Хальвдан поклонился, скрывая ухмылку. Он был предателем. Он продал секреты клана Матери — хранителей древних тайн Юга. Он продал карту. Продал расписание звезд. Продал условия Ритуала.

— Клянусь, Великий Ярл, — прошипел Хальвдан. — В Пещере Грозового Пика. Источник бьет раз в двадцать лет. Кровь Ключа откроет дверь. А вода... вода дарует вечность.

Ярл швырнул ему золото. Хальвдан поймал его на лету.

— Исчезни, — бросил Ярл, разворачивая коня. — Если ты солгал, я найду тебя и сдеру кожу.

— Я исчезну, — пообещал Хальвдан.

И он не соврал.

Как только стук копыт Ярла затих вдали, ухмылка Хальвдана стала шире. Глупый, могучий северянин. Он поверил, что нужно ждать. Что нужна какая-то особенная "фаза Луны" и пышные проводы.

Хальвдан знал то, о чем промолчал. Он знал черный ход. Узкую, неприметную расщелину, о которой ведали только старейшины его уничтоженного рода.

— Жди свою луну, старик, — прошептал предатель, поглаживая золото. — Собирай армию. Ищи невесту. А я буду там первым.

Он не собирался бежать на Юг и пропивать богатство. Он хотел большего. Он хотел всего. Золото было лишь страховкой. Его истинной целью была Вечность.

«Зачем продавать секрет бога, если можно самому стать богом?»

Хальвдан бежал к горам. Он загнал двух лошадей. Он карабкался по скалам, сбивая ногти в кровь, гонимый одной лишь мыслью: опередить Ярла. Опередить время. Опередить саму смерть.

Он нашел лаз.

Тьма пещеры встретила его холодом и тишиной. Воздух здесь был густым, электрическим. Стены из черного обсидиана слабо вибрировали, словно приветствуя гостя.

Хальвдан протиснулся в Главный Зал.

И увидел Его.

Озеро жидкого света. Сияющая, ртутная гладь, в которой не отражалось его алчное, потное лицо.

Сердце предателя забилось, как пойманная птица. Вот оно. Награда за все унижения. За то, что он был Кривым, за то, что служил, а не правил.

Он сбросил мешок с золотом. Монеты рассыпались по полу со звоном, но этот звук показался ему ничтожным по сравнению с песней, которую пела вода.

Хальвдан подполз к краю. Ему не нужны были чаши. Ему не нужны были ритуалы. Он считал, что магия — это просто ресурс. Как вода в ручье. Бери и пей.

— Моё... — прохрипел он.

Он опустил лицо прямо в сияющую жидкость и начал лакать, как пёс.

Вкус был сладким. Слишком сладким. И обжигающе холодным.

Жидкость потекла внутрь, и Хальвдан почувствовал, как годы слетают с него. Боль в кривой спине исчезла. Шрамы разгладились. Он засмеялся, отрываясь от поверхности.

— Я чувствую! — закричал он, поднимая руки к своду. — Я бессмертен!

А потом его руки начали меняться.

Кожа на них посерела и высохла, как пергамент. Пальцы хрустнули, удлиняясь, превращаясь в когти.

Смех оборвался, перейдя в вопль.

Его тело скрутило. Хребет выгнулся, ломаясь и перестраиваясь. Ноги стали короче, мышцы на них вздулись узлами, покрываясь жесткой шерстью снежного барса. Из копчика, разрывая штаны, полез толстый, чешуйчатый змеиный хвост.

Хальвдан хотел закричать «Помогите!», но его человеческое горло изменилось. Голосовые связки затвердели. Вместо слов из глотки вырвался рык, от которого посыпались камни с потолка.

Он катался по полу, царапая камень, сдирая золото и собственную одежду.

Он не умирал. О нет, источник дал ему то, что обещал. Вечную жизнь.

Но он не сказал, в каком теле. И по какой цене.

Источник не дарил божественность ворам. Он дарил функцию. Пещере нужен был новый сторож взамен ушедшего века назад. Злой, жадный, вечный цепной пес.

Хальвдан Кривой перестал быть человеком.

Его разум, запертый в чудовищном теле Химеры, с ужасом осознал правду. Он никого не обманул. Он перехитрил самого себя. Он зашел в клетку, захлопнул дверь и проглотил ключ.

Он подполз к озеру и увидел свое отражение — морду чудовища с испуганными человеческими глазами.

— Ждать... — проскрежетал он новым, чужим голосом. — Теперь я должен ждать... смену.

Он лег на холодный камень, положив когтистую лапу на рассыпанное золото, которое больше не имело смысла, и уставился во тьму туннеля, ожидая, когда пройдут двадцать лет и придет следующий дурак, чтобы освободить его.

Утро в холодной воде

Холод проник под одеяло задолго до рассвета. Он заполз под перину, лизнул лодыжки, пробрался к позвоночнику, свернулся там ледяным узлом. Элиф открыла глаза и уставилась в серый каменный потолок. Изо рта вырывался слабый пар.

Камин в углу комнаты зиял черной, пустой пастью. Зола давно остыла, и от неё тянуло сыростью и безнадежностью. Огонь погас ещё среди ночи, но никому не пришло в голову подкинуть дров. Для дочери князя дрова были такой же непозволительной роскошью, как и тепло родительской любви.

Она не пошевелилась. Лежать неподвижно стало её второй натурой, способом экономить тепло тела и крупицы душевных сил. Если замереть и почти не дышать, можно представить, что ты — часть каменной кладки замка. Что тебя нет.

Дверь отворилась без стука. Петли жалобно скрипнули, впуская в комнату сквозняк из коридора и служанку Марту. В руках грузная женщина держала большой медный таз, который с грохотом поставила на треногу. Следом вошла вторая служанка, помоложе, с охапкой свежего, пахнущего лавандой и холодом белья.

— Вставайте, госпожа, — голос Марты был таким же бесцветным, как это утро. — Солнце уже встало.

Элиф откинула одеяло и спустила ноги на ледяной дощатый пол. Ночная сорочка из тонкого льна скользнула по плечам вниз, упав к ногам белым кольцом. Она осталась стоять посреди комнаты абсолютно нагая, дрожащая, но выпрямившая спину струной.

Служанки не смотрели на неё. Вернее, смотрели, но как смотрят на стул, который нужно передвинуть, или на подсвечник, с которого нужно стереть пыль.

Марта окунула губку в таз. Вода не была горячей. Ей принесли остатки, едва нагретые на кухне, которые за время пути по холодным коридорам успели остыть до температуры горного ручья.

Мокрая губка коснулась шеи, и Элиф мысленно сжала зубы, чтобы не вздрогнуть. Губка была старой, жесткой, пористой. Она царапала нежную кожу, словно наждак. Марта терла её тело деловито, без капли нежности, проходясь по плечам, груди, животу. Красные следы расцветали на бледной коже.

Элиф стояла, раскинув руки, позволяя мыть себя. Она давно научилась «выключать» стыд. В этом доме она была вещью. А у вещей нет секретов и нет права на стеснение.

Вторая служанка начала сдирать постельное белье, энергично взбивая перину. В воздухе закружилась пыль.

— Слыхала, что мельник болтал? — спросила молодая, натягивая хрустящую простыню на матрас.

Марта хмыкнула, грубовато поднимая руку Элиф, чтобы вымыть подмышку. Вода с губки текла по ребрам героини холодными ручейками, заставляя кожу покрываться мурашками.

— Что этот старый пьяница может дельного сказать?

— А то, — молодая расправила складку на подушке. — Говорит, стрижка овец нынче тяжелая вышла. Шерсть жесткая, словно проволока. Ножницы тупились через раз.

— К худу это, — кивнула Марта, макая губку снова и выжимая её над спиной Элиф. — Жесткая шерсть — к лютой зиме. Овцы шкурой обрастают, чуют мороз. Звери, они умнее нас.

Элиф смотрела прямо перед собой, в темный гобелен на стене, на котором охотники загоняли оленя. Она чувствовала себя этим оленем.

— Ага, — поддакнула молодая. — Мельник сказал, цены на сукно поднимут до небес. Моему мужу, видать, опять всю зиму в латаном кафтане ходить придется. Где ж денег набраться, если шерсть как золото стоит?

Они говорили так, словно Элиф здесь не было. Словно живое, дышащее, мерзнущее существо, которое Марта сейчас растирала грубым полотенцем до красноты, было просто манекеном.

Цены на сукно. Жесткая шерсть. Дыры в кафтане мужа.

Эти мелкие, приземленные проблемы казались Элиф чем-то из другого мира. Мира, где есть мужья, которым можно латать одежду. Где есть заботы о деньгах, а не о том, как пережить ещё один день в доме, пропитанном ненавистью собственного отца.

— Готово, — буркнула Марта, бросая мокрое полотенце в таз. — Одевайтесь, госпожа. Отец ждет вас к завтраку. И смотрите, не опоздайте, вы знаете, как он гневается.

Служанки вышли, забрав таз и грязное белье. Дверь захлопнулась, оставив после себя лишь запах мыла и всё тот же могильный холод.

Элиф медленно подошла к ростовому зеркалу в тяжелой бронзовой раме. Стекло было мутным, по краям пошли темные пятна старости, но отражение было четким.

На неё смотрела красивая девушка. Высокая, стройная, с белой кожей, на которой еще горели красные полосы от жесткой губки. Волосы, цвета воронова крыла, тяжелой волной падали на плечи — единственное наследство матери, которое отец не смог сжечь.

Лицо в зеркале было безупречным. Правильные черты, аристократическая бледность. Но если всмотреться...

Она приблизилась к стеклу вплотную. Из глубины зазеркалья на неё смотрели глаза цвета грозового неба. Они были сухими. Они были пустыми. В них не было ни страха, ни надежды, ни даже отчаяния. Только бездонная усталость куклы, которую слишком часто бросали в угол.

— Доброе утро, — прошептала она своему отражению одними губами.

Ответа не последовало. В холодной комнате была только она и тишина, предвещающая беду. Зима будет лютой, говорили служанки. Но Элиф знала: для неё зима наступила десять лет назад и с тех пор не заканчивалась.

Она потянулась к серому шерстяному платью, брошенному на кресло. Нужно прикрыть наготу, спрятать душу и спуститься вниз, к чудовищам, которых она называла семьей.

Завтрак с призраками

Путь от ее покоев до главной трапезной занимал ровно сто двенадцать шагов. Элиф знала эту цифру наизусть. Считать шаги было еще одной привычкой, помогавшей сохранять равновесие, пока она спускалась по широкой винтовой лестнице. С каждым шагом воздух становился гуще, наполняясь запахами жареного мяса, старого воска и тяжелого, давящего ожидания.

Трапезная напоминала склеп, в котором зачем-то накрыли стол. Огромный зал с высокими сводами тонул в полумраке, несмотря на утро. Узкие витражные окна пропускали скудный серый свет, который падал на длинный, массивный дубовый стол, словно пыльный саван.

Стулья с высокими спинками выстроились вдоль стола, как надгробия. Большинство из них пустовало. В этом огромном замке жило лишь трое людей, связанных кровью, но разделенных пропастью.

Отец сидел во главе.

Он не поднял головы, когда Элиф вошла. Князь был полностью поглощен свитком пергамента, лежавшим слева от его тарелки. Его брови были сдвинуты к переносице, пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, постукивали по столу. Он читал отчеты, сводки, доносы — всё что угодно, лишь бы не видеть дочь.

По правую руку от него, развалившись на стуле, сидел Кай.

Её брат был полной противоположностью отцу. Если Князь был ледяной статуей, то Кай был огнем — но не согревающим, а тем, что сжигает города ради забавы. У него были отцовские резкие черты лица и светлые волосы, но глаза горели скучающей жестокостью избалованного принца.

В руке Кай держал столовый нож. Вжик. Вжик. Он методично царапал полированную столешницу, вырезая на ней глубокие борозды.

Элиф подошла к своему месту — в самом конце стола, как можно дальше от них. Слуга бесшумно отодвинул стул.

Тишина в зале звенела, натянутая как тетива. Единственными звуками были скрип ножа Кая по дереву и тяжелое дыхание отца.

— Доброе утро, отец, — произнесла Элиф. Её голос прозвучал ровно, отбиваясь от каменных стен слабым эхом.

Ответа не последовало.

Князь даже не моргнул. Он отложил свиток и взялся за приборы. Перед ним на золоченом блюде лежал кусок оленины, прожаренный едва-едва. Он вонзил вилку в мясо, и на фарфор брызнул розоватый сок.

Элиф смотрела, как нож отца с хирургической точностью отпиливает кусок плоти. Красная лужица на белой тарелке ширилась. К горлу подкатил ком. Этот завтрак ничем не отличался от вчерашнего — те же хищники, терзающие добычу. Только в роли добычи здесь обычно была она.

Кай перестал ковырять стол. Он поднял глаза на сестру, и его губы растянулись в ленивой, кривой ухмылке.

— Ты сегодня бледная, сестрица, — протянул он, вертя нож в пальцах. Лезвие тускло блеснуло. — Почти прозрачная. Как будто уже умерла, только забыла лечь в гроб.

Слуга, наливавший Элиф воду, дрогнул рукой, но не пролил ни капли. В этом доме слуги тоже умели становиться невидимыми.

Отец отправил кусок мяса в рот, медленно жуя. Он слышал оскорбление. Он слышал всё. Но он промолчал. Его молчание было знаком согласия. «Да, она призрак. Она ошибка. Пусть сын забавляется».

Внутри у Элиф всё сжалось в тугой узел. Ей хотелось вскочить, перевернуть этот проклятый стол, закричать им в лица, что она живая, что в её жилах течет такая же кровь, как у них.

Но вместо этого она потянулась к масленке.

— Мертвым не нужно есть, Кай, — ответила она спокойно, не глядя на него. — А я голодна.

Она взяла нож для масла. Масло было холодным и твердым. Его нужно было намазывать с усилием.

Она чувствовала на себе сверлящий взгляд брата. Он ждал. Он жаждал увидеть, как дрогнет её рука, как звякнет прибор о тарелку, выдавая страх. Он питался её страхом, как отец питался олениной.

Элиф сделала глубокий вдох носом. Она сосредоточилась на кончике ножа. Медленное, плавное движение. Стружка желтого масла легла на серый хлеб идеально ровным слоем.

Ни один мускул на её лице не дрогнул. Рука была твердой, как гранит этих стен.

Кай разочарованно фыркнул и с размаху воткнул свой нож в стол, так что тот завибрировал, войдя в дерево на дюйм.

— Скучная, — буркнул он и потянулся к кубку с вином.

Элиф откусила хлеб. Он был сухим и безвкусным, словно опилки, но для неё он был слаще меда. Она не доставила им удовольствия. Она выдержала. Это была её маленькая, никому не заметная победа в войне, которая длилась всю её жизнь.

Он смотрел на поле не как крестьянин, надеющийся на милость Даждьбога, а как агроном-технолог, видящий химическую катастрофу.

— Андрий! — крикнула от плетня Милада. Она вынесла проветрить тулупы. Лицо у неё было румяным, веселым. — Чего встал как вкопанный? Земля-то дышит! Через неделю пахать можно будет. Нынче год добрый будет, снега много было, влаги богато.

— Влаги богато... — пробормотал он себе под нос. — Это верно. Влаги тут, как в унитазе. Промывной режим.

Он сделал несколько шагов, хлюпая грязью.

Взгляд профессионала работал как сканер, отсеивая лирику.

Что растет там, где ещё не пахали?

Прямо у межи, где снег сошел первым, весело зеленели первые "разведчики".

Андрей присел на корточки.

Хвощ полевой (Equisetum arvense).

Он сорвал стебель, похожий на маленькую елочку. Жесткий, кремнистый. Хвощ — это приговор. Хвощ растет только там, где земля "кислая". Он обожает ионы водорода и алюминия.

Рядом с хвощом, в низине, расстилался ковер зеленого мха.

Мох на пашне? Это не лес. Это знак заболачивания и закисления.

Щавель конский — вон он, пробивается красными розетками листьев. Еще один индикатор кислоты.

— Ph меньше 4.5, — поставил диагноз Андрей. — Это не чернозем, Милада. Это кислый подзол. Мертвая зона для нормальной еды.

Но чтобы быть уверенным, нужен был последний тест. У него не было лакмусовых бумажек. Не было реактивов для титрования.

Оставался самый древний, самый надежный и самый неприятный прибор. Его собственный язык.

Андрей огляделся. Никто не смотрел. Милада ушла в дом. Сосед Рябой (уже смиренный, с криво сросшимся пальцем) ковырялся в своей телеге.

Андрей наклонился, отковырнул пальцем комок влажной земли с глубины штыка (там, где корни должны брать питание) и поднес ко рту.

Зажмурился.

И положил землю на язык.

Вкус был вяжущим. Терпким. Как будто он лизнул старую медную монету или незрелую черемуху. Металлический привкус алюминия. Кислый, щиплющий вкус уксуса. И никакого "сладкого духа" плодородного гумуса.

Он сплюнул черную слюну и прополоскал рот остатками снега.

— Катастрофа, — выдохнул он.

Диагноз подтвердился. Почва была критически кислой.

В такой среде:

1. Полезные бактерии, перерабатывающие органику, дохнут. Гумус не образуется.

2. Фосфор и азот блокируются, становясь недоступными для растений (они "заперты" в нерастворимые соединения с алюминием и железом).

3. А самое страшное — это идеальная среда для грибка.

Андрей подошел к плетню, где Милада выставила корзины с остатками прошлогоднего урожая репы — семенной фонд. Самые крепкие корнеплоды, отобранные на посадку.

Он взял одну репу. Сморщенная, вялая.

Присмотрелся к "хвостику" — высохшему корню.

На нем были бугорки. Мелкие, уродливые наросты, похожие на бородавки.

— Кила... — Андрей почувствовал, как холодок пробежал по спине, несмотря на весеннее солнце. — Plasmodiophora brassicae.

Кила крестоцветных. Грибковое заболевание, бич кислых почв. Она превращает корни капусты, репы, редьки в гнилые узлы. Растение не может пить воду и умирает.

В прошлом году они собрали плохой урожай ("Боги прогневались", говорили местные). Но в этом году...

Если посадить эти зараженные семена в эту кислотную ванну, споры грибка проснутся.

Урожая не будет. Вообще.

Репа взойдет, даст ботву, а потом повянет в середине июля. В земле вместо еды будут гнилые, вонючие корни.

Это означало голод. Настоящий. Зимой дети будут есть кору и умирать от истощения. И его печь их не спасет, потому что печь не греет пустой желудок.

Милада вышла на крыльцо, стряхивая руки.

— Чего такой смурной? — крикнула она. — Смотри, какое солнце! Пахать пора, земля зовет!

Андрей посмотрел на неё. Она улыбалась. Она не знала, что земля, которая "зовет", на самом деле уже приготовила для них могилу.

Он подошел к ней, вытирая грязные руки о штаны.

— Милада, — голос его был серьезным, лишенным весенней легкости. — Скажи мне, у соседей репа такая же? С шишками на корнях?

— Ну да, — удивилась она. — У всех такая. Земля старая, устала. Волхв говорит, жертва малая была. Надо бы петуха зарезать на меже, тогда родит лучше.

"Петуха..." — с тоской подумал Андрей. — "Вы хоть стадо слонов там перережьте, Ph это не изменит. Кровь чуть подкислит почву еще сильнее, вот и все".

— Не надо пахать, — сказал он тихо.

— Что? — она замерла. — Ты очумел, примак? Сроки идут!

— Я говорю — нельзя сеять сейчас. Земля больна. Она кислая, как старое молоко. Если мы бросим туда зерно сейчас — мы выбросим еду. Вымрем зимой.

Милада побледнела. Разговор о голоде был для неё страшнее, чем разговор о войне.

— Типун тебе на язык! Что ты каркешь! Что делать-то? Молиться?

— Нет. Лечить. Землю надо лечить.

Он повернулся в сторону дальнего обрыва у реки, который приметил, когда таскал глину. Там был белый осып.

Мел. Известняк. Карбонат кальция.

Единственное лекарство, способное нейтрализовать эту кислоту.

— Мне нужно поговорить со Старостой, — сказал Андрей. — И мне нужна телега.

— Староста тебя на смех поднимет, — прошептала Милада. — Скажет: деды сажали, отцы сажали, а ты, приблуда, учить вздумал?

— Пусть смеется. Мне нужно разрешение взять людей и копать "белый камень". Много камня. Иначе, Милада, в следующий раз дым из трубы будет идти не от дров, а от погребальных костров.

Он пошел мыть руки в щелочной воде. В его голове уже зрел план Битвы за Урожай. Это будет война не с варварами, а с химией. И первым врагом будет не кислотность, а человеческая тупость.

Оглавление
Глава 1 Касаясь пустоты (Глава 1)
Глава 2 Касаясь пустоты (Глава 2)
Глава 3 Касаясь пустоты (Глава 3)
Глава 4 Касаясь пустоты (Глава 4)
Глава 5 Касаясь пустоты (Глава 5)
Глава 6 Касаясь пустоты (Глава 6)
Пролог
Глава 7 Касаясь пустоты (Глава 7)
Глава 8 Касаясь пустоты (Глава 8)
Глава 9 Касаясь пустоты (Глава 9)
Глава 10 Касаясь пустоты (Глава 10)
Глава 11 Касаясь пустоты (Глава 11)

Я буду очень благодарен за любые отзывы. Я пишу фантастику всего чуть больше месяца, и для меня действительно важно понять, как книга воспринимается со стороны. На данный момент написано чуть больше 1/3 истории и работу по первому тому я планирую закоончить в Мае.

Интересно, оправдывает ли сюжет ваши ожидания - и особенно ценно, если нет. Что вы думаете о персонажах, кажутся ли они живыми, кому вы сопереживаете, а кому нет. И, конечно, любопытно узнать, как вам видится дальнейшее развитие сюжета.

Спасибо всем, кто найдёт время поделиться своими мыслями.

***

В гостевом номере было приглушённо светло. Широкое окно занимало почти всю внешнюю стену. За ним раскрывался скайлайн Марс-Сити — ступенчатые башни жилых и административных блоков, переплетённые магистралями, зелень парков.  Город выглядел спокойным, упорядоченным, почти земным — если не вспоминать, что за пределами купола была лишь пыль и холод, но даже там поверхность усеивали автострады, светящиеся нити транспортных коридоров и посадочных площадок.

Над городом медленно светлел купол. Первые лучи марсианского утра скользили по его поверхности, отражаясь в многослойных защитных панелях, дробясь и возвращаясь внутрь мягким янтарным светом от неизбежно накапливающейся на куполе пыли. От этого весь город казался чуть нереальным — как декорация, подсвеченная изнутри.

Майкл вошёл без стука.

На телевизоре беззвучно шёл рекламный блок — яркие лица, слоганы, люди, предлагающие кредиты, лекарства, курорты. Марс продавал иллюзию нормальности, как умел всегда.

Блейк сидел в кресле перед экраном. Обнажённый. Спокойный. Нога закинута на подлокотник, руки расслабленно лежат на коленях. Он смотрел в телевизор, но не было ясно — видит ли он вообще изображение или просто использует экран как источник света.

По его телу тянулись следы недавнего боя: затянувшиеся пулевые ранения, ещё не до конца закрывшиеся, с тёмными венчиками воспаления, и грубые, неровные шрамы — старые и новые, наслаивающиеся друг на друга. Кожа вокруг них выглядела живой и напряжённой, будто процесс заживления шёл слишком быстро и не совсем правильно.

На кровати, укрывшись покрывалом пледом, спала Лара. Лицом к стене. Майкл посмотрел на неё, поморщился, остановился у стола и положил папку.

На экране сменились кадры. Улыбки. Логотипы. Беззвучный смех.

— Ты быстро, — сказал он наконец. — Я думал, ты потянешь ещё сутки. Для приличия.

— Здесь всё, — сказал он ровно. — Ты восстановлен в звании. Полковник ОПЗ. Полный доступ. Поздравляю. Формально — по результатам пересмотра дела и признания прежних решений… поспешными.

Он не стал делать паузу — будто продолжал тот же самый пункт списка.

— Инцидент в лобби тоже закрыт. Ты убил трёх охранников. Четвёртый умер в больнице. Версия для новостей — нападение марсианских фундаменталистов. Семьям будет выплачена компенсация.

Блейк махнул рукой, эта часть разговора его не интересовала.

Майкл сделал короткую паузу. Когда он заговорил снова, голос стал жёстче.

— Если тебе интересно, я голосовал против тебя.

Блейк лениво повернулся, протянул руку и подхватил папку. Бумага с водяными знаками и голограммой ОПЗ мягко хрустнула — старомодный жест, рассчитанный на вес и тактильность. Он пробежался по контракту глазами, быстро, без напряжения, будто читал не юридический документ, а знакомую инструкцию.

«Условное назначение с условиями возвращения утраченного стратегического ассета… отсутствие новых нарушений регламента… соблюдение субординации… Присутствие на Земле не рекомендовано, до дальнейших распоряжений»

Ниже — подпись.
Генерал ВКС ОПЗ Мира Стоун.

Уголок его рта едва заметно дёрнулся.

—Мира… -Одними губами прошептал Блейк. —Спасибо за медицинскую страховку и стоматологию.

Майкл снова перевёл взгляд на Лару.
Она уже не спала. Глубокие карие глаза были открыты — спокойные, внимательные. Она смотрела на него с вызовом, не пытаясь прикрыть обнажённую грудь.

Майкл всё-таки посмотрел в её сторону — не в глаза, а куда-то рядом, на край смятой постели.

— Я связался с твоим мужем, — сказал он ровно, как о погоде. — Сказал, что в здании была внештатная ситуация, но всё под контролем. Тебя задержали для дачи показаний.

Лара чуть повернула голову. Голос был хриплый после сна, но ровный.

— Спасибо, Майкл.

Раньше она называла его Директор, всегда даже в неформальной обстановке. Майкл всегда считал, что контролирует последствия. Что любой ущерб можно компенсировать — должностью, деньгами, защитой, новой легендой. Люди привыкают. Люди забывают. Люди принимают правила, если им достаточно долго объяснять, что так надо.

Но здесь компенсации не существовало.
Она больше не была частью его мира.

Майкл впервые за долгое время почувствовал не страх и не сожаление, а раздражающее, липкое бессилие. Почему-то ему вспомнилась Алиса.

На несколько мгновений он заколебался — попросить Лару выйти, попросить Блейка накинуть халат. Привести сцену в порядок. Вернуть ей допустимую форму.

Он не сделал ни того, ни другого.

— У тебя редкий талант, Блейк. Всё, к чему ты прикасаешься, превращается в дерьмо.

— Да. —Легко согласился он

— Потому что ты строишь из дерьма, — продолжил Блейк. — А я не умею делать вид, что это м… мрамор.

Майкл вздохнул и продолжил в том же деловом тоне.

— Бумаги подпишешь. Это формальность.

Он протянул Блейку планшет.

— Здесь инструкции и ключи доступа. Твой новый корабль — «Корвус». Не «Чёрная Птица», но сопоставим по скорости и огневой мощи. Заберёшь его на верфи у Фобоса.

Он говорил спокойно, без нажима.

— «Стриж» уже на автопилоте, снижается в космопорт Марс-Сити.

Майкл секунду колебался, но продолжил.

— Часть твоей старой команды всё ещё хранится на льду. Если захочешь — можешь забрать. Координаты и допуски там же.

Блейк замер.

Не сразу — на долю секунды позже, чем следовало бы. Как будто смысл фразы догнал его с задержкой.

— На льду… — тихо повторил он, скорее проверяя слова на вкус, чем переспрашивая.

Он опустил взгляд на планшет, но не взял его. Пальцы медленно сжались и разжались — единственный жест, выдавший напряжение.

— Значит, живы, — сказал он наконец. — Удобно.

Блейк поднял глаза на Майкла. Взгляд был уже не ленивым. Холодным.

Майкл задержал взгляд на изуродованной коже Блейка — на участках, где живая ткань выглядела так, словно её забыли в морозильной камере.

— Это я тебя пожёг? — спросил он ровно. — Когда пытался взорвать «Чёрную птицу»?

Блейк лениво усмехнулся.

— Нет. В основном — м… марсианский холод. Десантный бот сел жёстко, прямо на сирийских пустошах, помнишь это было зимой. Не лучший день для прогулок.

Он на секунду замолчал, затем добавил уже без улыбки:

— Но ты меня всё-таки убил. ЭМ…МИ, — произнёс Блейк с ленивой запинкой. — Кстати, а ты предупредил своих контрактников, что их корабль с ядерным зарядом?

Майкл кивнул. Не сочувственно — деловито.

Блейк чуть наклонил голову, сказал доверительно.

— М… мой кодекс повреждён. Коррекция ошибок пока вытягивает, но их становится всё больше. Это вопрос времени.

Майкл кивнул. Не сочувственно — деловито.

— Я понимаю.

Короткая пауза. Он смотрел не на Блейка — куда-то сквозь него, как на диаграмму с неудобными параметрами.

— Значит, — продолжил Блейк, — в наших общих интересах вернуть потерянный литограф. Тебе ведь очень хочется, чтобы я был в трезвом уме и здравой памяти. А то глядишь забуду куда письма посылать. А так мы сможем… — он неопределённо повёл рукой, — продолжать…

— Искин показывает: с вероятностью семьдесят восемь процентов ты блефуешь. —Резко перебил его Майкл.

Блейк медленно повернул голову. Уголок рта дёрнулся — почти улыбка.

— Ага. Я наглый лжец, М… Майкл.

Блейк на секунду замолчал и улыбнулся своей широкой неестественной улыбкой.

— Но ты можешь п… опробовать. П… проверить. Доступ к планетарной обороне у тебя есть — можешь сбить м… мой «Стриж». —Почему-то фраза далась ему труднее и запинок в ней было больше.

Блейк чуть наклонил голову.

— Вопрос только в одном: нервов у тебя хватит потом ждать?

— Я могу попробовать выйти на контакт с твоим преемником, — сказал Майкл наконец. — С текущим капитаном «Чёрной Птицы». Убедить его работать на ОПЗ и вернуть корабль.

Блейк медленно усмехнулся. На этот раз без злости. Почти с любопытством.

— П… попробуй, — сказал он. — Удачи тебе с этим, Майкл.

Лара встала с постели, коротко улыбнулась Блейку и не обращая на Майкла внимания, пошла в душ, он машинально проследил за ней взглядом.

— Купи себе «Мелоди», что ли, — сказал он с плохо скрытым раздражением, под шум воды в душе — Они для этого и придуманы.

Блейк медленно повернул голову от экрана. Посмотрел на Майкла внимательно, словно прикидывая, стоит ли отвечать.

— У меня была, — сказал он наконец. — Давно. Мне кажется их переоценивают.

Майкл нахмурился.

— Hamamatsu их только недавно вывели в открытую продажу.

Он посмотрел на Майкла, но без вызова — как на человека, который вряд ли поймёт.

— Я не про серийные модели, — сказал он спокойно. — У меня была… индивидуальная сборка.

Блейк повернулся к телевизору, словно его действительно заинтересовал новый крем от загара.

— Она была достаточно умной, чтобы молчать, — добавил он почти неслышно. — И достаточно живой, чтобы ненавидеть.

На секунду у Блейка пропало заикание.

Этот ответ Майклу не понравился. Не словами — интонацией. Блейк говорил о чём-то своём, о чём Майкл не понял, а недосказанностей он не любил.

Уточнять он не стал, просто развернулся к выходу.

— В здании никого нет, — добавил он не оборачиваясь. — Камеры в этом крыле отключены до полуночи.

Майкл вышел и закрыл за собой дверь.

***

Капрал Джек Харпер служил на базе Забриски-Пойнт уже второй год. В вооружённые силы ОПЗ он пошёл не столько по призванию, сколько из желания выбраться из рутины горнодобывающей индустрии Нового Аргента — и из вполне приземлённого страха однажды получить рак лёгких, как это нередко случалось с горняками.

Многие друзья и одноклассники посмотрели на него косо и со временем перестали общаться. Независимый Марс и война с Землёй были ещё слишком свежи в памяти.

С другой стороны, зарплата в восемь тысяч BTI в год выгодно отличалась от перспектив родного города. К тому же армия полностью обеспечивала одеждой и питанием, так что почти все деньги можно было откладывать.

Больше всего Джека задел разрыв с девушкой — Кэти. В прощальном видеосообщении она прямо сказала, что не собирается быть подстилкой предателя. Джек воспринял это проще. Да, когда-то правительство Марса воевало с Землёй — и Земля победила. Но это было больше семидесяти лет назад. И нельзя было сказать, что Марсу стало хуже без независимости. Города росли, дороги строились. О том, что Марс-Сити когда-то был разрушен почти до основания, напоминали лишь мемориалы — памятники большой ошибке.

Проблем с армейской службой Джек решительно не видел. Армия в основном состояла из распорядка дня, нарядов и инструкций, смысл которых капрал Харпер не всегда до конца понимал — и не особенно стремился понимать.

Самым серьёзным событием за всё время службы стал разгон антиправительственных протестов в самом её начале, Джек тогда только принял присягу и его вместе с их взводом направили на поддержание порядка. Демонстрация проходила вне купола, и Джеку впервые довелось выйти в армейском скафандре. Тогда он отличился.

Демонстранты размахивали плакатами «Свободу Марсу» и «ОПЗ — домой». Совсем молодая женщина бросила в него горсть красной марсианской земли.

Джек действовал по инструкции. Он разрядил в нее дробовик с резиновой пулей — и попал. Удачно. Настолько, что разбил ей забрало шлема. Пока женщину занесли в ровер и восстановили давление она уже не дышала.

Военно-полевой суд полностью оправдал его действия как необходимую самооборону. Более того, его повысили до копрала и перевели на Забриски-Пойнт — удалённую базу у подножия вулкана Олимп. Потухший вулкан был огромным и ухоидил за горизон, так что у подножья нельзя было увидеть вершину.

Джек не считал себя плохим человеком. Скорее наоборот — он был уверен, что поступил правильно, а та женщина просто сделала очень глупую вещь. Позже, уже во время разбирательств, он узнал, что она была из вполне обеспеченной семьи, училась в Университете Марс-Сити. Всё у неё было — перспективы, образование, нормальная жизнь. И она так бессмысленно всё это потеряла.

Иногда она ему снилась. Как в разреженной марсианской атмосфере у неё медленно выступала кровь и пена изо рта. Джек не придавал этому особого значения. Для таких снов существовали снотворные, а если не помогало — видеозвонки с психологом части. Это не было чем-то необычным. В инструкции прямо говорилось, что подобные образы — нормальная реакция организма на стресс.

После завершения контракта он всё чаще думал о переезде в Марс-Сити. Под купол. Поближе к нормальной жизни.

Сержант как-то между делом предлагал написать ему рекомендацию в офицерскую школу на Земле, но эта идея Джеку не нравилась. Высокая гравитация его пугала. Слишком тяжёлая. Непривычная. Он не видел в этом смысла, если можно было устроиться и здесь.

Мысли у него были простые и вполне разумные: снять небольшую квартиру под куполом, поступить в университет — на какую-нибудь техническую специальность. Он ещё не решил какую именно, но что-то связанное с компьютерами или электроникой.

И купить «Мелоди». В кредит, конечно, но со временем можно было бы расплатиться.

Джек не видел в этом ничего плохого. Это был нормальный, понятный план на будущее.

Он видел в сети видео, где с «Мелоди» обращались грубо — кричали, ломали, били, иногда просто ради смеха. Джек всегда считал это глупым и нерациональным. Они стоили слишком дорого, чтобы так с ними обращаться. К тому же в этом не было смысла.

«Мелоди» не спорили, не сопротивлялись, не требовали ничего взамен. Всё, что они делали, было направлено на благо хозяина — это и было их назначение. Зачем портить вещь, которая работает идеально?

Иногда Джек ловил себя на мысли, что такие видео говорят не столько о «Мелоди», сколько о людях, которые их покупали. О том, что даже идеальная податливость для некоторых оказывалась недостаточной.

Самое странное заключалось в том, что Джек так и не понял, зачем вообще существовала база в Забриски-Пойнт. Территорию, на которой, по сути, не было ничего, охраняли с чрезмерной серьёзностью: автоматические турели, укрепления, постоянные патрули — всё это стоило огромных денег. При этом стратегического значения у места не было: база находилась вдали от крупных поселений и важных дорог.

Насколько он знал, даже те, кто здесь служил, не имели ни малейшего представления о её истинном назначении. Ходили слухи. Кто-то говорил, что база нужна для тестирования персонала — что сам её смысл заключался в изоляции перспективных кандидатов, своего рода фильтр перед следующим повышением.

На базе был запрещён VR, что особенно угнетало. В результате дни тянулись один за другим, и в них почти ничего не происходило. Со временем Джек перестал задаваться вопросом, в чём смысл всего этого. Он принял происходящее как ещё одну форму армейской жизни.

Он находился на дежурстве в командном центре, до смены оставалось около двух часов. Радары и камеры непрерывно сканировали окрестности, но ни контактов, ни тепловых сигнатур не появлялось.

Некоторые служащие умудрялись протащить на дежурство планшеты. Общей сети, разумеется, не было, но можно было что-нибудь почитать или пролистать сохранённые фотографии. Джек к службе относился серьёзно и подобного себе не позволял. Да и читал он мало.

Экран внезапно ожил. Радарный контакт.

Объект шёл слишком быстро. «Стриж» — на скорости около пяти махов, что было чрезмерно даже для разрежённой атмосферы Марса. Джек немедленно доложил начальству, и через несколько минут в командный центр поднялся полковник Браун.

Тем временем «Стриж» передал корректные коды доступа. Защитная сетка мигнула зелёным, а система видеонаблюдения неожиданно ушла в режим диагностики. Странное совпадение.

«Стриж» перевёл двигатели в реверс и начал жёсткое торможение.

— Беспилотный, — нахмурился полковник. — Перегрузки слишком большие.

— Сэр, у нас проверка? — рискнул спросить Джек, хотя обычно вопросов не задавал. В армии так было проще.

Полковник не ответил.

Джек ошибался, когда подумал, что на этом странности закончатся.

«Стриж» легко сел на посадочную площадку. Рампа грузового отсека опустилась, выпуская клубы конденсирующегося пара — остатки выходящей атмосферы.

Из отсека вышел человек.

В обычной куртке.
Без скафандра.

От его тела шёл пар, и разрежённая атмосфера, похоже, его нисколько не смущала. Человек остановился, повернулся к окнам контрольной башни, поднял руку и козырнул. Он улыбался — широко, почти по-дружески. В уголках рта пузырилась слюна, не сразу испаряясь, а тянулась вязкими нитями.

Несколько сотрудников на внешнем патруле в скафандрах подошли было к Стрижу. Они замедлились почти одновременно. Один сделал шаг вперёд — и тут же остановился. Другой машинально поднял руку, будто собираясь что-то сказать по связи, но так и не сказал. Потом оба попятились, не отрывая взгляда, как от чего-то неправильного, не предусмотренного инструкциями.

— Не мешать. И не приближаться, — рявкнул полковник по внешнему каналу.

Голос был резкий, без объяснений.

Патрульные отступили, освобождая площадку. Человек у рампы это видел. Он даже не посмотрел в их сторону — просто шёл дальше, как будто пространство вокруг уже было расчищено заранее.

Джеку стало страшно. Ему вдруг вспомнилась девушка на демонстрации которой он случайно разбил шлем, её опухшее лицо, вздутые губы, глаза, которые уже не фокусировались. Тогда тоже говорили, что всё под контролем.

— Сэр… — Джек сглотнул. — А это… это вообще кто?

Он обернулся к командиру.

Командир даже не смотрел на экран. Он стоял неподвижно, слишком ровно, будто боялся лишним движением привлечь внимание.

— Вы ничего не видели, капрал, — сказал он. — Ничего.

Джек хотел что-то возразить. Сказать, что человек без скафандра стоит на открытой площадке. Что так не бывает. Но слова застряли где-то в горле.

Прямо перед человеком, из земли, внезапно вырос лифт.

Не поднялся — вырос.  Металлический цилиндр раздвинул реголит, разбрасывая рыжую пыль во все стороны. Лифт о котором Джек никогда не подозревал за все годы службы на базе.  Человек шагнул внутрь лифта, всё ещё улыбаясь, будто видел нечто забавное, недоступное остальным.

Лифт закрылся. И ушёл вниз, оставив после себя только медленно оседающую пыль.

В диспетчерской повисла тишина.

— Сэр… — снова начал Джек, уже тише.

Командир наконец повернулся к нему. Его лицо было серым.

— Капрал, — сказал он. — Если вы сейчас попытаетесь это понять, вам будет хуже. Поверьте мне. Просто отметьте посадку как «служебную» и закройте лог.

Джек послушно кивнул.

Только позже, много позже, он поймёт, что его напугал не человек без скафандра. А то, как быстро все вокруг сделали вид, что ничего особенного не произошло.

***

Лифт дёрнулся и пошёл вверх. За спиной щёлкнули замки, панели сомкнулись, отрезая марсианскую атмоферу.

Давление возвращалось медленно. В ушах заложило, в висках прострелило тупой болью. Блейк сжал челюсти и сделал глубокий вдох — не сразу, осторожно, будто проверяя, не сломается ли что-то внутри.

По верхней губе потекло тёплое. Он машинально провёл рукой по лицу и увидел на пальцах кровь. Смахнул её, не глядя, размазав по перчатке.

Ещё один вдох. Потом выдох.

Тело подстраивалось, собиралось обратно — как всегда. Давление выровнялось. Осталась только усталость и знакомая пустота за рёбрами.

Лифт продолжал подниматься. Блейк стоял неподвижно, глядя в отражение тёмного металла, и ждал, пока всё окончательно встанет на свои места.

Коридоры тянулись один за другим, одинаковые, как если бы комплекс проектировали не для людей, а для процессов. Маркировка на стенах была частично стёрта, частично перекрыта поздними обновлениями — стрелки, номера секций, предупреждения. Где-то кабельные жгуты выходили из ниш и снова исчезали под панелями. Всё работало. Просто слишком давно здесь никого не было.

Шаги Блейка звучали глухо, будто пространство ещё не решило, стоит ли принимать его обратно. Подземный комплекс был огромным хранилища, склады с оружием, он шёл уверенно следуя линии AR.  

В конце коридора была дверь без обозначений. Только потёртый считыватель и следы старых пломб. Блейк приложил планшет — замок щёлкнул сразу, без задержки, словно его здесь ждали.

Комната оказалась просторной. Заработала вентиляция разгоняя застоявшийся воздух. Криокапсулы стояли вдоль дальней стены, утопленные в пол, накрытые защитными кожухами. Свет был приглушённый, аварийный. На прозрачных поверхностях лежал слой пыли и наледи — плотный, матовый, накопившийся за годы.

Блейк подошёл к ближайшей капсуле с полустёртым маркером EG-BLK-MED-44287319.

Провёл ладонью по стеклу, стирая грязь. Потом ещё раз, сильнее. Лёд треснул, осыпался хлопьями. Скулы обозначены чётко, губы тонкие, с привычкой быть сжатыми, а не улыбаться. Нос прямой, чуть крупнее, чем позволяла бы симметрия, но именно поэтому запоминающийся.

— Ну здравствуй, Джессика, — сказал Блейк тихо. — Давно не виделись.

Он склонил голову, разглядывая её так, будто пытался вспомнить не человека, а деталь.

— Забавно… — добавил он. — Я ведь успел про тебя забыть.

Блейк выпрямился и сделал шаг назад. Поднял планшет. Несколько движений — знакомых, отработанных до автоматизма. Экраны криокапсул ожили, подсветка прошла по контурам, побежали строки состояния.

> AUTH REQUEST RECEIVED
> ID: EG-BLK-ALX-03122183
> REQUEST: ACCELERATED THAW / MANUAL OVERRIDE
> MANUAL OVERRIDE ACCEPTED

Система предупредительно мигнула, запрашивая подтверждение. Блейк подтвердил, не читая.

Он медленно прошёлся вдоль капсул.

Во второй  лысый мужчина африканец, массивное телосложение, грубые черты. На стекле всё ещё читался номер EG-BLK-KRM-51822701.
Кулаки у него были сжаты, будто и во сне он готовился к удару.

В третьей — худой, вытянутый силуэт. Лицо почти скрыто инеем.
EG-BLK-NTR-77491266.
> BOOT SEQUENCE STARTED

Навигатор. Всегда смотрел чуть в сторону, даже когда говорил прямо.

Последняя капсула стояла отдельно, ближе к стене.
EG-BLK-HLD-99143002.
> BOOT SEQUENCE STARTED

Инженер. Тот самый, который однажды сказал, что «если нас когда-нибудь спишут, значит так и планировали».  Планировали.

> EG-BLK-KRM-51822701
> BOOT SEQUENCE STARTED

Жидкий азот начал откачиваться. Тонкий иней стекал по стенкам капсул, растворяясь, превращаясь в прозрачную влагу. Где-то в глубине комплекса зашипели клапаны. Температура медленно, но неотвратимо ползла вверх.

Блейк достал сигарету, прикурил и прислонился к панели управления. Курил спокойно, выдыхая дым в сторону потолка, будто время здесь снова пошло по его правилам.

Одна за другой, в инфракрасном спектре, в капсулах загорались энергетические ядра конструктов.

Сначала — слабым, едва заметным тлением. Потом — ярче. Ровнее.

Блейк улыбнулся.

Это была не радость и не облегчение. Скорее — узнавание. Как возвращение к инструментам, которыми давно не пользовался, но никогда не забывал, где они лежат.

— Просыпайтесь, — сказал он тихо, почти ласково. — Работы хватит всем.

Системы криокапсул перешли в активную фазу пробуждения.

При полном безмолвии шестерых принесли и поставили на стол ледяное ведро с бутылкой лунного настоя. Вар что-то буркнул и заворочался в своей коляске. Скрипка, мечтательно глядя сквозь предметы, налил ему рюмку. Вар выпил и снова затих.

Левша с любопытством разглядывал своих старых друзей. Сквозь подернутые морозным рисунком стекла высокого окна их обильно заливало ядовитым полевым светом зимнего дня. Все они как будто подтаяли, обмякли чертами, как один ушли в себя, сейчас каждый примерял к себе положенную ему долю добычи и улетал мечтами в открывшееся перед ним будущее.

Только Вар угрюмо и ровнодушно поглядывал из-под косматых бровей. Раньше он, кажется, хотел чего-то хорошего, но это прошло. Теперь у него разве что немного чесались руки, чтобы раздавить чье-нибудь лицо, чтобы захрустело, как яблоко, чтобы липкий сок потек между пальцев в рукава. Может быть, он хотел сделать это с Левшой за его хрупкую красоту, может быть, с Панной за ее надоевшее удручающее уродство, но точно не с Иванкой. Ее он бы потискал ласково, развернул бы, как конфету от обертки, усадил бы на свои культи и что б она, как котенок, играла с его бородой и усами. Впрочем, все это были выносимые желания, и Вару еще не надели клеть на голову и не заковали в цепи, как несчастного Ноя.

Мамонт-Ной больше всего хотел исцелиться от яростного бешенца, поселившегося у него в черепе и копошащегося там среди грязных воспоминаний и грязных мыслей и расталкивая их по всему уму. Теперь всюду, даже в когда-то уютных и чистеньких спальнях памяти, загажено — вонючие следы и жирные холодные брызги. Правильно приготовленная из его доли золотая ниточка сокровицы помогла бы изловить мерзкую сороконогую гадину, вытащить из несчастной головы, чтоб она сгорела на божьем свету, как безобразная серная головка на сросшихся спичках. Тогда бы он, держа на голове компрессы с ледяной солнечной водицей, отправился бы прочь отсюда как можно дальше, на Заморские Притоки.

Конечно, он забрал бы с собой и несчастного Вара — битый небитого везет. Бедолага совсем сдал. Но и его золотая ниточка вытянет на ясное солнышко из сырой берлоги.

Скоро приплывет Казимиров и увезет их в родовой приют(*) под Виевой горой, там они  отдадутся на попечение почтенных овидских врачей и ласковых нянечек. Мамонт-Ной будет ходить заснеженными тропами, подолгу отдыхать в пушистых сугробах, закутавшись в шубы подобно Зверь-Неведу, подобно ему же будет искать под снегом муравейники красных, как кровь, еловых муравьев, расковыривать их жилища из рыжей хвои и находить в глубине их ароматные кладки, полные пьяного муравьиного меда. А потом после бани на железных дровах будет ночевать в деревянном, уютном, как гроб, номере, на большой дубовой кровати с высокой периной, крахмальным бельем и чашкой сладкого можжевелового чая и пышной, как паровая булочка, матушкой оратайских покоев. Зачем тогда память? Без нее сладкое перестанет горчить, а соленое — кислить. Так со своим братцем они смогут прожить еще лет по сто, по сто тридцать, далеко пережить и Левшу, и Скрипку, и всех-всех. И этот день, и эти лица давно забудутся, а они еще долго-долго будут зимовать и летовать, зимовать и летовать, зимовать и летовать, пить много чая и потрошить муравейники в сугробах.

Панна никуда уезжать не хотела, напротив, она желала продать свою долю и выкупить себе наконец панцарскую неприкосновенность, такую, как у Сцилл. Чтобы никто не посмел посягнуть на нее и ее дело. Не хотела Панна ни избавится от своего второго лица, ни уехать, ни забыть свою память, хотела, чтобы было как раньше, в золотой век. Пусть эта полевая дружина почти погибла и остатки ее хотят разбежаться, но она останется, и в ее Омут  придут новые храбрые мальчики, красивые девочки, и начнется новая эра, новая жизнь, но на этом же самом проклятом месте.

Здесь все примято ее полным телом, утоптано ее мягкой обувью, пропитано ее дынными духами. Здесь все привыкли к ее маленькой особенности и редко приходится встречать перекошенные брезгливым удивлением лица. Ни разу за последние семь лет Панна не покидала Василькова и чувствовала, что она как будто бы дух этого места, и за пределами города ее просто развеет ветром. А остальных пусть Казимиров заберёт в Овиду, так ей будет спокойней за них.

Скрипка больше всех ждал Казимирова, но не потому что соскучился. Как самый общительный и компанейский из всех, он хотел просто исчезнуть на новом месте, сменить имя, замести следы и забыть обо всех в мирной заморской Овиде. Там не было Соловара, не было Исхода, не было гражданской войны, люди мирные и спокойные, как коровы с бутылки молока. Дикость и озлобление, поразившие несчастную Варвароссу, для этих почтенных добряков не более чем треск мороза за окнами уютной гостинной. Овидийцы берегут свой покой, попасть в их страну очень непросто: нужно  не просто много денег, они у Скрипки прикоплены, нужны первоклассные фальшивые документы, и полезные связи и высокие соизволения. И устроить это под силу лишь Казимирову, который приплывает к ним со дня на день, вместе они похоронят Лисовскую, почистят тайники и прочь, в Овиду. Навсегда.

То то Казимиров удивится увидев живого Левшу, да ещё с семью единицами глубины в Рукаве. Все даже слишком хорошо, но Скрипку никогда не пугала удача, он смело чувствовал себя достойным любых благ. К тому же сейчас он больше всего желал покая и безопасности. Только покой ему нужен был самый респектабельный и долгий. Скрипка не собирался готовить из своей доли, ни сокровищу, ни золотую нить, только продажа, только деньги, много-много денег и никаких мистических преображений. Он не хотел быть ни здоровей, ни красивей, ни лучше. К черту. Лучшее — враг хорошего. Ничего он не хотел поправить и в своей памяти. Прошлое и без того слезало с него легко и просто, как старая змеиная кожа, оно мгновенно выцветало, засыхало, тянулось следом, цеплялось за сучья жизни и оставалось на них прозрачными лохмотьями.

Зато будущее свое он представлял в живых красках. Представлял курортный прибрежный городок, в который он приедет на синем “Блюмишеле”, с одним саквояжем, паспортом на имя Язира Полабича — миллионщика из Стипики, сделавшего состояние на торговле фотопленками. Представлял утреннюю террасу, дуб с красными листьями, белые носки до колена, халат до пят, хруст газеты с мирными новостями и объявлениями о продаже почти новых полезных вещей, которые окажутся ему без надобности, ведь у него будут деньги на вещи новые и совершенно бесполезные.

Представлял он даже будущую невесту — девушку из хорошей местной семьи, — представлял вплоть до кончиков ухоженных розовых ноготков, до нежной мякоти внутренней стороны бедра, до косточек на лодыжках. Только лицо он старательно не представлял, чтобы не дай бог не привязаться к бесплотной особе, которую потом можно и не встретить.

В его планах, мечтах все люди его будущей жизни были хорошо одеты, приятно, но умеренно пахли, вели себя по-деловому, без варварских вольностей, но все эти приятнейшие господа и дамы имели вместо лиц теплые открытые ладошки. Потом на этих белых воротниках, в этих уложенных локонах появятся живые лица, но пока лишь зыбкие пятна.

Весь этот цветной фильм без сюжета и драмы крутился перед глазами, и эта условная жизнь, состоящая из тысяч уютных деталей, приятных вкусов и подсмотренных в журналах и чужих гостиных первоклассных вещей, ждала своего искушенного хозяина. Он утомился дикой жизнью, дайте ему его долю, и вы не заметите, как он исчезнет без следа, и вы никогда не узнаете, куда отправить открытку старому другу.

Отдельно от жены, машины, камина, руки на шелковистом черепе большой доброй собаки он представлял себе спутницу, подругу для путешествий, ночных барных бдений и гостиничной жаркой возни под шелковыми простынями — у этой спутницы было лицо, лицо Иванки.

Иванка не состояла в доле, но она, уверенная в том, что и ей перепадут крохи со стола дольщиков, испытывала радостное волнение. О, впервые за последние месяцы у нее появилась надежда. Как бы хотелось ей, чтобы Левушка забрал ее куда-нибудь далеко отсюда, в головокружительную даль. Ведь он не бросит ее здесь? Конечно нет.

Дважды она была его сестрицей и выхаживала его по возвращении из Поля. Первый раз — после удачного погружения, тогда Левша почти не получил искажений и встал на ноги за два дня. Второй раз Левша вернулся единственный из троих часовщиков. Фрол и Буковский погибли, а Левшу вытащили на тросах в разорванном изнутри кислотном костюме. Похож он был не на человека, а на живой безобразный клубень. Никто не верил, что это доживет до полудня, и Вар предложил вколоть несчастному достаточную дозу “Черной Манилы”. Но Лисовская велела, и четверо маравар в тяжелых костюмах опустили безобразный человеческий сгусток в купальни крематория.

Там Лисовская провела с Левшой первые три ночи и два дня. На третью ночь Мамонт-Ной в тяжелом костюме спустился в купальни и нашел Лисовскую спящей рядом с телом Левши. К тому вернулось очень отдаленное человеческое подобие. Найдя картофелину такой формы, ребенок с хорошей фантазией, крикнул бы: "Мама, смотри — человечек!"

Сил у Лисовской не осталось, ее подняли наверх. Решили пустить к Левше двух самых опытных сетриц — Леру и Лену Малагину. На следующий день они не выдержали, и их забрали, обе потом спали неделю под капельницами с мелкой росой, а Лера вскоре бросила кислотные дела и навсегда уехала из Василькова.

Следующей пошла Иванка. Она немало постаралась с тех пор, чтобы забыть первые свои сутки с Левшой, но и сейчас образы той ночи, как части разбухшего в болотной воде покойника, иногда поднимались в памяти.

Все же Иванка выдержала первые сутки, когда она, полупрозрачная от расширителей, сходящая с ума от невыносимого звона вырывающегося из Левши времени, колдовала с капельницами, иглами и колбами тяжелой росы. Затем выдержала вторые сутки, когда ей казалось уже, что она навсегда превратилась в обгоревшую старуху. На третью ночь Левша стал оживать, разбухшие телесные лохмотья начали быстро распутываться и снова собираться в человеческие очертания.

На пятый день Левша голосом раненого кита проворчал, чтобы с него сняли капельницы. Он уже был похож на себя, но его еще сотрясали обезображивающие судороги. Иванка приказала ему потерпеть еще день или два, пока его нервы не окрепнут и человеческий облик не схватится крепко. Левша послушался. А еще через три дня расширители и роса переломили болезнь, и оба они стали как новенькие фарфоровые куклы со свежими румянами на белоснежных лицах. О, так бывает, когда побеждает роса — рай совершенства опускает занавес бритвы и отсекает минувшее. Тогда наступают дни покоя и исцеления.

Сутками напролет Левша и Иванка валялись в обнимку на возлежаниях купален, в жарком избытке расширителей и друг дружки. Левша тогда, видимо, был под впечатлением от одной из своих полевых жизней и рассказывал Иванке о Заморских притоках на западном краю Овиды, о том, как вместе они сбегут туда в вольный край, он купит пассажирский пароход, наймет команду и будут они до конца дней возить людей с зималайских предгорий до самой Дунавы и обратно в узкие верховья реки Неведа, где лапы вековых царских елей местами смыкаются над малодвижной черной рекой и образуют сказочные мрачные своды, наполненные пыхтением паровой машины, дровяным дымком и тихими и приглушенным эхом палубных бесед пассажиров.

В купальнях среди книг библиотеки оказался атлас Варвароссы, и Левша часами его разглядывал. Оказывается, он много знал про те места, рассказывал, что там вовсе не такой дикий край, как показано в старом кино "Горный стрелок" с Нюком Макавеем в главной роли. В Заморских землях Овиды не было ни Соловара, ни Гражданской Войны, а на западном краю в горных лесах живут старинные городки вокруг речных портов и лесных заводов, а в городах покрупнее до сих пор бегают живые трамваи.

Иванка заглядывала в карту, и у нее кружилась голова, как от высоты. Неужели такое возможно — жить на корабле, плыть по таинственным рекам мимо городков с живыми трамваями, придерживать шляпку от ветра, смотреть сверху, как по палубе прогуливаются пассажиры? Воображаемая река перед ней блестела, а берега сплошь были еловыми холмами, потому что ничего кроме елей в ее представлении о севере не росло. Левша все рассказывал, как картину рисовал, Иванка смотрела на него: в розоватом неоновом полумраке купален он сам казался неоновым, а не настоящим. Она теряла нить его рассказа, но с удовольствием всему верила и приняла эту глупую мечту как свою.

На четырнадцатый день сверху позвонили и велели выходить из купален, оставаться дольше под действием расширителей было опасно, в какой-то момент человек мог просто рассыпаться в мельчайшую розоватую пыль.

Левша тем временем, ссутулившись и забывшись, растерянно выдавливал концом кофейной ложечки на салфетке какие-то каракули. Он ни черта не видел впереди, будушее расщеплялось на сотни волокон, и все они таяли в рассыпчатой тумане этого вечера. Со дня на день приплывает из Овиды Казимиров,  и это очень прекрасно, он удивится, очень обрадуется, а семь единиц глубины и вовсе.. Вместе они соберут тайники, похоронят Яну.. И уплывут в Овиду? И Левша тоже? Этого он совсем не видел впереди и от этого было тоскливо и тревожно. Перед глазами маячила утренняя встреча с Лисовской. Почему она бродит, как призрак по городу, что за сволочи расстреляли ее из самострелов? Помочь ей уже нельзя, но надо хоть упокоить несчастное тело, прежде чем разбежаться по своим мечтам. Хотя меньше всего он хотел бы снова встретить ее. Вот на что следовало потратить часть золотой нити — залечить память о Лисовской. А может, и забыть ее вовсе? И Маргариту заодно. Ха-ха. Левша почувствовал, как от этой дерзкой мысли слеза царапнула глаз. Проклятье. Пришлось, изобразив усталость, тереть глаза холодными пальцами. Осторожно — это опасные мысли, стоит зацепиться о них манжетом, и всей птичке конец. Левша постарался отвлечься, сменил истерзанную в лохмотья салфетку на новую и постарался думать о будущем.

Мысли о том чтобы удрать с рокового Приполья, и раньше посещали Левшу, особенно перед сном. Тогда ему мерещилась то мосты Варвароссы, то река Зефир омывающая каменные стопы великана Дробогора, то зеркальные пеналы делового центра Овиды, то что он видел только в кино и журналах рассекалось ножницами сонного воображения, к зеркальным башням приделывлись каменные ноги, они превращались в опоры столичных мостов и шагали по колено в тучах мимо луны похожей на прорубь с щербатыми ледяными краями, тропическими рыбками и светом на дне. С мыслью о спасительном бегстве в далекие страны, ему засыпалось легко, как с нелюбимой красавицей. Но снилось Левше обыкновенно только Проклятое Поле. Это были долгие безвыходные сны, казалось, они длились неделями и были похожи на тома комментариев к огромным романам с перепутанными страницами.

Раньше больше всего на свете он хотел сломать, покорить или хотя бы приручить Проклятое Поле. Он верил, что, одолев чудищ, найдет тот дуб, сорвет тот сундук с цепей, поймает ту утку, разобьет то рябое яйцо и, стряхнув брызги белка с проклятой иглы, сломает ее с приятным хрустом победы. Тогда злые чары падут, купол развеется, как сон, и солнечная детская родина встретит его знакомыми запахами и бликами. Ерунда. Уже год назад, в зените золотых времен, он слабо верил в эту сказку, а когда Проклятое Поле сожрало и выплюнуло Лисовскую, он почувствовал предательское чувство освобождения и отрекся окончательно.

Левша решил было прервать мечтательное затишье и вернуть друзей на землю, но вдруг задрожали ложечки в чашках, самовар звонко застучал ножками, а по недопитому кофе Левши пошла тревожная рябь.

Больше глав https://author.today/reader/151994/1241589