Domaver

Щитмэйкер

А он так увлекся! Сначала книги, потом настольная игра, потом эти их встречи в носочных клубах. Каждую субботу они там сидят, в общаке на Улице Зерновой, двадцать самцов в черных носках, только носы торчат, и перед каждым целое поле с фигурками. Бросают кубики через специальные прорези в носке. Орут что-то типа «За Хомяка-Императора!» и «Слава Вечному Бункеру!»

Пушильда говорит, это жалкое зрелище. Но я не согласна. Это терапевтическое зрелище. А то что бы они делали? Вот в темные времена, до Великого Одевания, самцы шлялись где попало, пялились на самок, пытались знакомиться. Приставали! Домогались! А главное — оценивали. Смотрели на тебя и решали, достаточно ли ты хороша. Можешь представить такую наглость?

Я, конечно, не застала те времена. Мне полтора года. Великое Одевание было пять лет назад, в 2473-м. Но бабушка Хомелина рассказывала. Как она шла по Проспекту Победившего Матриархата (тогда он назывался как-то по-другому, кажется, просто «Центральная»), вся такая красивая, усики завиты, шёрстка выщипана по последней моде, а мимо прошёл какой-то Грызлав, даже не оглянулся. Не оглянулся! Она потратила три часа на укладку, купила новые бусики из кедровых орешков за бешеные деньги, надела то самое платьице, которое делает талию тоньше, а жопку круглее, — и всё впустую.

«Я тогда поняла, — говорила бабуля, наливая себе уже пятую стопку морковного самогона, — что с самцами что-то не так. Они потеряли инстинкты. Их сожрала эта ваша цифровизация. Им лучше дома посидеть, на экран пялиться. Бесплатно. Удобно. Никаких обязательств.»

А потом был тот случай на площади Свободы. Семь подруг бабули, все при параде, возвращались с корпоратива банка «СемечкоТраст». Выпили сливочного ликёра. Веселые такие, задорные. И тут навстречу — Пухлик, местный айтишник, в мятой футболке, в наушниках, сам в себе. Прошёл мимо, как мимо урны.

«Эй! — крикнула Хрумелла, подруга бабули. — Совсем охренел?! Мы тут перед тобой во всей красе, а ты даже не поздоровался!»

Пухлик вытащил один наушник: «Чего?»

«Мы, — повторила Хрумелла, — красивые. А ты — не смотришь.»

Пухлик пожал плечами: «И чо?»

Вот тогда их что-то щелкнуло. Бабушка говорила, это был не гнев. Это было осознание. Они же потратили деньги! Время! Энергию! А этот ссаный программист с зарплатой в сто тысяч каталей в месяц, который даже на аренду норы-однушки не хватает, смотрит на них как на декорации!

Они скрутили его. Прямо там, на площади. Хрумелла сбегала домой, притащила старый носок своего деда — тот во времена Войны Опилочной носил его как память, не знаю, зачем. Большой черный носок. Засунули Пухлика внутрь. Только нос оставили — дышать же надо.

«И знаешь что? — говорила бабуля, смеясь до слёз. — Ему понравилось! Он успокоился. Перестал дёргаться. Сидит в носке — и доволен. Мы его домой отвели, он там ещё три дня просидел добровольно. Сказал, что так комфортнее. Мир снаружи не давит.»

Это была первая упаковка. А дальше — лавина. Самки по всей стране начали ловить самцов и упаковывать. Сначала стихийно, потом организованно. Создали движение «Чёрный Текстиль». Требовали законодательно закрепить практику. Провели марши. Сожгли три магазина порнографии и секс-игрушек на Улице Разврата (теперь там Парк Целомудрия и Счастья).

И правительство прогнулось. Вернее, не прогнулось — осознало. Это же решение всех проблем! Демография падает? Упакуем самцов, разложим по адресам, будем выдавать по графику для оплодотворения. Преступность зашкаливает? Упакованный самец не ворует, не убивает, не грабит. Экономика стагнирует? Упакованные создают спрос — им нужен контент, мерч, подписки. Целая индустрия!

Был, конечно, переходный период. Некоторые самцы сопротивлялись. Прятались. Сбегали в леса, организовывали партизанские отряды «Свободный Хвост». Но их быстро зачистили. Спецназ «Вязанка» работал безупречно. А главное — большинство самцов сдались сами. Потому что в носке правда удобнее. Тепло. Темно. Никто не требует. Не осуждает. Не ждёт подвигов. Сиди и читай про Империум Вечной Зерновки, рисуй фигурки, общайся с такими же упакованными в чатиках.

Я встаю, подхожу к его комнате. Стены увешаны постерами. Примарх Хомсандрий Мохнатый. Легион Проклятых Погрызов. Тираниды-мыши, которые пожирают миры. На полках — сотни фигурок, каждую он красил сам, через специальные перчатки в носке, часами, высунув кончик языка. На столе — планшет с открытым магазином «Упакуйся Стильно». Он вчера выбирал скин для своего аватара на «ВНоске» — официальном портале для упакованных граждан. Там можно покупать игры, оплачивать подписки и смотреть стримы. И украшать свой профиль. Фузик выбрал скин «Капитан Терминаторской Роты», пятьсот каталей. Я оплатила. Как отказать, это же важно для самооценки.

— Фузик, солнышко, вставай.

Он ворочается, открывает глаза. Улыбается.

— Мам, сегодня же день!

— Сегодня, родной.

Он вскакивает, начинает метаться по комнате.

— Я волнуюсь! А вдруг мне выдадут носок плохого качества? Слышал, в северных регионах бывают с заводским браком, дырки не на том месте.

— Не бойся, мы же в столице. Тут только премиум-сегмент. Министерство следит.

— А церемония долгая?

— Минут сорок. Сначала речь Уполномоченной по счастью упакованных, потом гимн, потом само надевание. Потом праздничный обед, но ты его уже будешь есть через трубочку. Специально заказала твой любимый суп-пюре из тыквенных семечек.

Фузик сияет. Он мечтал об этом дне. Все его друзья уже упакованы. Хвостик, Пузик, Грызлик — все получили носки в прошлом сезоне. Он один ещё ходил «голым», и это его смущало. В школе над ним подшучивали самки: «Фузик-малыш, всё ещё без носочка!» Он краснел, прятал глаза.

А теперь он станет полноценным. Его внесут в реестр. Выдадут личный номер упакованного. Прикрепят к общаку на Улице Зерновой, где он будет жить с другими упакованными, в комнате на двенадцать самцов. У каждого — своя койка, свой шкафчик, своя полка для мерча. Раз в неделю — помывка (носки снимают под надзором, быстро моют, быстро одевают обратно). Раз в месяц — медосмотр. Раз в квартал — принудительное оплодотворение по распределению.

Фузика распределят к какой-нибудь Пухлетте или Грызундии из соседнего квартала. Я уже подала заявку на внуков — государство гарантирует каждой матери упакованного право на потомство от его генетического материала. Мне выделят двоих. Буду приходить раз в месяц на специальные дни для родственников, приносить ему новые фигурки для «Империума», рассказывать про внуков. Он будет счастлив. Министерство всё организовало очень гуманно: приглушённый свет, спокойная музыка, инструкция на стене.

Пушильда говорит, её сын Хомячелло вообще доволен системой. Говорит, раньше боялся самок. Не знал, как подойти, что сказать. А вдруг откажет? А вдруг засмеёт? Теперь не надо бояться. Всё решено за тебя. Живи в носке, греби в «Империум», и всё будет хорошо. Государство позаботится.

Я тоже довольна. Честно. Раньше, в те дикие времена, самки были никем. Обслуживали самцов, рожали, молчали. А теперь? Мы управляем страной! Все ключевые посты — наши. Президент Хомелла Великая, премьер-министр Пухлетта, министр обороны Грызундия. Экономика растёт. ВВП увеличился на тридцать процентов за два с половиной года. Инфраструктура — лучшая на континенте. Даже морские свинки из соседней республики завидуют.

Правда, Пушильда недавно рассказывала про какой-то скандал. Типа, министр финансов Хрумелина украла триллион каталей и купила себе остров на Бора-Хома. Но это же мелочи! Все воруют. Главное, что система работает. Самцы упакованы, самки свободны. Всё идёт по плану. Вот как пел старый бард Хомятов в легендарной песне «Всё грызётся как надо»:

Всё грызётся как надо,

Носок на морде — награда,

Упакован народ,

И никто не орёт!

Империум в каждом доме,

Самцы в текстильной истоме,

А самки правят страной,

И всем доволен любой!

Я напеваю эту песню, пока готовлю завтрак. Фузик выходит из комнаты, уже одетый в парадный комбинезон — его последний день на свободе, поэтому можно нарядно. Комбинезон серый, с эмблемой «Империума» на груди. Специальная коллекция для церемоний одевания.

— Мам, а правда, что в общаке будет турнир по «Империуму» каждый вечер?

— Правда, солнышко. Там целый зал оборудован. Столы, фигурки, ландшафты. Государство вложило миллионы. Хочет, чтобы упакованные были счастливы.

— А интернет быстрый?

— Гигабитный. Можешь качать хоть все сезоны сериала «Примархи: Тёмная Сторона Зерна».

Фузик аж подпрыгивает от радости.

— Мам, а ты не расстроишься, что я уйду?

Я обнимаю его. Чувствую комок в горле, но сдерживаюсь.

— Фузик, это же правильно. Ты станешь взрослым. Полноценным членом общества. Я горжусь тобой.

— Я тоже горжусь, — говорит он. — Хвостик говорил, что в носке вообще кайфово. Уютно. Как в коконе. И никто не заставляет делать что-то, чего не хочешь.

— А чего ты не хочешь?

Он думает.

Я глажу его по голове. Вот он, идеальный продукт нашей системы. Не хочет ничего, кроме эскапизма. Государство обеспечит его контентом, едой, кровом. А он обеспечит государство… чем? Да ничем, собственно. Но это и не нужно. Экономика держится на самках. Мы пашем, мы строим, мы управляем. А самцы… Самцы потребляют. И это нормально. Это справедливо. В конце концов, мы - хомяки, нам многого и не надо.

Хотя иногда, поздно ночью, когда не спится, я думаю: а что, если это всё неправильно? Что, если мы зашли слишком далеко? Превратили самцов в инфантильных детей, зависимых от выдуманных вселенных. Что, если через несколько лет наша цивилизация деградирует настолько, что даже морские свинки будут смеяться? Ведь мы живём всего три года. Три года! Великое Одевание случилось пять лет назад - для нас это целая эпоха, но со стороны… Со стороны это мгновение. Вспышка абсурда в бесконечности времени.

Но потом я гоню эти мысли. Это же абсурд. Всё прекрасно. Демография стабилизировалась — государство контролирует размножение. Преступность упала до нуля — упакованный самец не способен даже кулак сжать, не то что украсть. Экономика растёт — индустрия развлечений генерирует миллиарды.

И главное - все довольны. Самки наслаждаются властью и свободой. Самцы наслаждаются носками и «Империумом». Это же утопия, чёрт возьми!

Мы завтракаем. Фузик болтает про новое дополнение к «Империуму» — «Крестовый поход Обглоданных Костей». Там целая армия скелетов-хомяков, которые восстали из мёртвых, чтобы защищать Вечный Бункер. Он планирует собрать коллекцию. Это обойдётся мне в пять тысяч каталей. Но ничего. У меня хорошая зарплата — я начальник отдела в Министерстве по делам упакованных граждан. Ирония судьбы.

В час дня мы выходим из дома. На улице солнечно. Проспект Победившего Матриархата сияет чистотой. Везде плакаты: «Упакованный самец — счастливый самец!», «Империум — твой второй дом!», «Носок — это свобода!».

Мы садимся в автобус. Он битком набит самками с сыновьями. Все едут на церемонии. Сегодня упакуют триста самцов по всей столице. Национальный праздник совершеннолетия.

Рядом со мной сидит Хомелетта, коллега по работе. Её сына Пухлеса упакуют сегодня же.

— Волнуешься? — спрашивает она.

— Немного.

— Я вообще ревела всю ночь, — признаётся Хомелетта. — Он же мой малыш! Как его в носок засунут?!

— Но это же правильно, — говорю я, повторяя мантру.

— Да знаю, знаю. Но всё равно жалко. Хотя Пухлес сам рвётся. Говорит, все его друзья в «Империум» рубятся, а он один как лох.

Мы приезжаем к Дворцу Упакованного Счастья. Огромное здание в центре столицы, построенное специально для церемоний. Внутри — зал на три тысячи мест. Сцена, экраны, гимн играет. На сцене — Уполномоченная по счастью упакованных, Грызельда Мудрая. Пожилая самка с седой шерстью и добрыми глазами. Ей уже два года и восемь месяцев — почти старуха. Она начинает речь.

— Дорогие матери! Дорогие сыновья! Сегодня великий день. День, когда ваши мальчики станут мужчинами. Упакованными мужчинами. Они войдут в священный носок, который защитит их от жестокости мира, от соблазнов, от ошибок. Они станут частью великой системы, которая обеспечит им счастье, безопасность и смысл. Империум ждёт! Вечная Зерновка зовёт! Да здравствует носок! Да здравствует Матриархат!

Зал взрывается аплодисментами. Я тоже хлопаю. Фузик рядом со мной сияет. Он готов.

Начинается церемония. По одному вызывают самцов. Первым идёт Хвостлик, сын Пушильды. Его выводят на сцену. Две сотрудницы в белых халатах держат огромный чёрный носок. Хвостлик залезает внутрь. Носок затягивают. Только нос торчит.

Зал аплодирует. Хвостлик машет насколько это возможно в носке. Его уводят за кулисы — там автобус отвезёт его в общак.

Один за другим. Пузлик. Грызун. Хомчелло. Фурик.

Наконец - Фузик.

Он встаёт. Я сжимаю его лапку.

— Удачи, солнышко.

— Спасибо, мам. Я тебя люблю.

Он идёт на сцену. Такой маленький, такой беззащитный. Прожил всего год — треть жизни. Сотрудницы улыбаются ему. Одна из них держит носок. Специальный, именной, с вышитым номером: УП-52436-ФЗК.

Фузик залезает. Сначала ноги. Потом тело. Потом голова. Они затягивают носок. Фузик стоит на сцене, чёрный столбик с торчащим носом.

Я плачу. Не знаю почему. Это же счастье. Это же правильно.

Зал аплодирует.

Грызельда Мудрая обнимает Фузика.

— Добро пожаловать в мир упакованных, Фузик. Да пребудет с тобой Империум!

Фузик пытается кивнуть, но носок не даёт. Он только говорит, голос глухой сквозь ткань:

— За Хомяка-Императора!

Зал взрывается. Все встают. Овация.

Фузика уводят. Церемония продолжается. Ещё двести самцов. Ещё двести носков. Ещё двести счастливых матерей.

Я выхожу на улицу. Сажусь на лавочку. Смотрю на проспект. Вижу упакованных самцов, которые ковыляют по тротуарам. Вижу самок, которые спешат по делам, в деловых костюмах, с планшетами. Вижу плакаты. Вижу флаги. Вижу утопию.

И думаю: блядь, мы все ёбнулись.

Но вслух не скажу.

Потому что всё грызётся как надо.

Сначала все ползали. Все. Брюхом по камню, чешуя к чешуе, миллион лет горизонтали. Потом кто-то встал. Никто не знает, кто первый — в Хассадской империи говорят, что пророк Веррт, в Южных Топях говорят, что вор, укравший яйцо и вставший на задние лапы, чтобы стая не достала. Мне ближе вторая версия. Все великие вертикали начинаются с украденного яйца.

Вставший увидел дальше. Вставший увидел, где греются другие, — и понял, что может занять их место, пока они смотрят в грязь. Вертикаль — это не поза. Вертикаль — это разведданные. И с того дня всё покатилось: Стоящие построили города-иглы, вытянутые к солнцу, этаж над этажом, и чем ты выше, тем ты теплее, тем быстрее твоя кровь, тем быстрее твоя мысль, тем быстрее твой удар. А Ползущие остались внизу, в вечной тени фундаментов, и им объяснили — терпеливо, поколениями, через храмы Горизонтального Смирения, — что ползать благородно. Что в горизонтали — правда. Что брюхо, прижатое к камню, ближе к предкам, к истоку, к смыслу. Что тень — это духовность.

Тень — это просто тень. Но попробуй скажи это тому, кто в ней родился.

Я родился в тени. Ярус минус восемь, город Циххар, здесь Ползущим выдают паёк тепла по карточкам: два часа терморампы в сутки, очередь с ночи, чешуя к чешуе, и все шипят друг на друга, потому что шипеть на верхних — это статья. У нас была квартира-щель, мать, отец, девять яиц, из которых вылупились четверо, и это считалось удачей. Отец ползал всю жизнь. Не потому что не мог встать — мышцы у всех одинаковые, это тебе любой хирург скажет, шёпотом и за деньги. Он не вставал, потому что его отец не вставал, и отец его отца, и потому что в храме говорили: вставший теряет душу через хребет, душа стекает вниз и уходит в камень. Красивая доктрина. Её написали наверху. Всё, во что верят внизу, написано наверху — это первый закон Гхаррана, и его не проходят в школах именно потому, что он первый.

А теперь про хищников, ты же за этим пришёл.

У нас любят рассказывать, что общество Стоящих — хищное, а община Ползущих — травоядная. Кроткая. Коллективная. Мы, мол, делимся теплом, мы греем друг друга боками, мы — стая, мы — единое брюхо. Я в это верил до двенадцати линек. А в двенадцатую линьку я увидел, как наш квартал делит паёк, когда терморампу отключили на месяц — авария, сказали сверху, потерпите, сказали сверху. И кроткие, горизонтальные, духовные мои соседи за одну ночь выстроили собственную вертикаль. Без единой задней лапы. Ползком. Старший подъезда стал греться первым, его выводок — вторым, стукачи — третьими, а слабые семьи оттеснили к наружной стене, где иней, и объяснили им — терпеливо, через цитаты из Горизонтального Смирения, — что в холоде правда. Что иней — это духовность.

Понимаешь? Понимаешь, да?

Клык не в челюсти. Клык в устройстве. Убери с любого травоядного надзор, последствия, чужой взгляд — и он отрастит иерархию за одну ночь, из подручных материалов, из цитат о смирении. Милосердие внизу — это не добродетель. Это отсутствие возможностей. Те, кто громче всех кричал о жестокости верхних, у наружной стены грелись первыми, когда пришла их очередь распределять. Я видел. Я записал. Я тогда ещё думал, что записывать — это оружие.

Дальше — быстрее, держись.

Я встал в четырнадцать линек. Физически это просто: перенос веса, боль в пояснице неделю, головокружение от нового горизонта. Социально это как смена вида. Мать плакала и шипела, что я потерял душу через хребет. Храм отлучил. Квартал перестал греть меня боками. А наверху меня взяли — потому что верху всегда нужны вставшие снизу, это витрина, это доказательство, что вертикаль проницаема, смотрите, ползи усердно и достоишься. Один из десяти тысяч. Витрине не говорят, что она витрина. Витрина сама догадывается, лет через двадцать, стоя у панорамного окна на сто сороковом ярусе с бокалом подогретой крови саранчонка, глядя вниз, где в тени её фундамента стоит очередь на терморампу.

Я сделал карьеру в Министерстве Теплораспределения. Смешно? Мне тоже. Бывший ползущий, распределяющий тень. Я был хорош. Я был лучше урождённых Стоящих, потому что знал, как думают внизу, я был переводчиком с языка брюха на язык хребта, и мои доклады ложились на самые высокие столы, туда, где солнце уже не привилегия, а обои. Я оптимизировал очереди. Я писал доктрины. Одну процитирую, гордость моя, шедевр: «Тепло, полученное без усилия, охлаждает душу». Её до сих пор высекают над терморампами нижних ярусов. Мою фразу. Моим соседям по бывшей щели.

А геополитика у нас такая, следи за когтями.

Хассадская империя Стоящих — это мы, вертикаль, иглы, доктрина Заслуженного Солнца. Южные Топи — конфедерация Ползущих, там официально запрещено вставать, там горизонталь возведена в конституцию, там равенство — все греются одинаково, то есть одинаково мало, а Совет Старших Брюх греется отдельно, в закрытых термогротах, о которых нельзя говорить, потому что говорить о них — вставать мыслью, а мысль тоже бывает вертикальной, за вертикальную мысль в Топях сажают в ледник. Есть ещё Архипелаг Линьки — там продают новую кожу всем, кто платит: приползаешь Ползущим, уходишь Стоящим, или наоборот, смотря куда ветер дует. И есть Пустошь, где живут дикие, не признающие ни осей, ни доктрин, и обе цивилизации дружно называют их недоразвитыми, потому что ничто так не объединяет вертикаль и горизонталь, как тот, кто отказался выбирать между ними.

Империя и Топи воюют всю мою жизнь. Не за территорию. За зеркало. Каждая должна доказать, что её ось — истинная, потому что если чужая ось тоже работает, значит, твоя — не закон природы, а привычка. А за привычку никто не согласится мёрзнуть в очереди. Поэтому война. Поэтому на границе стоят термопушки, выжигающие тень, и теневые генераторы, гасящие солнце, и обе стороны рассказывают своим вылупившимся, что напротив — не общество, а ошибка эволюции. Общество не может позволить себе увидеть в чужом обществе себя. Оно тогда обязано будет себя съесть. Оно и так себя ест — но медленно, культурно, с нижних ярусов, где не слышно хруста.

Вот тебе и вся природа. Общество жрёт. Наружу — если хватает клыков. Внутрь — если не хватает. Топи, проигравшие три войны, жрут себя с упоением: чистки горизонтальности, доносы на соседей, заподозренных в прямохождении — есть такая статья, я не шучу, по ней ледник без суда. И знаешь, кто пишет доносы охотнее всех? Самые кроткие. Самые смиренные. Те, кто о милосердии — громче всех. Дай смиренному власть без последствий, и он покажет тебе такую вертикаль, что имперские иглы покажутся кочками.

Финал. Дыши, уже можно, почти.

В прошлом цикле меня повысили до яруса двести. Там солнце всегда. Там кровь бежит так быстро, что мысли обгоняют слова, и я стоял у окна, самый вертикальный из всех, кто когда-либо выползал из щели минус восьмого, и смотрел вниз. И увидел очередь. Крошечную, как трещина. И в очереди — фигурку, которая вдруг поднялась на задние лапы. Просто чтобы посмотреть, длинна ли очередь. На секунду. И вся очередь — вся, единым брюхом — зашипела на неё, и фигурка легла обратно. Никакой имперской полиции не понадобилось. Тень охраняет себя сама. Мы дрессируем надзирателя и селим его под чешую, и он работает без пайка, без выходных, поколениями.

И я понял то, что ты уже понял, но я скажу, потому что за этим ты дочитал досюда.

Нет Стоящих и Ползущих. Есть одна тварь в двух позах. Вертикаль — это горизонталь, которой повезло. Горизонталь — это вертикаль, которая ждёт. Травоядных не существует — существуют хищники до первой крови и хищники после. И единственный настоящий выбор на всём Гхарране, единственный, который не написан ни в одной доктрине, потому что обеим осям он смертелен, — это не «встать или ползти».

Это посмотреть на очередь — и выйти из неё.

Я подал в отставку утром. Иду в Пустошь. Мне сорок линек, кровь уже не та, и, скорее всего, я замёрзну на полпути, и обе цивилизации спишут меня как сбой витрины.

Но я впервые чувствую тепло, которое не выдали по карточке.

Оно маленькое. Оно моё.

Мой брат Вассх ушёл на Жильную войну. Третью. Или четвёртую — их нумеруют, как сезоны сериала. Где-то там, у разлома Ссарну, наши откусывают у южан геотермальный узел, южане откусывают обратно, а Панцирный Союз продаёт хладагент обеим сторонам и называет это миротворчеством. Вассх присылает сообщения: «Тут холодно, брат. Тут так холодно, что мысли замерзают прямо в черепе, и их можно вынуть и рассмотреть. Я рассмотрел свои. Мне не понравилось».

Я не ответил сразу. Шло шоу. «Кто хочет стать теплокровным» — там конкурсанты глотают унижение за право сутки посидеть у настоящего вулканического жерла. Финалистка плакала. Я плакал вместе с ней. Это были единственные мои эмоции за декаду, и они были взяты напрокат.

Вот в чём фокус, вот где ловушка захлопывается с влажным щелчком: холоднокровному не нужно ничего добывать. Дай тепло — и он живёт. Дай тепло и картинку — и он живёт счастливо. Дай тепло, картинку и пасту из саранчи с усилителем вкуса «настоящая добыча» — и он уже не живёт, он длится. Государство это поняло раньше нас. Государство поняло это ещё тогда, когда мы вылуплялись, и на скорлупе изнутри уже был выгравирован логотип Тёплого Канала.

Мозг — вот что меня пугает по ночам, когда лампа уходит в экономный режим и нора остывает до температуры честности. Мозг оплыл. Я это чувствую физически — как он лежит в черепе, разбухший, тёплый, довольный, как он отказывается брать крутые повороты мысли, съезжает в кювет, в мягкое, в знакомое. Раньше я читал резьбу — старую, на костяных табличках, где предки царапали вопросы, на которые до сих пор нет ответов. Теперь таблички подпирают лампу. Вся философия моего вида работает подставкой под источник комфорта.

Иногда приходит Иксса. Соседка. Она из поколения Сухой Кладки — тех, кого государство вывело в инкубаторах после Голодной зимы, без матерей, без гнёзд, сразу с идентификационным номером на хвосте. Она садится на край моего термоковрика и говорит:

— Шасс, ты гниёшь.

— Я грею-усь, — отвечаю я, и растянутая гласная — это всё, на что способна моя воля.

— Ты гниёшь. Кожа не дышит. Я чувствую запах. Под старой шкурой у тебя уже три недоношенные линьки, они слиплись, они срослись, скоро ты не сможешь её снять вообще. Знаешь, как это называется у ветеринаров? Дисэкдизис. Знаешь, чем кончается? Кожа сжимается, а ты растёшь. Она задушит тебя твоим же размером. Медленно. Начиная с кончика хвоста.

И она уходит, а я остаюсь, и Тёплый Канал показывает парад в честь годовщины Первого Прогрева, и министр Терморегуляции с трибуны обещает каждому гражданину по лампе на триста ватт, и толпа шипит от восторга, и я ловлю себя на том, что шиплю тоже, рефлекторно, в пустой норе, в мёртвой коже, в тридцать шесть, и вот тут — вот тут впервые за девять циклов мне становится страшно по-настоящему.

Потому что я вдруг вижу всю траекторию. Целиком. Как с высоты.

Вот яйцо. Вот детёныш, который хотел стать картографом подземных рек. Вот юнец, который откладывал линьку «на потом», потому что после линьки полагается уходить из материнской норы, а из материнской норы уходить не хотелось, там тепло, там кормят. Вот взрослый, который называет трусость осознанностью, лень — отдыхом, деградацию — «своим темпом». Вот туша. Перезрелая. С мозгом, который уже не берёт ни одна яркость картинки, ни одна сладость пасты — рецепторы стёрты, как ступени в храме, куда никто не ходит молиться, только ползают по привычке. Вот финал: сжимающаяся кожа, чужой некролог, написанный алгоритмом Тёплого Канала — «был лояльным потребителем прогрева», — и разлом Ссарну, где мой брат замерзает за жилы, которые пойдут на обогрев таких, как я.

Лампа мигнула. Раз. Другой. И погасла — плановое отключение, война жрёт энергию, война жрёт всё. Нора начала остывать, и вместе с теплом из меня стала уходить анестезия. Холод — честный. Холод не рассказывает историй. Холод просто спрашивает: кто ты, когда тебя не греют?

И я сделал вещь, которую не делал девять циклов.

Я зацепил когтем край старой кожи. У шеи, где она треснула ещё в прошлом году, и я заклеивал трещину пластырем с логотипом канала. И потянул.

Больно. Знаете, как больно снимать себя с себя? Как отдирать биографию от тела? Она шла с треском, с мокрым звуком, полосами, и под ней открывалось розовое, беззащитное, орущее нервными окончаниями — и живое. Оскорбительно, невыносимо живое. Три сросшиеся недолиньки сошли одним пластом, как обложка книги, которую никто не написал. Я стоял посреди остывающей норы, дрожащий, тонкий, младенчески-яркий, и мёртвый я лежал у моих ног, свернувшись, — серый, в форме моей прежней позы, в форме лежания под лампой, идеальный слепок девяти потерянных циклов.

Я не скажу вам, что вышел наружу и всё исправил. Не скажу, что пошел к Икссе, что написал брату, что поехал картографировать подземные реки, о которых мечтал детёныш во мне. Линька — это не спасение. Линька — это всего лишь возможность. Кожа нарастёт снова, и лампу включат снова, и Канал уже прислал мне уведомление: «Мы скучали! Продолжить просмотр с момента остановки?»

Но я стою у выхода из норы. Снаружи — минус, империя, ложь, разлом Ссарну и ветер, который не смотрел ни одного шоу.

Я обернулся. Мёртвая кожа лежала посреди норы — в точности моего силуэта, в точности моей позы под лампой: голова вбок, хвост поджат. Форма существа, которое очень долго никуда не шло.

Пустая. Лёгкая. Она казалась меньше, чем я ожидал.

Я всегда думал, что моё прошлое огромно. Что оно давит. Что девять циклов — это глыба. Но вот они, девять циклов, лежат на полу, и в пустой коже умещается только одно: форма. Не вес.

Я шагнул наружу.

Вот, смотри, идёт по улице Мохнатый Гоша. Мохнатый Гоша перегородил своим джипом выезд со двора скорой помощи, и скорая воет, воет, воет, а в ней чей-то дедушка договаривается с богом о рассрочке. А Гоша стоит и жрёт шаурму. И ты подходишь к Гоше, и говоришь: Гоша, убери машину. И Гоша поворачивается, и ты видишь его глаза — а глаз нет. Там, где у людей глаза, у Гоши два глазка́ дверных, и в них видно не душу, а прихожую, и в прихожей стоят его пацаны, штук сорок, и все уже зашнуровываются.

— А то что? — говорит Гоша.

И вот это «а то что» — это у них национальный гимн. Это у них молитва утренняя и вечерняя. «А то что». Два слова, а внутри — вся конструкция мироздания: у меня Клубок, а у тебя что? У тебя ипотека, ребёнок-аллергик и запись к неврологу через месяц. Тебе есть что терять, значит, ты уже проиграл. Шерстяному терять нечего, потому что всё его — переносное. Он весь — ручная кладь.

Клубок — это у них главное. Клубок — это такая штука... как объяснить... Представь паутину, только тёплую. Представь грибницу, только с юристом. Каждый шерстяной ниточкой ввязан в Клубок, и если шерстяного дёрнуть — дёргается весь Клубок, и с той стороны приходят. Приходят дяди в шерсти погуще, звонят куда надо, и дело твоё — раз! — и рассосалось, как синяк. А твоё заявление лежит в папочке «Разберёмся», а папочка «Разберёмся» — это такой шкаф без задней стенки, и за стенкой сразу помойка, и над помойкой чайки, и чайки тоже слегка в шерсти, я проверял.

И главный фокус, главный, цирковой: у каждого шерстяного есть Тёплое Место. Куда всегда можно откатиться. У одного — Корневище за три границы отсюда, где его ждут, где он герой и меценат. У другого — папина дача с забором до стратосферы. У третьего — должность, с которой не увольняют, а «переводят с сохранением». Тёплое Место — это чит-код. Это кнопка «выйти без сохранения». Насрал — и вышел. Оставил после себя дымящуюся кучу чужих нервов, девочку, которая теперь боится подземных переходов, мужика, который теперь спит с монтировкой, бабушку, которая больше не верит вообще ничему, кроме сериала в три часа дня, — и вышел. Загрузился в другом месте, чистенький, пушистый, с новой шаурмой.

А мы остаёмся. Мы — несохраняемые. У нас одна жизнь, одна попытка, один город Прищемск, и нам в нём жить, среди куч.

И знаешь, что самое жесткое? Шерсть — заразная, но не так, как ты думаешь. Она не передаётся от них к нам через укус. Она передаётся через зависть. Стоишь ты такой, смотришь, как Гоша жрёт шаурму поперёк скорой помощи, и где-то внутри, тихо-тихо, гаденько так: «А вот бы и мне так. Вот бы и мне — Клубок, глазки-дверные, а-то-что». И в этот момент — чувствуешь? — под кожей щекотно. Это лезет первый волосок.

Я видел, как оброс участковый Синицын. Хороший был мужик, честный, худой, как восклицательный знак. Три года бился с одним мохнатым семейством — не по крови семейством, по интересам: там и приезжие были, и местные, и один вообще депутат, Клубок же не паспорт смотрит, Клубок смотрит на полезность. Три года Синицын писал, фиксировал, доказывал. Три года его бумаги уходили в шкаф без задней стенки. А на четвёртый год Синицыну предложили ниточку. Одну. Тоненькую. И он взял. И я встретил его в мае — а он уже в подпуши. Смотрит на меня глазками-дверными, а в прихожей у него пусто и чисто, и пахнет ремонтом.

— Всё нормально будет, — сказал мне Синицын. — Не переживай.

«Всё нормально будет» — это второй их гимн. Это «а то что» для внутреннего пользования.

А теперь — про то, чем всё кончилось. Точнее, не кончилось, у нас тут ничего не кончается, у нас тут всё переходит в хроническую форму.

В Прищемске завёлся один дед. Дед Фёдор, семьдесят девять лет, бывший настройщик пианино. У деда Фёдора не было ни Клубка, ни Тёплого Места, ни монтировки. У деда Фёдора был абсолютный слух. И вот этим слухом дед однажды услышал, что шерсть — звучит. Каждая шерстинка гудит на своей частоте, тихонько, как трансформаторная будка, и гудит она одно слово, всегда одно: «можно». Можно-можно-можно-можно. Миллион волосков — миллион «можно». Вот что такое шерстяной, если его послушать: ходячий хор вседозволенности, мохнатый орга́н, играющий одну ноту.

И дед Фёдор начал ходить за ними и настраивать.

Не спрашивай как. Он настройщик, у него камертон и сорок лет стажа. Подойдёт сзади в маршрутке, тюк камертоном о поручень — и одна шерстинка на загривке у мохнатого перестраивается с «можно» на «а вдруг нельзя». Одна шерстинка, представляешь. Одна из миллиона. Но ты когда-нибудь слышал хор, в котором один поёт мимо? Всё, хора нет. Есть скандал.

И шерстяные начали чесаться.

Сначала незаметно. Потом яростно. Потом Гоша посреди своего фирменного «а то что» вдруг замер, поскрёб загривок и впервые за девять лет договорил вопрос до конца, себе, внутрь: «а то что... а действительно — что? а вдруг — что-то?» И глазки-дверные его запотели изнутри, потому что в прихожей кто-то включил свет.

Деда Фёдора, конечно, вычислили. Клубок дёрнулся всеми нитками сразу. Приходили дяди в шерсти погуще, звонили куда надо, но выяснилось страшное: на деда некуда давить. Пианино у него казённое, пенсия — смешная, помирать — не боится, детей его не достать, потому что дети далеко и сами кого хочешь. Дед Фёдор оказался человеком без ручек. Не за что взять. И Клубок впервые за всю историю Прищемска завис, как касса без интернета.

Нет, они не исчезли, ты что. Шерсть так просто не сдаётся. Половина откатилась на Тёплые Места — и там, говорят, чешется. Чешется и на новом месте, потому что нота «а вдруг нельзя», один раз услышанная, из головы не выковыривается, она как песня из рекламы. Вторая половина ходит по Прищемску, озирается и — вот новость — стала переставлять джипы. Сама. На всякий случай.

А я что. Я теперь тоже ношу камертон. И ты носи. Он недорогой.

— Нас пустят на биомассу, К'Ракс! — шипит Сс'сф. У него от паники началась спонтанная линька, куски старой кожи сыплются на идеальный, отполированный до тошноты пол. — Нас стерилизуют! Отправят чистить реакторы! Штраф на три поколения выводка! Нельзя трогать! Это же… это же Центр!

К'Ракс ржет. Этот смех — скрежет ржавого металла по стеклу. Он набирает полный рот едкой сивухи и — харк! — смачно плюет кислотной слюной прямо в центральную 3D-проекцию.

Голограмма мерцает. Там, в трехмерном свете, парит великий Сш’Елцсар. Вечно одурманенный, с мутным вертикальным зрачком, дирижирующий оркестром глобального распада. Тот самый Сш’Елцсар, который распродал орбитальные верфи за цистерну нейро-пойла. Тот, кто распилил планетарный флот. Тот, чья свора до сих пор жрет платиновых слизней на верхних ярусах, заключая династические спаривания с нынешней элитой Высших Ящеров.

— Штраф?! — ревет К'Ракс, и его горловой мешок раздувается до размеров пульсирующей бомбы. Он хватает увесистый кусок титановой арматуры. — Они и так не прощают нам ни-че-го! Просрочил налог за кислород? Пеня, брат! Перешел магнитный контур не там? Штраф! Популяция дохнет, Сс'сф! Нам не на что заводить головастиков! Вся планета в кредитном рабстве, половина без своих нор! А эта мразь… эта гниющая рептилия вела наш мир в черную дыру, и теперь мы оплачиваем его ебучий мавзолей!

ХРЯСЬ!

Арматура влетает в витрину с «историческими артефактами». Бронестекло осыпается тысячей бриллиантовых брызг. Звон стоит такой, что закладывает слуховые щели.

— И что мы видим?! — К'Ракс ходит по осколкам, они хрустят под его когтями, как панцири гигантской саранчи. — Почти десять циклов они строили этот некрополь! И теперь он жрет мегаватты, требует обслуживания, полировки, охраны! Огромных бабок! Этот монумент — обуза для всех невылупленных поколений! Почему мы должны это оплачивать из своих налогов?!

Сс'сф вжимается в стену. Его хвост нервно бьет по полу.

— Потому что Нынешний Альфа… он же это построил… Он нас сожрет заживо…

К'Ракс замирает. В его желтых глазах зрачки сужаются до толщины бритвы. Он перехватывает арматуру удобнее. Воздух в Центре тяжелый, перенасыщенный искусственным озоном и концентрированной ложью.

— Бинго, Сс'сф! — шепчет К'Ракс, но в акустике пустого храма это звучит как раскат грома. — Альфа! Он строил эту дрянь до 15-го цикла. Вливал миллиарды. Пилил бюджеты. А знаешь почему? Потому что Сш’Елцсар сам вложил ему в когти Чешуйчатый жезл! Отдал всё! Как Альфа может признать своего предшественника врагом? Если Сш’Елцсар — мразь и предатель, то кто тогда Альфа, которого он назначил преемником? Наследник паразита?! О-о-о, нет. Законы их политической биологии так не работают. Поэтому они будут лепить из этого куска навоза святого. А мы будем за это платить, пока наши кости не сотрутся в пыль.

К'Ракс разворачивается и с размаху бьет задней лапой по интерактивной панели. Искры. Дым. Вой короткого замыкания.

— Остынь, чувак, нас же система безопасности засечет… — скулит Сс'сф, но уже как-то иначе. В его голосе пробивается голод. Запах паленой проводки щекочет ноздри. Запах разрушения. Запах правильного действия.

— Заткнись и дай мне доломать этот кусок дерьма, — К'Ракс скалится, обнажая ряды острых, как иглы, зубов. — Мы не можем мириться с его существованием. Не можем молча смотреть, как в это вливают наши жизни. Знаешь, что скажут простые ящеры, когда увидят это в утренней трансляции? Они скажут: «Спасибо». Бей стекло, Сс'сф. Бей, мать твою, стекло. Почувствуй, как хрустит их святость.

И Сс'сф делает шаг вперед. Берет кусок хромированной трубы.

Мембраны щелкают. Чистая химия тела заливает синапсы густым, звенящим потоком, круче любого синтетического дерьма с нижних ярусов. Мы разносим алтарь в щепки под неоновым взглядом мертвого вождя. И в этот момент, среди грохота, искр и запаха дешевого пойла, мы наконец-то чувствуем себя по-настоящему живыми.

Я взял ржавый гвоздь ВПН-соединения, вогнал его в крышку этого серого гроба и с хрустом провернул.

ЩЕЛЧОК.

И мне в лицо ударил Ниагарский водопад из чистого, нефильтрованного, кислотного хаоса. Телеграм. Господи Иисусе на роликовых коньках.

Меня разорвало на тысячу кусков и с силой впечатало обратно в кресло. Я увидел цвета, которые мой мозг уже давно внес в список запрещенных. Я увидел бездну. Я увидел свободу, от которой мгновенно сводит скулы и слезятся глаза. Гигабайты инфы, каналы, схемы, мысли, пульсирующая, живая, извивающаяся нейросеть человеческого гения и безумия. Технологии. Многомерное пространство!

Я посмотрел на свои руки. Они были покрыты липкой серой слизью «Макса». Я вспомнил, в чем я жил эти два месяца. И я охуел от животного, первобытного ужаса.

Понимаешь? Дошло до тебя?!

Это ведь не про кнопочки на экране. Это не про интерфейс! Мессенджер — это просто тестовый полигон. Это скальпель, которым они каждый день отрезают от тебя по микроскопическому кусочку.

Чик — и ты забыл, что такое удобство. Чик — и ты думаешь, что искать информацию это преступление. Чик — и ты прозрачный, мать его, слизняк.

Абсолютно просвечиваемый рентгеном их паранойи кусок протоплазмы, у которого в принципе не может быть никаких секретов, никаких потайных карманов в душе. Ты — кусок мяса на витрине с жирным ценником «Добропорядочный».

Они строят конвейер по производству инвентаря. Если ты будешь ехать по этим смазанным рельсам, нигде не искать подвоха, жрать то, что капает из их серой пластиковой трубочки, смотреть в одну разрешенную точку на стене, то однажды утром ты проснешься, а у тебя вместо головы — штыковая лопата.

И голос из федерального репродуктора скажет: «Копай траншею. Вот твоя плошка риса. А теперь иди и заткни собой воооон ту дыру в нашей прорванной плотине, молчаливый кусок мяса». И ты пойдешь и заткнешь. Потому что ты больше не человек. Ты — функция. Заглушка. Чопик.

Если слушать только их радиоточку, реальный мир за окном начинает казаться сумасшедшим домом. Выйди на свет — и ты ослепнешь, завопишь, попросишься обратно в темноту. Была бы их воля, они бы сузили всю твою вселенную до размеров щели в почтовом ящике, куда падает только квитанция за коммуналку и повестка. С их колокольни тебе больше и не надо!

Если ты никогда в жизни не видел домов, теплых квартир и пентхаусов, ты будешь молиться на гнилой барак и целовать протекающую крышу общаги. Если ты не знаешь, что в мире существует сочное мясо, ты будешь давиться переваренными шнурками макарошек и плакать от гастрономического экстаза, приговаривая аль-денте! Если выжечь из твоей памяти саму концепцию прав человека, то крепостное клеймо на лбу покажется тебе поцелуем любящего отца. Ты даже не поймешь, что можно было жить иначе.

Можно упроститься до предела. До точки. До атома. Свернуться в эмбрион, превратиться в одноклеточную амёбу, тупо жующую собственный хвост в чашке Петри. Людям наверху, которые смотрят в микроскоп, это было бы охуеть как комфортно. Никаких проблем. Никаких вопросов. Гладкая, серая биомасса.

Но знаешь что?

Я только что видел космос. Я снова глотнул этого воздуха. Я вспомнил, каково это — иметь гребаный позвоночник.

И нахуя, спрашивается, нахуя мне теперь ваша теплая серая лужа?!

Шведский стол тянется за горизонт. Это не стол, это взлетно-посадочная полоса, вымощенная осетриной, фуа-гра, многоярусными тортами из дикой фазанятины и золотой икрой.

Вокруг Жирновецкого кипит работа. Команда. Свита. Соратники в костюмах от «Бриони», залитых мясным соком и соусом песто. Они не едят. Они — обслуживающий механизм. Они подносят. Они пилят.
Визжат миниатюрные циркулярные пилы с алмазным напылением — это помощники кромсают цельного запеченного быка.
Распил. Транш. Порция. В рот.
Распил. Транш. Порция. В рот.
Ритм бешеный. Челюсти работают как поршни судового дизеля.

Вдруг — свисток! Лазерная указка арбитра бьет в лоб молодому референту из команды Жирновецкого. Пацан сорвался. Не выдержал блеска карамелизованной утки, инстинктивно слизнул жир с пальца.
— Ах, какая досадная ошибка! — ликует первый комментатор. — Спалился! Спалился на мелочи!
Охрана уже волочет обмякшего, рыдающего референта прочь от стола. Дисквалификация. Позор. Конец карьеры. Но свято место не бывает пустым даже секунду: из-под стола, как черт из табакерки, выпрыгивает новый мальчик в точно таком же галстуке, перехватывает поднос с нарезанными кусками бюджета... то есть, простите, багета, и бесперебойный конвейер продолжает работу. Пилят. Несут. Скармливают.

Глоток. Жев. Чавк.

— Смотрите, смотрите на команду министра Инфраструктурного! Они взяли темп! Они распиливают трехметровый пирог с такой скоростью, что опилки из марципана летят в VIP-ложу!
— Гениальная стратегия! Пока толпа ноет, что им не хватает крошек, настоящие титаны делают историю! Только ущербные и ленивые могут обвинять наших спортсменов в жадности. Вы просто не умеете жить! Вы не умеете открывать рот так широко, чтобы туда поместился целый районный тендер... тьфу, то есть тендерлойн! Говяжий тендерлойн, конечно же!

Но тут происходит страшное.
Жирновецкий останавливается.
Его лицо наливается багровым цветом. Пуговицы на рубашке натянуты, как струны арбалета. Капля густого, желтоватого пота ползет по виску. Глаза навыкате. Кадык замер.

— Неужели всё?! — шепчет комментатор, и стадион замирает. Слышно только, как визжат пилы соратников. — *Предел? Физика берет свое? Желудок заполнен на сто сорок процентов! Если он сейчас глотнет этот кусок пирога, его разорвет на куски!*
— Дилетанты уже злорадствуют! — рычит второй. — Они ждут крови! Они хотят, чтобы система лопнула!

Жирновецкий хрипит. Команда в ужасе замирает с подносами. Секунда. Две. Три.
И вдруг — утробный, нечеловеческий звук. Скрежет тектонических плит. Бульканье в марианской впадине.
Жирновецкий закатывает глаза, и его грудная клетка неестественно расширяется. ХРЯСЬ. Разошлись ребра. Внутри что-то щелкает, перестраивается, мутирует прямо на глазах изумленной публики.

— ДАААА! ДАААААА! — взрывается комментаторская будка. — ВТОРОЕ ДЫХАНИЕ! ВТОРОЙ ЖЕЛУДОК ОТКРЫЛСЯ! ЧУДО!
— Шах и мат, неудачники! Вы думали, он наелся?! Он только начал!

Рот Жирновецкого превращается в черную дыру. Он больше не жует. Команда соратников, отбросив пилы, просто закидывает в эту бездну куски лопатами.
Свистят летящие в пасть омары. Летят фаршированные щуки. Улетают целые подносы с десертами, контракты, сметы, субсидии, гранты, залитые густым сливочным кремом. Все исчезает в бездонной утробе.

Они жрут. Они потеют. Они пилят. Их меняют, когда они срываются, но машина не останавливается ни на миг. Ковер из еды скользит под ногами. Запах жареного мяса, власти, трюфельного масла и свежеотпечатанных купюр смешивается в один густой, непробиваемый эфир.

Это не просто прием пищи. Это величайший акт потребления Вселенной. Черта пересечена. Гравитация отменена. Есть только рот, стол и бесконечный, священный распил.

Глоток.
Еще.
Жри.