Трон Трех Сестер. Яд, Сталь и Море⁠⁠

ПРОЛОГ: ПЕРВЫЙ ГЛОТОК

(За двадцать лет до основных событий)

Золото было тяжелым. Оно оттягивало пояс, приятной тяжестью давило на бедро, но Хальвдан Кривой не чувствовал усталости.

Жадность окрыляла его лучше любого вина.

Встреча состоялась на границе туманов, у Старого Ясеня. Ярл Гримм приехал один, как и было условлено. Тогда он еще не был ссохшимся стариком. В его рыжей бороде едва пробивалась седина, а плечи были широкими, как горный хребет. Но в глазах уже горел тот самый безумный огонь — страх перед смертью.

— Это точно? — спросил Ярл, не спеша отдавать мешок. Его голос лязгнул, как сталь. — Ты клянешься, червь?

Хальвдан поклонился, скрывая ухмылку. Он был предателем. Он продал секреты клана Матери — хранителей древних тайн Юга. Он продал карту. Продал расписание звезд. Продал условия Ритуала.

— Клянусь, Великий Ярл, — прошипел Хальвдан. — В Пещере Грозового Пика. Источник бьет раз в двадцать лет. Кровь Ключа откроет дверь. А вода... вода дарует вечность.

Ярл швырнул ему золото. Хальвдан поймал его на лету.

— Исчезни, — бросил Ярл, разворачивая коня. — Если ты солгал, я найду тебя и сдеру кожу.

— Я исчезну, — пообещал Хальвдан.

И он не соврал.

Как только стук копыт Ярла затих вдали, ухмылка Хальвдана стала шире. Глупый, могучий северянин. Он поверил, что нужно ждать. Что нужна какая-то особенная "фаза Луны" и пышные проводы.

Хальвдан знал то, о чем промолчал. Он знал черный ход. Узкую, неприметную расщелину, о которой ведали только старейшины его уничтоженного рода.

— Жди свою луну, старик, — прошептал предатель, поглаживая золото. — Собирай армию. Ищи невесту. А я буду там первым.

Он не собирался бежать на Юг и пропивать богатство. Он хотел большего. Он хотел всего. Золото было лишь страховкой. Его истинной целью была Вечность.

«Зачем продавать секрет бога, если можно самому стать богом?»

Хальвдан бежал к горам. Он загнал двух лошадей. Он карабкался по скалам, сбивая ногти в кровь, гонимый одной лишь мыслью: опередить Ярла. Опередить время. Опередить саму смерть.

Он нашел лаз.

Тьма пещеры встретила его холодом и тишиной. Воздух здесь был густым, электрическим. Стены из черного обсидиана слабо вибрировали, словно приветствуя гостя.

Хальвдан протиснулся в Главный Зал.

И увидел Его.

Озеро жидкого света. Сияющая, ртутная гладь, в которой не отражалось его алчное, потное лицо.

Сердце предателя забилось, как пойманная птица. Вот оно. Награда за все унижения. За то, что он был Кривым, за то, что служил, а не правил.

Он сбросил мешок с золотом. Монеты рассыпались по полу со звоном, но этот звук показался ему ничтожным по сравнению с песней, которую пела вода.

Хальвдан подполз к краю. Ему не нужны были чаши. Ему не нужны были ритуалы. Он считал, что магия — это просто ресурс. Как вода в ручье. Бери и пей.

— Моё... — прохрипел он.

Он опустил лицо прямо в сияющую жидкость и начал лакать, как пёс.

Вкус был сладким. Слишком сладким. И обжигающе холодным.

Жидкость потекла внутрь, и Хальвдан почувствовал, как годы слетают с него. Боль в кривой спине исчезла. Шрамы разгладились. Он засмеялся, отрываясь от поверхности.

— Я чувствую! — закричал он, поднимая руки к своду. — Я бессмертен!

А потом его руки начали меняться.

Кожа на них посерела и высохла, как пергамент. Пальцы хрустнули, удлиняясь, превращаясь в когти.

Смех оборвался, перейдя в вопль.

Его тело скрутило. Хребет выгнулся, ломаясь и перестраиваясь. Ноги стали короче, мышцы на них вздулись узлами, покрываясь жесткой шерстью снежного барса. Из копчика, разрывая штаны, полез толстый, чешуйчатый змеиный хвост.

Хальвдан хотел закричать «Помогите!», но его человеческое горло изменилось. Голосовые связки затвердели. Вместо слов из глотки вырвался рык, от которого посыпались камни с потолка.

Он катался по полу, царапая камень, сдирая золото и собственную одежду.

Он не умирал. О нет, источник дал ему то, что обещал. Вечную жизнь.

Но он не сказал, в каком теле. И по какой цене.

Источник не дарил божественность ворам. Он дарил функцию. Пещере нужен был новый сторож взамен ушедшего века назад. Злой, жадный, вечный цепной пес.

Хальвдан Кривой перестал быть человеком.

Его разум, запертый в чудовищном теле Химеры, с ужасом осознал правду. Он никого не обманул. Он перехитрил самого себя. Он зашел в клетку, захлопнул дверь и проглотил ключ.

Он подполз к озеру и увидел свое отражение — морду чудовища с испуганными человеческими глазами.

— Ждать... — проскрежетал он новым, чужим голосом. — Теперь я должен ждать... смену.

Он лег на холодный камень, положив когтистую лапу на рассыпанное золото, которое больше не имело смысла, и уставился во тьму туннеля, ожидая, когда пройдут двадцать лет и придет следующий дурак, чтобы освободить его.

Утро в холодной воде

Холод проник под одеяло задолго до рассвета. Он заполз под перину, лизнул лодыжки, пробрался к позвоночнику, свернулся там ледяным узлом. Элиф открыла глаза и уставилась в серый каменный потолок. Изо рта вырывался слабый пар.

Камин в углу комнаты зиял черной, пустой пастью. Зола давно остыла, и от неё тянуло сыростью и безнадежностью. Огонь погас ещё среди ночи, но никому не пришло в голову подкинуть дров. Для дочери князя дрова были такой же непозволительной роскошью, как и тепло родительской любви.

Она не пошевелилась. Лежать неподвижно стало её второй натурой, способом экономить тепло тела и крупицы душевных сил. Если замереть и почти не дышать, можно представить, что ты — часть каменной кладки замка. Что тебя нет.

Дверь отворилась без стука. Петли жалобно скрипнули, впуская в комнату сквозняк из коридора и служанку Марту. В руках грузная женщина держала большой медный таз, который с грохотом поставила на треногу. Следом вошла вторая служанка, помоложе, с охапкой свежего, пахнущего лавандой и холодом белья.

— Вставайте, госпожа, — голос Марты был таким же бесцветным, как это утро. — Солнце уже встало.

Элиф откинула одеяло и спустила ноги на ледяной дощатый пол. Ночная сорочка из тонкого льна скользнула по плечам вниз, упав к ногам белым кольцом. Она осталась стоять посреди комнаты абсолютно нагая, дрожащая, но выпрямившая спину струной.

Служанки не смотрели на неё. Вернее, смотрели, но как смотрят на стул, который нужно передвинуть, или на подсвечник, с которого нужно стереть пыль.

Марта окунула губку в таз. Вода не была горячей. Ей принесли остатки, едва нагретые на кухне, которые за время пути по холодным коридорам успели остыть до температуры горного ручья.

Мокрая губка коснулась шеи, и Элиф мысленно сжала зубы, чтобы не вздрогнуть. Губка была старой, жесткой, пористой. Она царапала нежную кожу, словно наждак. Марта терла её тело деловито, без капли нежности, проходясь по плечам, груди, животу. Красные следы расцветали на бледной коже.

Элиф стояла, раскинув руки, позволяя мыть себя. Она давно научилась «выключать» стыд. В этом доме она была вещью. А у вещей нет секретов и нет права на стеснение.

Вторая служанка начала сдирать постельное белье, энергично взбивая перину. В воздухе закружилась пыль.

— Слыхала, что мельник болтал? — спросила молодая, натягивая хрустящую простыню на матрас.

Марта хмыкнула, грубовато поднимая руку Элиф, чтобы вымыть подмышку. Вода с губки текла по ребрам героини холодными ручейками, заставляя кожу покрываться мурашками.

— Что этот старый пьяница может дельного сказать?

— А то, — молодая расправила складку на подушке. — Говорит, стрижка овец нынче тяжелая вышла. Шерсть жесткая, словно проволока. Ножницы тупились через раз.

— К худу это, — кивнула Марта, макая губку снова и выжимая её над спиной Элиф. — Жесткая шерсть — к лютой зиме. Овцы шкурой обрастают, чуют мороз. Звери, они умнее нас.

Элиф смотрела прямо перед собой, в темный гобелен на стене, на котором охотники загоняли оленя. Она чувствовала себя этим оленем.

— Ага, — поддакнула молодая. — Мельник сказал, цены на сукно поднимут до небес. Моему мужу, видать, опять всю зиму в латаном кафтане ходить придется. Где ж денег набраться, если шерсть как золото стоит?

Они говорили так, словно Элиф здесь не было. Словно живое, дышащее, мерзнущее существо, которое Марта сейчас растирала грубым полотенцем до красноты, было просто манекеном.

Цены на сукно. Жесткая шерсть. Дыры в кафтане мужа.

Эти мелкие, приземленные проблемы казались Элиф чем-то из другого мира. Мира, где есть мужья, которым можно латать одежду. Где есть заботы о деньгах, а не о том, как пережить ещё один день в доме, пропитанном ненавистью собственного отца.

— Готово, — буркнула Марта, бросая мокрое полотенце в таз. — Одевайтесь, госпожа. Отец ждет вас к завтраку. И смотрите, не опоздайте, вы знаете, как он гневается.

Служанки вышли, забрав таз и грязное белье. Дверь захлопнулась, оставив после себя лишь запах мыла и всё тот же могильный холод.

Элиф медленно подошла к ростовому зеркалу в тяжелой бронзовой раме. Стекло было мутным, по краям пошли темные пятна старости, но отражение было четким.

На неё смотрела красивая девушка. Высокая, стройная, с белой кожей, на которой еще горели красные полосы от жесткой губки. Волосы, цвета воронова крыла, тяжелой волной падали на плечи — единственное наследство матери, которое отец не смог сжечь.

Лицо в зеркале было безупречным. Правильные черты, аристократическая бледность. Но если всмотреться...

Она приблизилась к стеклу вплотную. Из глубины зазеркалья на неё смотрели глаза цвета грозового неба. Они были сухими. Они были пустыми. В них не было ни страха, ни надежды, ни даже отчаяния. Только бездонная усталость куклы, которую слишком часто бросали в угол.

— Доброе утро, — прошептала она своему отражению одними губами.

Ответа не последовало. В холодной комнате была только она и тишина, предвещающая беду. Зима будет лютой, говорили служанки. Но Элиф знала: для неё зима наступила десять лет назад и с тех пор не заканчивалась.

Она потянулась к серому шерстяному платью, брошенному на кресло. Нужно прикрыть наготу, спрятать душу и спуститься вниз, к чудовищам, которых она называла семьей.

Завтрак с призраками

Путь от ее покоев до главной трапезной занимал ровно сто двенадцать шагов. Элиф знала эту цифру наизусть. Считать шаги было еще одной привычкой, помогавшей сохранять равновесие, пока она спускалась по широкой винтовой лестнице. С каждым шагом воздух становился гуще, наполняясь запахами жареного мяса, старого воска и тяжелого, давящего ожидания.

Трапезная напоминала склеп, в котором зачем-то накрыли стол. Огромный зал с высокими сводами тонул в полумраке, несмотря на утро. Узкие витражные окна пропускали скудный серый свет, который падал на длинный, массивный дубовый стол, словно пыльный саван.

Стулья с высокими спинками выстроились вдоль стола, как надгробия. Большинство из них пустовало. В этом огромном замке жило лишь трое людей, связанных кровью, но разделенных пропастью.

Отец сидел во главе.

Он не поднял головы, когда Элиф вошла. Князь был полностью поглощен свитком пергамента, лежавшим слева от его тарелки. Его брови были сдвинуты к переносице, пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, постукивали по столу. Он читал отчеты, сводки, доносы — всё что угодно, лишь бы не видеть дочь.

По правую руку от него, развалившись на стуле, сидел Кай.

Её брат был полной противоположностью отцу. Если Князь был ледяной статуей, то Кай был огнем — но не согревающим, а тем, что сжигает города ради забавы. У него были отцовские резкие черты лица и светлые волосы, но глаза горели скучающей жестокостью избалованного принца.

В руке Кай держал столовый нож. Вжик. Вжик. Он методично царапал полированную столешницу, вырезая на ней глубокие борозды.

Элиф подошла к своему месту — в самом конце стола, как можно дальше от них. Слуга бесшумно отодвинул стул.

Тишина в зале звенела, натянутая как тетива. Единственными звуками были скрип ножа Кая по дереву и тяжелое дыхание отца.

— Доброе утро, отец, — произнесла Элиф. Её голос прозвучал ровно, отбиваясь от каменных стен слабым эхом.

Ответа не последовало.

Князь даже не моргнул. Он отложил свиток и взялся за приборы. Перед ним на золоченом блюде лежал кусок оленины, прожаренный едва-едва. Он вонзил вилку в мясо, и на фарфор брызнул розоватый сок.

Элиф смотрела, как нож отца с хирургической точностью отпиливает кусок плоти. Красная лужица на белой тарелке ширилась. К горлу подкатил ком. Этот завтрак ничем не отличался от вчерашнего — те же хищники, терзающие добычу. Только в роли добычи здесь обычно была она.

Кай перестал ковырять стол. Он поднял глаза на сестру, и его губы растянулись в ленивой, кривой ухмылке.

— Ты сегодня бледная, сестрица, — протянул он, вертя нож в пальцах. Лезвие тускло блеснуло. — Почти прозрачная. Как будто уже умерла, только забыла лечь в гроб.

Слуга, наливавший Элиф воду, дрогнул рукой, но не пролил ни капли. В этом доме слуги тоже умели становиться невидимыми.

Отец отправил кусок мяса в рот, медленно жуя. Он слышал оскорбление. Он слышал всё. Но он промолчал. Его молчание было знаком согласия. «Да, она призрак. Она ошибка. Пусть сын забавляется».

Внутри у Элиф всё сжалось в тугой узел. Ей хотелось вскочить, перевернуть этот проклятый стол, закричать им в лица, что она живая, что в её жилах течет такая же кровь, как у них.

Но вместо этого она потянулась к масленке.

— Мертвым не нужно есть, Кай, — ответила она спокойно, не глядя на него. — А я голодна.

Она взяла нож для масла. Масло было холодным и твердым. Его нужно было намазывать с усилием.

Она чувствовала на себе сверлящий взгляд брата. Он ждал. Он жаждал увидеть, как дрогнет её рука, как звякнет прибор о тарелку, выдавая страх. Он питался её страхом, как отец питался олениной.

Элиф сделала глубокий вдох носом. Она сосредоточилась на кончике ножа. Медленное, плавное движение. Стружка желтого масла легла на серый хлеб идеально ровным слоем.

Ни один мускул на её лице не дрогнул. Рука была твердой, как гранит этих стен.

Кай разочарованно фыркнул и с размаху воткнул свой нож в стол, так что тот завибрировал, войдя в дерево на дюйм.

— Скучная, — буркнул он и потянулся к кубку с вином.

Элиф откусила хлеб. Он был сухим и безвкусным, словно опилки, но для неё он был слаще меда. Она не доставила им удовольствия. Она выдержала. Это была её маленькая, никому не заметная победа в войне, которая длилась всю её жизнь.