Зона вылета.Волчий закон
Желтый огонек не двигался. Он просто висел в черном воздухе, пульсируя с частотой человеческого дыхания. Это была не фара автомобиля и не светодиодный фонарь — слишком теплый, слишком живой спектр. Керосин или животный жир.
Они шли еще минут сорок. Носилки стали неподъемными. Ноги Артема и Елены превратились в механические поршни, работающие на чистом адреналине. Димка давно перестал хныкать и только тяжело, со свистом втягивал морозный воздух через рот.
Огонек начал расти, превращаясь в прямоугольник света. Окно. Низкое, затянутое чем-то мутным — то ли бычьим пузырем, тоще залитым толстым слоем воска.
Избушка стояла на самом краю острова, вжимаясь в склон холма. Классическая охотничья заимка: низкий бревенчатый сруб, крыша, заваленная метровым слоем снега для теплоизоляции, и высокий частокол из заостренных кольев, окружающий поляну. Ворота были массивными, сколоченными из горбыля в два наката.
Артем сбросил свою жердь и перехватил обрез поудобнее. Пальцы не слушались.
— Стоять! — крикнул он в темноту, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Кто дома? Мы пришли от тракта!
Тишина. Только треск лопающегося льда на болоте где-то позади. Окошко погасло. Артем почувствовал, как ледяной пот стекает между лопаток. Если они сейчас закроют ставни и сделают вид, что дома никого нет, им конец. До утра у Игоря часа три, максимум четыре. Потом отказ почек или отек легких.
Прошла вечность. Затем раздался звук, от которого у всех троих одновременно подкосились ноги — скрип тяжелого деревянного брусья, вынимаемого из пазов. Ворота дрогнули и приоткрылись ровно на ширину одного человека.
В проеме стоял старик.
Он был одет в домотканую рубаху до колен, подпоясанную простой веревкой. На ногах — плетеные лапти поверх онучей. Ни синтепона, ни гортекса. Казалось, этот человек вышел прямиком из учебника истории Древней Руси. В руках он держал не ружье, а старинную кремневую пищаль, опирающуюся на рогульку. Дуло смотрело прямо в грудь Артему.
За спиной старика маячили тени. Еще трое мужчин. Все бородатые, все в темном сукне. У двоих в руках были тяжелые ослопы (дубины), третий целился из арбалета. Никакой паники, никакой спешки. Они выглядели так, будто к ним каждую среду вечером выходят люди из-подо льда.
— Опусти железку, странник, — голос старика был сухим, как шелест осенних листьев. От него пахло дымом и дегтем. — И ты, женщина. Железо бесовское нам под благословенную крышу вносить не след.
— Там человек гибнет, — выдохнула Елена, делая шаг вперед. — Замерз. Ему нужен огонь и сухая одежда. Мы заплатим. Патроны... консервы...
Старик даже не взглянул на нее. Его глаза, выцветшие от возраста, буравили лицо Артема.
— За грехи Антихриста Господь стирает скверну огнем. Вы принесли эту скверну на своих подошвах. Гость с большой земли несет дыхание гнили. Нам такого тепла не надобно.
Игорь застонал в носилках. Негромко, протяжно. Просто звук живого существа, которому больно.
Один из мужиков с дубиной шагнул было вперед, но старик поднял сухую ладонь, и тот замер.
— Стар я стал, Книжник, — снова подал голос Игорь из спальника. Речь его была вязкой, но внятной. — Забыл слова Писания. «Болен был, и посетили меня». Или ваши правила выше Слова Божьего?
Старик вздрогнул. Имя «Книжник», видимо, что-то значило. Аргумент попал в цель. Религиозный фанатизм всегда имеет брешь в виде собственной догматики.
— Молчи, отступник, — прошипел старик, но пищаль чуть опустилась. — Твоя душа уже почти предстала перед судом. Зачем тянешь братьев за собой в геенну?
— Моя душа подождет, — усмехнулся Игорь краешком посиневших губ. — А вот плоть остывает. Дай войти коню под навес, прежде чем судить хозяина. Не ради нас. Ради отрока.
Димка выглядывал из-за спины матери, сжимая в руках какую-то грязную куклу. Ребенок смотрел на вооруженных сектантов без страха, с каким-то тупым, животным любопытством выжившего. Этот взгляд пробрал старика сильнее любых слов. Дети в их общине наверняка считались высшей ценностью.
Книжник медленно кивнул своим людям.
— Заноси. В баню его. Прямо в снегу. Пока кожа цела.
Он посторонился, пропуская Елену с носилками. Но когда попытался пройти сам Артем, дуло пищали снова поднялось.
— Ты жди здесь. И железо свое оставь. Под порогом гнилого места быть не должно.
— Я его не брошу, — отрезал Артем.
— Бросишь, — спокойно ответил старик. — Иначе ляжешь тут же, рядышком. А бабе твоей придется тащить мертвеца и сына разом. Оставляй. Мои собаки караулят лучше твоего обреза.
Артем посмотрел на дверь бани — низенькую, прокопченную. Внутри мелькнул свет. Елена уже затаскивала Игоря внутрь. Он услышал плеск воды и приглушенный вскрик — видимо, снимали с него остатки мокрой одежды.
С тяжелым сердцем Артем положил обрез на пень для колки дров, специально выставленный снаружи. Рядом легла кувалда. Он остался абсолютно беззащитным посреди леса, полного безумцев.
Баня встретила их жаром, способным расплавить кости. Елена, сорвав с себя куртку, работала молча и быстро. Она раздела Игоря догола. Кожа мужчины была восковой, с мраморными пятнами — синими там, где кровь отступила, и мертвенно-белой на груди.
— Горячей воды, — скомандовала она кому-то в темноту.
Одна из женщин общины — молодая, с тяжелой русой косой — плеснула кипятка из чугунного чана на раскаленные камни. Пар ударил плотной волной, выдавливая из легких холод.
Елена начала растирать тело Игоря жесткой мочалкой. Это варварский метод согревания, запрещенный современной медициной (резкий приток крови к коже может убить сердце), но выбора не было. Кровь нужно было разогнать любой ценой.
Артем сидел на лавке у двери, глотая сухой, горячий воздух. Его собственный озноб наконец-то отпустил. Голова кружилась от переизбытка кислорода после часов на морозе.
Дверь бани снова скрипнула. На пороге возник Книжник. Он больше не казался сгорбленным — в тесном помещении он нависал скалой. В руке он держал ту самую пищаль. Взведенный курок поблескивал в свете лучины.
— Выходи, мирской, — сказал он. — Поговорим о цене спасения. Справедливость требует жертвы. Ваш приход принес нам угрозу. Скверна липнет к железу. Чтобы очистить мой дом, мне нужно смыть ее кровью.
Он сделал шаг в сторону, открыв обзор на двор.
Там, привязанный к столбу навеса, стоял рюкзак Артема. А рядом с ним, поводя носами, сидели две огромные лохматые зверюги размером с теленка. Кавказские овчарки. Их пасти сочились слюной, а глаза неотрывно смотрели на чужака.
— Собаки чувствуют болезнь, — продолжил старик, улыбнувшись одними губами. — Они знают, что внутри тебя сидит смерть. Если хочешь забрать свои вещи и уйти утром — докажи, что ты чист. Одолей их голыми руками. Или оставайся здесь навсегда. Без оружия. Как один из нас.
Артем перевел взгляд с собак на свой обрез, лежащий в десяти метрах на пне. До него не добежать.
Затем он посмотрел на Игоря, который лежал без сознания на полке, укрытый ворохом шкур.
— Хорошо, — сказал Артем и начал медленно расстегивать пуговицы на куртке. — Правила ваши. Пол — ваш. Начинайте спускать псов.
Куртка упала на пол с глухим стуком. Жар бани мгновенно обволок тело, но Артем не почувствовал облегчения — только липкий страх, от которого пересохло во рту. Он остался в одной пропотевшей футболке. Против двух центнеров тренированной ярости у него не было ничего, кроме голых рук.
— Снимай всё, — приказал Книжник, кивнув на остатки одежды. — Железо и синтетика — яд для настоящей плоти. Выйдешь к ним таким, каким мать родила. Так честнее.
Артем подчинился. Ткань прилипла к коже, пришлось рвануть. Он шагнул из предбанника на утоптанный снег двора. Мороз ударил по разгоряченному телу как плеть. Зубы свело мгновенно. Собаки подняли головы. Их желтые глаза сузились. Они не лаяли. Эти звери были вышколены убивать молча.
Первая — черная, со шрамом через всю морду — медленно переступила лапами. Цепь натянулась. Второй — бурый гигант — прижался к земле, напружинив задние ноги.
— Не убивай, если сможешь, — бросил старик в спину Артему. — Покалечь. Хорошая собака нынче дороже человека. Но если они порвут тебя — значит, такова воля Господа. Закопаем за оградой.
Черный пес прыгнул первым.
Он целился не в горло — слишком очевидная цель. Массивное тело врезалось Артему в бок на уровне ребер, сбивая дыхание и отбрасывая прямо на кучу заготовленных дров. Деревяшки рассыпались. Артем перекатился через плечо, уходя от клацнувших челюстей второй собаки. Бурый промахнулся, впившись зубами в толстое бревно.
Мозг работал отстраненно, словно наблюдая за схваткой со стороны. «Не бороться с массой. Используй инерцию».
Артем вскочил на ноги. Сердце гнало горячую кровь к конечностям, вымораживая внутренности. Пес снова атаковал, целясь в бедро, чтобы перерубить связки. Артем встретил его ударом ноги в грудь. Хрустнуло. Пес жалобно взвизгнул, кубарем покатившись по снегу, но тут же поднялся, мотая головой. Из пасти капала пена.
Бурый зашел слева. Артем развернулся, выставляя руку. Это была ошибка. Челюсти сомкнулись чуть выше запястья. Острая боль пронзила до самого плеча. Пес мотнул башкой, пытаясь вырвать кусок мяса. Ткань треснула. Артем увидел свои собственные кости в красном месиве.
Вместо того чтобы вырывать руку — это бы стоило ему мышц до локтя, — он сделал то, чего собака не ожидала. Он шагнул вперед, всем весом наваливаясь на зверя, лишая его маневра, и свободной левой рукой вцепился глубоко в глазницу пса.
Вой перешел в ультразвуковой визг. Желтое яблоко лопнуло под пальцами, брызнув теплой слизью. Бурый разжал челюсти, ослепленный, обезумевший от боли. Артем оттолкнул его, чувствуя, как рукав моментально тяжелеет от крови.
Черный оправился от удара. Он двигался низко, стелясь над землей, заходя за спину. Артем слышал его сопение, но поворачиваться было нельзя — там был частокол. Спина открыта.
Прыжок.
Время замедлилось. Черная туша летела прямо на позвоночник. Если эта махина собьет его с ног на лед — всё кончено. Его просто будут жрать живьем, пока он будет пытаться встать.
Артем упал. Не назад, а резко вниз, вбок, уходя в перекат. Плечо прошило болью от укушенной руки, в глазах потемнело. Он рухнул коленями прямо в грязный, перемешанный с кровью снег.
Пес перелетел через него. Приземлился тяжело. Инстинкт заставил его развернуться мгновенно, но этой доли секунды хватило.
Артем бросился вперед. Не руками — головой. Как таран. Он врезался макушкой точно в нижнюю челюсть черного пса. Раздался звук, похожий на раскол грецкого ореха. Носовая перегородка зверя вдавилась в мозг. Пес хрипнул, передние лапы подкосились.
Но вес тонны живого мяса продолжал давить. Падающая туша придавила Артема к земле. Ребра затрещали. Воздух вышел из легких. Над лицом нависла окровавленная пасть. Единственный зрячий глаз животного горел безумной яростью. Запах псины, крови и гнилого мяса заполнил ноздри.
Рука. Правая, целая. Она была свободна.
Артем дотянулся до колуна, который торчал из чурбака рядом с дверью бани. Деревянное топорище легло в ладонь идеально.
Он не замахивался. На это не было сил и места. Он просто ударил снизу вверх, используя массу навалившейся собаки как опору. Острый нос колуна вошел точно под нижнюю челюсть, пробивая мягкое небо и входя в череп.
Тело пса выгнулось дугой и обмякло, залив лицо Артема густой темной кровью.
Тишина.
Слышно было только, как где-то далеко воет ветер в верхушках сосен да скулит ослепленный бурый пес, пытающийся тереться мордой о собственный хвост.
Артем лежал на трупе зверя, не имея сил даже спихнуть его с себя. Грудь ходила ходуном. Рука висела плетью. Тепло покидало тело вместе с кровью из глубоких проколов на бедре и плече.
Дверь бани скрипнула.
На пороге стоял Димка. Ребенок смотрел на залитого кровью мужчину огромными, круглыми глазами. В них не было ужаса. Было узнавание. Мальчик видел смерть раньше. Видел ее часто.
Книжник подошел к воротам, снял тяжелый брус.
— Ты чист, — сказал он буднично, словно комментируя погоду. — Скверна боится твоей злобы. Зверь признал хозяина.
Он перешагнул через тушу черного пса и протянул Артему широкую, мозолистую ладонь.
— Заходи. Женщины зашьют тебя. А утром... утром мы решим, стоит ли отпускать такого дикого гостя дальше или оставить работать на общину. Нам нужны те, кто умеет ломать хребты.
Артем посмотрел на свою правую руку, сжимающую окровавленное топорище. Пальцы не разжимались. Мышцы свело судорогой. Он позволил старику поднять себя.
Его провели мимо привязанного бурого пса — тот заскулил и попытался отползти, поджав хвост. Страх перед этим человеком теперь въелся в инстинкты животных глубже, чем цепь.
Внутри общинного дома пахло хлебом, сушеными травами и лампадным маслом. Елена сидела у печи. Рядом, укрытый мехами до подбородка, лежал Игорь. Лицо его все еще было серым, но губы больше не синели. Дышал он ровно.
Елена подняла взгляд на вошедшего мужа. Увидела чужую кровь, покрывающую его с ног до головы, висящую плетью руку, разорванную штанину. И впервые за весь этот страшный путь уголки ее губ дрогнули в слабом подобии улыбки.
— Я же говорила, что ты справишься, — прошептала она.
Артем опустился на лавку напротив нее. Боль нахлынула разом, всей своей тяжестью. Мир поплыл перед глазами. Последнее, что он запомнил перед тем, как провалиться в спасительное беспамятство — это бородатое лицо Книжника, который внимательно рассматривал татуировку на шее потерявшего сознание бойца. Старик долго щурился, пытаясь разобрать стертые временем буквы «ВДВ», а затем медленно, торжественно перекрестился двуперстием.
