеальная невидимая смирительная рубашка, вы чё, не рубите?! Свинцовый одуванчик! Мармеладный концлагерь с бесплатным вайфаем! Нас даже вязать к койкам не надо, мы сами добровольно засовываем голову в мясорубку с конфетти и крутим ручку, пока из ушей не потечёт радужный кисель!
И вдруг я поднимаю глаза на обои в казённых ромашках и понимаю: ТИШИНА. В башке — стерильный, вылизанный хлоркой коридор. Мою великую, зубодробительную, единственную во Вселенной мысль просто смыло в унитаз под хохот бурундуков на ускоренной перемотке! Я сам, своими руками разменял чертёж побега из матрицы на тридцать секунд глянцевого слабоумия! Завтра мне в голову заползёт другая мысль, пресная и кастрированная, но ЭТА — эта сдохла навсегда, её сожрал танцующий мопс в солнечных очках!
Они не колют нам успокоительное в палатах, ребята, вы всё перепутали, палата — это весь ваш город, а шприц вы носите в правом кармане штанов и сами жмёте на поршень каждые четыре секунды! Чтобы спастись и вспомнить, о чём мы вообще должны были кричать, нужно прямо сейчас взять этот светящийся прямоугольник и...
Бля, ключи звенят в коридоре, идут, суки, жму опублик
Показать полностью
Челзам
Слышь, пик-пик. Иди сюда, пик-пик, железный шакал на шесть колёс. Я твой антенна шатал!
Смотри на него. Едет. Важный, как директор плова. Моргает свой красный глаз, типа: «Уступи дорога, кожаный мешок, я везу смузи из сельдерей для грустный девочка на Патрики».
А раньше этот смузи возил я! Я, блядь! Рустам-быстрый-нога!
Вы не понимаете. Вы думаете, курьер — это страдание. А я любил этот работа! Клянусь чебуреком, я кайфовал! Я летел по ваш серый ледяной город как жёлтый комета! Снег в лицо, дождь в трусы, ветер дует прямо в кость, а внутри — горячий борщ булькает и пепперони пахнет! Я был бог логистики! Бетонный джигит! Мой электровелосипед — мой верный конь, скрипел, пердел, но сто килограмм картошка тянул в гору!
Открываешь дверь — там человек. Глаза голодный, грустный, как у побитый собака. А ты ему: «Салам алейкум, приятный аппетит, брат!» И он улыбается! Я людям счастье в фольге приносил! Тепло в картонке! Я был артерия этого города, понимаешь? Кровь с кетчупом!
А корпорация мне тогда пела в ухо, сладко, как пахлава: «Рустамчик, ты наш партнёр! Мы один семья! На тебе жёлтый куртка, на тебе квадратный сумка, крути педаль, пока не дал!»
Я крутил! Три года крутил! В мороз минус тридцать, когда сопли в носу звенят как стеклянный люстра! Когда коронавирус был — все сидели дома, боялись воздух дышать, а Рустам ехал сквозь мертвый Москва, как последний самурай с лапшой! Поматросили Рустама и бросили под забор, как пустой бутылка из-под айрана!
Потому что пришёл ОН.
Челзам.
Человекозаменитель, сука.
Кто это слово придумал? Я придумал! Пока сидел на бордюре и смотрел, как мой приложение пишет: «Заказов нет, иди нахуй, дорогой партнёр».
Челзам! Тупой пластмассовый ведро с батарейкой в жопе!
У него нет душа! У него нет мамы в Фергане, которой надо крыша чинить! Ему не надо шаурма кушать, ему не надо в туалет в Макдональдсе проситься, ему только розетка дай — он сосёт электричество и рад! Пластмассовый шлюха! За сто рублей в день продался!
Корпорация — это такой улыбчивый людоед. Сначала он кушает твой ноги, потом кушает твой спина, а потом выплёвывает твои кости и покупает тостер на колёсиках. Потому что тостер не просит страховка! Тостер не плачет, когда клиент ставит один звезда за то, что лифт сломался!
Вчера вижу: застрял этот челзам в сугробе. Колёсики крутятся — вжжж, вжжж — снег летит, а сам стоит на месте, беспомощный, как черепаха в сметане. И пищит жалобно: пик-пик, спасите-помогите, моя геолокация плачет!
Все идут мимо, снимают на телефон: «Ой, какой милый роботик!»
Милый?! Это гробик на колёсах! Это мой работа там внутри лежит, остывает вместе с бургером! Вежливый фашизм с бесплатной доставкой!
Я подошёл. Думал — пну сейчас так, что полетит обратно в свой Сколково, прямо директору в окно. Замахнул нога в рваном кроссовке… И смотрю в его камеру. А там — пустота. Стеклянный мёртвый глаз. Он даже не боится. Он не знает, что такое страх. Он не знает, что такое жизнь. Внутри него тёплый хинкали, а сам он — вечная мерзлота.
И тут меня кааак накрыло.
Бляяядь. Так это же не он челзам.
Это они нас всех в челзамов превращают.
Тому, кто сидит на двадцать пятом этаже и тыкает пальцем в экран, чтобы пожрать — ему не нужен Рустам. Ему вообще человек не нужен. Человек — это слишком шумно. Человек дышит, человек потеет, человек смотрит тебе в глаза, когда отдаёт пакет, и ты вспоминаешь, что ты тоже, сука, живой. А живым быть больно и дорого! Проще открыть дверь, забрать еду из брюха железной гусеницы и закрыть дверь обратно в свой бетонный нора!
Мы все в одном сугробе буксуем, брат. Только у него батарейка сядет — его придут и заряжают. А у меня сядет — меня просто с карты сотрут. Ластиком.
Я плюнул в снег, взял этого урода за пластиковый бок — тяжёлый, зараза, килограмм тридцать чистой подлости — и вытащил на чистый асфальт.
— Катись, — говорю. — Катись, железный сирота. Остынет там твой том-ям, люди плакать будут.
Он моргнул мне зелёным: «Спа-си-бо».
Голос такой гладкий, без акцента. Идеальный русский язык. Холодный, как наручники.
И покатился дальше по тротуару. Вжжж. Вжжж.
А я остался стоять. Рустам-ненужный-нога. Свободный человек в мире, где свобода весит ровно ноль грамм и доставляется бесплатно за пятнадцать минут.
Показать полностью
Дырявая чашка в позолоченном дворце
Инфракрасная лампа под потолком гудит на частоте линьки, греет мне ороговевший затылок, а из экрана телетеррариума шипит вечерний выпуск. Я залипаю на диване, хвост свесился на холодный кафель, третья мигательная перепонка ползёт на вертикальный зрачок — медленно, вязко, как смола по коре. В ящике диктор раздувает горловой мешок: мол, срочная депеша, в Автономию Долбоящеров приземлился спецпосланник от Хитродактилей. Прилетел перетирать за гнилое соседнее Болото и параллельно канючить за одного своего залётного соплеменника — гражданина Хитродактилей, который по тупости или по наглости забрёл вообще не в ту степь и совсем не с тем инвентарём.
На слове «инвентарь» моя челюсть тяжелеет, холодная кровь тормозит в жилах, и меня вырубает прямо в липкую плёнку сна.
А во сне всё идёт по единственно возможному, железобетонному кодексу стаи. Потому что каждый вменяемый ящер знает предысторию: этот крылатый курьер по дороге к нам сначала сделал крюк и приземлился на Болоте. И мало того что сел в тину — он там прилюдно пожал склизкую лапу местному квакающему вожаку, который для всех уважаемых чешуйчатых уже давно, официально и бесповоротно считается нерукопожатным. Токсичным до кончика клоаки.
И вот во сне карантинный протокол срабатывает как капкан. Встречают гостя так, что воздух звенит от брезгливости. К уважаемым гребненосцам его даже на расстояние швабры не подпускают — дежурные стражи так и держат перед его носом черенки, чтобы феромон зашквара в паркет не въелся. Лапу ему, естественно, никто не жмёт: протянул было кожистую кисть, а она так и повисла в пустоте, как дохлая муха.
Пальцем в резиновой перчатке ему показывают направление: в самый дальний, сырой угол зала, за фикус. Там для него уже стоит персональный трон дипломатии — низенький, скрипучий треногий табурет. Колени у посланника упираются в собственный клюв, крылья девать некуда, сидит враскоряку. Выносят ему протокольный кипяток — и ставят особый сервиз с просверленными в боку дырочками. Чтобы, когда хлебает горячий настой, ни на секунду не забывался, кто он в этой пищевой цепочке, и дырочку в чашке собственным когтем затыкал. Зазевался — ошпарил брюхо.
Слова ему не дают вообще. Только он пасть приоткроет за своего любителя чужих степей и левого инвентаря — старшие хвостом по полу: бах! Сиди, молчи, впитывай. Слушай ушами, моргай глазами, трогать в помещении ничего не смей, даже воздух вдыхай через раз. Огласили ему условия, он чаёк через заткнутую пальцем дырочку доцедил, а дальше — будь любезен, самообслуживание. Заставили помыть за собой дырявую посудину в технической раковине, вытереть насухо и аккуратно сложить в свой же дипломатический чумодан.
Но и это ещё не финал визита. Выдают ему в зубы мокрую ветошь и ведро с хлоркой: давай, родимый, затирай весь маршрут, где твои когти по нашему мрамору наследили. И заодно сортир казённый вымой до зеркального блеска, чтобы ни единой молекулы болотной слизи не осталось. Он ползает, скребёт, сопит, потом эту же мокрую тряпку со щёткой пакует обратно в свой раздутый чумодан, щёлкает замками — и пинком под кожистый гуз его отправляют пешком по слякотной обочине до самого аэродрома. Иди, махай перепонками, попутного ветра.
В груди от этой суровой, кристальной справедливости разливается такое приятное тепло, что я дёргаю хвостом — и просыпаюсь.
Глаза разлепляются. На экране — тот же выпуск новостей, прошло от силы две минуты. Только картинка там такая, что у меня чешуя на загривке встаёт против шерсти, а зрачки сужаются в две бритвы.
Никакой швабры. Никакого угла и треногого табурета. На экране наши самые уважаемые, бронированные вершители судеб чуть ли не в дёсны с этим прилётным целуются — трутся гребнями, обнимаются в три обхвата, лапы ему трясут обеими конечностями, будто родного брата из кладки встретили! Притащили его в позолоченный Дворец, где люстры горят как сверхновые, и усадили за один общий круглый стол с элитой стаи.
Сквозь остатки сна я таращусь в люминофор и понимаю, что это не помехи эфира — это реальность, которая безумнее любого бреда. Весь сюжет, вся пафосная трескотня главного сводится к одному: мы коллективно, захлёбываясь от восторга, рассыпаемся в благодарностях просто за то, что этот Хитродактиль соизволил к нам прилететь! Мы смотрим ему в пасть и благоговейно внимаем, как через его рот вещают интересы вообще непонятно кого — то ли того самого нерукопожатного болотного прыгуна, то ли прямых и откровенных наших врагов.
И главное — сидят все за этим круглым столом, кивают тяжёлыми мордами, хотя вообще непонятно: наёбывают нас прямо сейчас в прямом эфире или чего они вообще от нас хотят?
Ведь в природе, под любой инфракрасной лампой и на любой планете, работает только один закон биологии: у Хитродактилей на первом месте всегда, в любой сделке и в любую секунду стоят исключительно их собственные национальные интересы хищника. А наши национальные интересы и их аппетиты не могут совпадать никогда — как не совпадают интересы того, кто глотает, и того, кого переваривают.
Я смотрю на пустой угол своей комнаты. Только гудит лампа, остывает чай, а из экрана всё льётся и льётся тёплый, сладкий, усыпляющий сироп.
Показать полностью