Серия «Между светом и тьмой. Легенда о ловце душ.»

Совикус был первым советником короля Всеволода, тем, кого монарх считал своей «опорой» в этом безумном походе к перевалу. Подобное слово вызывало у него сухую, горькую усмешку, скрытую под привычной маской холодной сосредоточенности. Он давно перестал быть верным слугой и превратился в кукловода, ведущую короля к пропасти, умело пряча истинную роль под личиной преданности.

Привычка держаться в стороне, наблюдать из мрака, а не действовать открыто, стала его второй натурой. Годы уловок и тонких манипуляций привели его к ключевой позиции при дворе. Здесь он мог шептать королю слова, пропитанные мудростью, но несущие хаос. Этот поход, битва — все было частью плана, выстроенного под контролем Моргаса, бога хаоса. Его сила струилась в венах советника, словно яд, сладкий и неотвратимый.

Остановившись у крайнего костра, Совикус бросил взгляд на солдат — угрюмые, сгорбленные фигуры в кругу тусклого света. Их руки, обветренные и онемевшие от стужи, чистили мечи и копья. Лезвия тускло блестели, отражая пламя. Кое-кто молился, обращая шепот к Люминору. Голоса воинов прерывались от волнения. Люди были обречены, но пока не осознавали этого. Другие перебрасывались невеселыми историями о резне в Речном Оплоте, где Хротгар оставил после себя лишь пепел и кровь.

Воины не заметили советника. Глаза людей были пусты, погружены в тревогу и безысходность, грызущую их души. Совикус же смотрел на них с холодным презрением, видя страх и упадок духа. Их лица казались полотном, расписанным отчаянием. Это зрелище пробуждало в нем хищный восторг — не жалость, а острое предвкушение.

Он знал: битва у перевала не принесет победы Всеволоду. Хаос, посеянный ею, формально служил славе Моргаса, однако внутри советника зрела иная уверенность. Каждый погибший солдат, каждая капля пролитой крови ослабляла оковы этого мира, приближая миг, когда сам Совикус возвысится над руинами. Он лишь носил маску покорного слуги, втайне надеясь обернуть мощь господина себе во благо. Моргас ждал жертв, Совикус же собирал силу, готовясь в нужный час выйти из тени своего покровителя.

Он двинулся к командному шатру мимо помоста с доспехами — кольчугами, потертыми и покрытыми пятнами ржавчины, шлемами с вмятинами от прошлых боев, щитами с обугленными краями. Над шатром развевалось знамя Вальдхейма — волк на рубиновом поле, но белая ткань была запятнана грязью, точно само королевство предчувствовало свою судьбу.

Черная мантия советника с багровыми вставками шуршала на ветру, посох с мерцающим наконечником лежал в руке, и его свет пульсировал слабо, напоминая глаз зверя, поджидающего добычу. Лицо Совикуса, как всегда, хранило маску спокойствия. Он знал: солдаты видят в этом преданность долгу, не подозревая о скрытом предвкушении их скорой гибели.

Два стражника у входа в шатер, в кольчугах и с копьями, вытянулись, скрестив оружие. Их лица, покрытые дорожной пылью и грязной щетиной, напряглись. Узнав советника, они отступили, пропуская его внутрь.

Совикус шагнул за тяжелую занавесь. Он ожидал застать короля в привычном смятении. Внутри царил полумрак — Всеволод не выносил яркого света перед битвой, будто опасаясь разоблачения собственной слабости. Несколько масляных ламп с желтыми огоньками бросали неровные тени на грубо сколоченный стол, заваленный картами, свитками и обугленными перьями. Воздух был густым, пропитанным запахом пота, дыма и остывшей похлебки. В углу стоял медный котелок, поверхность варева в нем затянула жирная пленка.

Всеволод сидел на низком табурете, тяжело опираясь правой рукой о край стола, отчего пальцы до белизны в суставах впивались в дерево. Седые волосы, прежде аккуратно стянутые в хвост, теперь свисали спутанными, влажными от пота прядями. Глаза, глубокие, точно море, покраснели от бессонницы и боли, терзающей его изнутри.

Перед ним лежала карта северных земель. Ее края истерлись, линии рек и холмов размылись от постоянных прикосновений — король подолгу водил по ним пальцами в поисках призрачной надежды. Углем были отмечены позиции армии Хротгара: лагерь у перевала, тяжелые всадники и пехота, замершие за рекой.

Рядом стояли военачальники — Бранн Железный Кулак, Торвальд Каменная Длань, Рагнар Острозуб и Эльсвир Черноворон. Здесь же присутствовал молчаливый Берегор и другие высокопоставленные воины. Их голоса звучали вполсилы. Казалось, громкие слова способны разбудить катастрофу, замершую у них за спинами.

— Совикус, — прохрипел Всеволод, едва советник вошел. Взгляд монарха, полный тревоги, метнулся к нему. — Где тебя носило? Я ждал с полуночи, с момента доклада гонца о выдвижении сил Хротгара к перевалу.

Совикус склонил голову. Голос его звучал ровно:

— Ваше Величество, я обходил лагерь, проверял посты. Убедился в готовности людей. Они начеку, ждут ваших приказов.

Всеволод тяжело вздохнул, плечи его опустились. Он кивнул и повернулся к военачальникам. Голос короля оставался хриплым, но твердым:

— Мне нужен твой совет, Совикус. Атаковать с рассветом или ждать удара врага? Диана… она у него. Я обязан спасти ее.

Интонация короля изменилась на имени дочери. Ложь о ее пленении, вложенная в разум Всеволода посредством зеркала Сальвио, все еще крепко держала жертву в тисках. Военачальники переглянулись, их лица были мрачны, в глазах мелькало сомнение. Бранн сжал кулак, Торвальд нахмурился, Эльсвир бросил на советника острый взгляд, однако никто не посмел оспорить волю короля открыто.

Совикус шагнул к столу. Его пальцы скользнули по карте, прослеживая линию фронта. Голос был холодным и убедительным:

— Если позволите, Ваше Величество, Хротгар ждет нашего удара. Его волчьи всадники сильны, но уязвимы на склонах. Дайте ему пойти в атаку первым, пусть выйдет на равнину. Мы скуем его пехоту, пока фланги обойдут холмы для удара с тыла. Армия Хротгара падет, и мы вернем Диану.

— Нам нужно время. — Всеволод поднял взгляд от карты, в нем блеснула слабая искра надежды. — Лорд Гарольд уже на подходе. Его воины должны ударить с востока к полудню. С его силами мы сомкнем кольцо.

При упоминании Гарольда Совикус позволил себе едва заметную усмешку. Король цеплялся за это имя, точно утопающий за соломинку. Советник говорил уверенно, наполняя каждое слово ядом под видом стратегии. План был безумно рискованным: южный фланг оставался слабым, обозы застряли из-за непогоды, а люди валились с ног от долгого марша. Совикус знал: Хротгар не даст времени на маневр. Численный перевес не поможет, но для Всеволода эти речи звучали обещанием триумфа.

Берегор, высокий воин с надменным лицом, шагнул вперед. Его брови гневно сдвинулись:

— Это слишком опасно. Южный фланг открыт. Хротгар ударит туда и отрежет нас от реки.

— Зато мы выиграем время, — возразил Совикус. Голос его оставался гладким, подобно льду. — Его лагерь — ключ ко всему. Захват этой точки лишит врага снабжения. Диана будет спасена.

Торвальд Каменная Длань, крепкий и обычно спокойный, покачал головой. В его низком басе слышалась тревога:

— Совикус, это безумие. Мы не выдержим открытого боя. Хротгар сильнее, а наши воины измождены. Надо отступить к Вальдхейму, пока не поздно.

— Отступить? — рявкнул Всеволод. Кулак его врезался в стол, карта подпрыгнула от удара. — Моя дочь в плену! Я не оставлю ее, Торвальд! Совикус прав — мы ударим. Это наш шанс.

Эльсвир Черноворон, худой, с длинными черными волосами, подошел ближе. Его слова были тихими, но острыми, точно стрела:

— Совикус, откуда уверенность в ее присутствии там? Рассказ твоего «шпиона» — звучит как сказка. Это ловушка, мой король.

Советник встретил его взгляд. Наконечник посоха мигнул багровым. Ответ прозвучал холодно:

— Келвин видел ее в цепях, Эльсвир. Зеркало принадлежит ей, ты сам это признал. Сомневайся сколько угодно, но время уходит. Ее жизнь — на совести тех, кто медлит.

Всеволод сжал челюсть. Пальцы короля стиснули рукоять меча. Голос его сорвался от напряжения:

— Хватит споров. Мы идем.

Военачальники кивнули. Их лица оставались мрачными, однако они подчинились. Шатер наполнился шуршанием пергамента и приглушенными командами, пока военачальники распределяли отряды. Совикус стоял в стороне, впитывая их тревогу, точно вино, пьянящее душу. Это была его стихия — вести людей к краю, подогревать отчаяние, пока они сами не шагнут в пропасть.

Когда воины ушли, Всеволод повернулся к нему. Глаза монарха блестели в свете лампы, голос звучал бесконечно устало:

— Совикус, скажи правду. Мои люди… они выдержат? Они верят в силу Хротгара и в пленение Дианы. Не побоятся ли они врага в решающий миг?

Совикус изобразил мягкую улыбку, придав голосу успокаивающие ноты:

— Они устали, Ваше Величество, но ваша решимость — их щит. Покажите воинам веру в победу, и они пойдут за вами. Диана ждет спасения — эта мысль вдохновит их на подвиг.

Слова были пустыми, однако попали в цель — в боль за дочь и страх потерять королевство. Всеволод кивнул, взгляд его стал тверже. Он махнул рукой:

— Оставь меня. Готовь людей.

Совикус вышел, скрыв усмешку под капюшоном. Лагерь оживал: пехотинцы натягивали палисады, конюхи седлали лошадей, чьи гривы блестели от инея. Костры догорали, согревая последние порции похлебки. Солдаты переговаривались шепотом: «Король идет за дочерью», «Хротгар сожжет нас», «Нет пути назад». Их страх звучал для советника музыкой, и он наслаждался каждым аккордом.

Все началось годы назад, когда он явился в Вальдхейм целителем, спасая тысячи от чумы, насланной Моргасом. Совикус стал героем, однако никто не догадывался: эпидемия была лишь первым шагом к уничтожению Альгарда. Моргас выбрал его за внутреннюю тьму — за умение видеть слабости людей и ломать их. Бог даровал ему силу внушения. Так он стал его слугой, разрушая королевство изнутри.

Теперь советник вел Всеволода к перевалу, подобно пастуху, направляющему стадо к обрыву. Король, ослепленный коварным враньем Совикуса о пленении Дианы в лагере Хротгара, окончательно перестал отдавать отчет своим поступкам. Разум монарха, скованный фальшивой болью и зеркальными видениями, более не замечал очевидных угроз.

Совикус не успел отойти далеко от королевского шатра. Тень отделилась от полотна палатки, и холодная сталь прижалась к его горлу. Эльсвир Черноворон, чей взгляд в полумраке казался опасно острым, сдавил плечо советника.

— Попался, крысеныш, — прошипел Эльсвир, прижимая кинжал плотнее к коже. — Говори правду. Какую ловушку ты готовишь королю? Твои речи полны яда, и я более не намерен их слушать.

Совикус даже не шелохнулся. На его губах заиграла сухая, пугающая усмешка. Он медленно повернул голову, глядя в глаза военачальника с ледяным спокойствием.

— Ты не осознаешь, Эльсвир, с кем решил помериться силой, — тихо произнес советник. Его голос лишился человеческих ноток, став низким и вибрирующим.

Прежде чем воин успел надавить на рукоять, из ладони Совикуса вырвался сгусток темной энергии. Иссиня-черный дым, похожий на живое существо, взвился в воздух. Это был хаотик — порождение Моргаса. Демонический туман обрел подобие когтистых лап и оскаленной пасти.

Дым хлынул прямо в лицо Эльсвиру, проникая в ноздри и рот. Офицер застыл. Кинжал выпал из его пальцев и с глухим шлепком упал в грязь. Глаза Черноворона подернулись багровой пеленой, черты лица исказились, а воля была сломлена мгновенно. Теперь он стоял неподвижно, точно марионетка, чьи нити оказались в руках жреца Хаоса.

Совикус поправил ворот мантии и едва заметно кивнул.

— Теперь ты послужишь истинному господину, — бросил он, схватил обмякшего Эльсвира за подбородок, вливая темную волю прямо в его разум. Голос советника звучал как шелест сухой листвы: — Ступай к южному флангу, верный капитан. Найди Берегора. Убей его на глазах у всех. Пусть солдаты видят кровь своего лидера. Пусть страх сожрет их изнутри, когда они поймут: защиты более нет. Иди. Твоя жизнь принадлежит Хаосу.

Эльсвир глухо рыкнул. Его движения стали дергаными, глаза затянуло багровой дымкой. Он развернулся и бросился в сторону костров, где Берегор отдавал последние приказы своим сотникам. Совикус проводил его холодным взглядом, после чего неспешно направился прочь, к опушке леса.

Он поднялся на холм, где первые лучи солнца пробивали туман, окрашивая марево в бледно-желтый свет. Лагерь гудел внизу, однако здесь царила тишина. Ветер скрипел в ветвях. Совикус ощутил мертвенный холод — знакомый признак присутствия Моргаса. Тень сгустилась за спиной, черный дым соткался в высокую фигуру. Голос господина был низким, бархатным:

— Ты хорошо справляешься, Совикус. Войско короля на грани падения.

Советник обернулся. Очи бога — два мерцающих огня — смотрели на него. Силуэт качался, подобно пламени. Голос жреца был тих:

— Они идут в бой. Я убедил его рискнуть всем ради Дианы.

Внезапно внизу в лагере раздались крики ужаса. Совикус видел, как Эльсвир, подобно безумному зверю, налетел на Берегора посреди круга воинов. Сталь сверкнула в свете гаснущих костров. Военачальник не успел обнажить меч — кинжал Черноворона вонзился ему прямо в горло. Кровь брызнула на знамена Вальдхейма. Солдаты застыли в оцепенении, не в силах осознать произошедшее предательство.

— Ложь о ее пленении удалась. — Тень Моргаса качнулась, наблюдая за резней внизу. — Но этого мало. Хаос обязан расти. Пусть кровь льется рекой. Пусть Всеволод потеряет все — дочь, армию, королевство. Альгард должен рухнуть.

Совикус кивнул, чувствуя, как лед сковывает позвоночник. Его вопрос прозвучал глухо:

— Какова задача теперь?

— Разожги страх в оставшихся, — голос бога хаоса стал подобен вою бури. — Пусть предают, бегут. Диана ускользнула, однако ее найдут. Следи за ней и священником Андреем. Они не должны помешать поискам Ловца Душ.

— Слушаюсь, — произнес советник. Его тон оставался твердым, хотя внутри все сжималось от предвкушения.

Тень растаяла, оставив горький привкус серы. Совикус скользил между палатками, отравляя сны уцелевших солдат видениями поражения. Лица спящих бледнели. Паника росла в их душах, точно пламя в сухой траве.

Советник вернулся в центр лагеря. Там царило невообразимое смятение. Солдаты кольцом окружили Эльсвира, пытаясь скрутить обезумевшего капитана. Черноворон рычал, точно раненый зверь, его доспехи были залиты кровью Берегора. В этот миг в круг ворвался Всеволод. Короля сопровождали его военачальники — Бранн Железный Кулак и Торвальд Каменная Длань. Их мечи были обнажены, а лица искажены непониманием.

— Эльсвир! — закричал Всеволод, его голос сорвался. — Брось меч! Ты убил своего брата по оружию! Опомнись!

Однако капитан более не слышал человеческой речи. Багровая пелена в его глазах вспыхнула с новой силой. Увидев монарха, Эльсвир издал дикий вопль и бросился вперед. Его меч взлетел, нацеленный прямо в грудь короля. Солдаты застыли, не успевая помешать предателю.

Военачальники среагировали одновременно, действуя точно единый механизм. Бранн сделал резкий выпад. Его тяжелый клинок со свистом рассек воздух и встретился с предплечьем нападавшего. Сталь легко прошла сквозь сочленения доспехов, и отрубленная рука Эльсвира вместе с зажатым в ней мечом отлетела в сторону, упав в дорожную пыль.

Эльсвир не успел даже вскрикнуть от боли. В то же мгновение Торвальд, замахнувшись двуручным мечом, нанес сокрушительный круговой удар. Холодное лезвие вошло в шею предателя, завершая его земной путь. Голова Эльсвира покатилась по земле, остановившись у самых сапог ошеломленного Всеволода. Обмякшее тело рухнуло в грязь, извергая потоки крови на короля.

Всеволод отшатнулся, прикрыв рот ладонью. Его лицо побледнело, став серым под стать ночному небу. Бранн и Торвальд встали перед королем, закрывая его, но угроза уже миновала. Осталась лишь тишина, пропитанная запахом железа и смерти. Совикус стоял в тени, наблюдая за кровавой развязкой с холодным удовлетворением. Двое лучших военачальников Вальдхейма были мертвы еще до первого сигнала горна. Хаос пустил корни в самом сердце армии.

Пока внимание тысяч воинов было приковано к окровавленным останкам Эльсвира, а Всеволод застыл в безмолвном горе, хаос за пределами круга костров обрел чудовищную силу. Совикус первым уловил свист, разрезавший плотную ночную тишину — звук тысяч стрел, пущенных из непроглядного мрака.

Черное небо над обозами внезапно расцвело мириадами зловещих огоньков. Лучники Хротгара, скрытые ночной мглой, обрушили на лагерь огненный ливень. Пылающие стрелы чертили багровые дуги в пустоте, вонзаясь в сухие тенты телег и тюки с фуражом. В один миг южная оконечность стана превратилась в море ревущего пламени. Солдаты, пытавшиеся тушить пожар в темноте, падали, пронзенные невидимой сталью, пока огонь жадно вгрызался в скудные запасы провианта.

Следом за ливнем пришел гул, заставивший саму землю стонать. Из седого тумана, точно порождение ледяного ада, вынырнул призрачный клин Хротгара. Тяжелые всадники на конях-великанах, закованных в заиндевевшую сталь, ворвались в тыл армии Всеволода. В их руках взметнулись факелы, чье пламя казалось багровым в ночном мареве.

— К оружию! Обозы! — разнесся над лагерем отчаянный вопль, однако паника уже пустила корни в умах деморализованных солдат.

Северяне действовали с яростной слаженностью. Факелы одновременно прочертили небо огненными дугами, падая на телеги с зерном и сухарями, на груженные сеном фуражные повозки и палатки со стрелами. Сухое дерево, пропитанное дегтем, вспыхнуло мгновенно. Пламя жадно вгрызалось в запасы, выбрасывая в небо колоссальные столбы черного, удушливого дыма, застилавшего звезды.

Кони в упряжи обезумели. Они ржали, вздымаясь на дыбы и сокрушая копытами пытавшихся подойти людей. Огромный лагерь превратился в огненную ловушку. Всадники Хротгара не останавливались для боя: они проносились сквозь ряды палаток, сея смерть и превращая надежду Альгарда в пепел. Совикус наблюдал, как зарево пожара отражается в глазах сломленного короля. Теперь у Всеволода не осталось выбора — только бросить своих голодных воинов в пасть смерти на перевале.

К полудню изможденное войско двинулись к перевалу. Всеволод ехал впереди, возглавляя колонну. Его багряный плащ развевался на ледяном ветру, а доспехи слепили фальшивым блеском, однако пальцы, побелевшие от напряжения на поводьях, выдавали истинное состояние короля. Трубы гудели, надрывая морозный воздух заупокойным воем. Пехота выстраивалась в неровные, шаткие каре; лучники с потухшими взорами занимали позиции на склонах холмов. Армия, лишенная командиров и хлеба, шла вперед лишь по инерции королевской воли.

Совикус следовал за ними в самом хвосте колонны, подобно стервятнику, ожидающему пиршества. Наконечник его посоха пульсировал багровым светом, мерно отсчитывая мгновения до начала бойни. Под капюшоном советника застыла торжествующая улыбка, которую более не нужно было прятать от мертвецов.

Вдали, на сером горизонте, проступили черные знамена Хротгара, похожие на крылья гигантских воронов. Гром гремел над горными пиками — была ли это истинная буря или отзвук великой резни, значения не имело. Хаос пробудился окончательно. Совикус чувствовал его торжество каждой клеткой своего существа. Он был дирижером этой симфонии разрушения, и первый взмах его невидимой палочки уже окрасил снега перевала в цвет крови.

Диана едва волочила ноги по единственной деревенской улице. Сапоги, полные воды от дождя, который лил с полудня, хлюпали, бордовое платье, некогда изящное, теперь висело грязными лохмотьями. Она не ехала верхом: сил держаться в седле не осталось. Онемевшие пальцы судорожно сжимали поводья Ворона. Мощный жеребец шел следом, низко опустив голову, будто разделяя скорбь своей хозяйки.

Каждый удар копыт отдавался в голове Дианы эхом последнего сражения. Перед глазами, застилая реальность, вставал образ Святослава. Его решительный взгляд, сталь в голосе и тот последний, отчаянный рывок навстречу наемникам. «Беги!» — этот крик все еще звенел в ее ушах, заглушая шум моря. Он остался там, на холодном берегу, чтобы она могла жить дальше. И теперь каждый ее вдох казался ей украденным, незаслуженным. «Зачем, Святослав? Стоила ли моя жизнь твоей?» — эта мысль жгла сильнее, чем ледяной ветер, пробирающий до костей.

Впереди замаячил тусклый свет фонаря, раскачивающегося над тяжелой дубовой дверью. Это была корчма — единственное место, способное дать тепло и кров. Диана, собрав остатки силы воли, подошла к крыльцу. Каждая ступень казалась ей непреодолимой преградой, а промокшая одежда тянула к земле точно свинцовый доспех.

В нос ударил запах дешевого табака и кислого эля. Гул голосов мгновенно стих. Десятки глаз уставились на фигуру принцессы в изорванной одежде. Грязное платье, свисавшее клочьями, и лицо, покрытое слоем дорожной пыли вперемешку с дождевой водой, делали ее похожей на бродяжку.

За стойкой стоял приземистый корчмарь с багровым лицом. Он окинул гостью презрительным взглядом, задержавшись на ее грязных сапогах и одежде.

— Пошла прочь! — рявкнул он, ударив кулаком по дереву. — Для нищенок и попрошаек мест нет.

— Пожалуйста, — голос девушки сорвался, став едва слышным. — У меня есть...

— Знаю я ваше «есть»! — перебил мужчина.

Он мгновенно выскочил из-за стойки, сокращая расстояние в два тяжелых шага. Корчмарь мертвой хваткой вцепился в плечо Дианы, сминая тонкую ткань накидки. Не давая ей опомниться, он потащил девушку к выходу. Диана едва поспевала за ним, ее ноги заплетались, а голова кружилась от резких рывков.

— Сначала проситесь погреться, а после по карманам честных людей шарите! — прорычал он у самого ее уха. — Убирайся, пока я собак не спустил. От тебя вони больше, чем от старого пса.

Распахнув дверь ударом сапога, мужчина с силой толкнул Диану в спину. Она вылетела на крыльцо и, не удержавшись, рухнула вниз, прямо в холодную, вязкую жижу дорожной колеи. Грязь мгновенно облепила ее лицо и руки, проникая под воротник.

— Ищи приют в канаве, там тебе самое место!

Дверь захлопнулась с тяжелым стуком, оставив ее в полной темноте под проливным дождем. Диана лежала в грязи, не находя сил подняться. Холодная вода заливала глаза, смывая слезы отчаяния. Ворон подошел ближе, тихо заржал и ткнулся в плечо мягким носом, призывая хозяйку продолжать путь. Она поднялась из грязи, опираясь на верную шею Ворона. Каждый шаг по деревенской улице давался с трудом, подбитые сапоги вязли в глубоких лужах.

Люди прятались за ставнями. Изредка сквозь щели на нее бросали настороженные взгляды. Дети жались к матерям, а старики молча качали головами, видя в этой изможденной фигуре дурной знак.

Она постучала в первый дом, ее кулак гулко ударил по грубой деревянной двери, обитой ржавыми гвоздями. Из щели выглянула женщина, ее лицо было серым от усталости, платок туго завязан под подбородком, глаза вызывающе оценивали чужачку. Диана заговорила, ее голос был тих, но тверд:

— Добрый вечер. Я историк, ищу ночлег. Я готова заплатить.

Женщина покачала головой, ее губы слились в тонкую линию, голос был резким:

— Нет места. Иди дальше. Чужакам тут не рады.

Диана кивнула, ее грудь сжалась от отчаяния, слезы подступали к глазам, но она двинулась к следующему дому, ноги хлюпали по лужам, дождь стекал по капюшону, капли падали на нос. Мужчина с густой бородой, пропахший рыбой и смолой, открыл дверь, его рубаха была залатана, руки сжимали топор для дров. Она повторила:

— Я историк, ищу приют на ночь. Заплачу.

Он фыркнул, его взгляд скользнул по ее потрепанному виду, голос был груб:

— Ищи другое место, нищенка. Ночь переживешь где-нибудь. Уходи.

Она обошла еще три дома. Сапоги вязли в грязи, дождь хлестал по лицу, холод пробирал до костей. Везде ее ждали закрытые ставни, холодные взгляды, слова: «Нет места», «Чужаков не берем», «Ищи в другом месте». Наконец она подошла к последнему дому на краю деревни, где свет очага пробивался сквозь щели в ставнях. Это был дом Рудольфа, пожилого рыбака с седыми волосами, свисающими на лоб, и руками, узловатыми от десятилетий работы с сетями. Его жена Марта, невысокая, с морщинистым лицом и добрыми карими глазами, возилась у очага, помешивая похлебку из рыбы, картошки и трав, чей аромат смешивался с запахом мокрого дерева и соли. Диана постучала дрожащими от холода пальцами.

— Добрый вечер… Я историк… — голос ее дрожал, слова вырывались вместе с прерывистым, сиплым дыханием. Она обхватила себя руками, пытаясь унять пронизывающий холод, но пальцы уже не чувствовали тела. — Я… я ищу ночлег. У меня есть деньги… Я заплачу, честно… — Она залезла во внутренний карман и выудила смятый кожаный кошелек. Дрожащими, посиневшими от стужи пальцами Диана развязала тесемки, едва не выронив все содержимое в грязь. — Вот, видите? Серебро… я не обману…

Рудольф приоткрыл дверь лишь наполовину. Он оглядел ее с ног до головы — мокрую, грязную, с породистым черным жеребцом, который за ее спиной казался грозной тенью. Старик нахмурился, его лицо, иссеченное морщинами, как старая кора, выражало лишь усталую настороженность.

— Нет места, девочка. Ищи дальше, — его голос был сухим и хриплым. — Чужие нам не нужны. Сейчас такое время… за серебро можно и голову потерять. Уходи.

Он уже начал тянуть дверь на себя, когда из-за его плеча выглянула Марта, машинально вытиравшая о фартук руки, вымазанные в муке. Она нахмурилась, готовая поддержать мужа, но когда взгляд упал на Диану — на ее лихорадочно блестящие глаза и то, как она едва держится за поводья, чтобы не упасть, — суровое лицо женщины смягчилось, а в глазах блеснула непрошеная слеза. Марта коснулась тяжелой руки мужа.

— Рудольф, посмотри на нее, — тихо, но настойчиво проговорила она. — Она же совсем ребенок. Промокла до нитки, еле стоит. Если оставим за порогом, море заберет ее до рассвета. Пусть войдет.

Диана шагнула ближе, ее сапоги скрипнули. Она подняла взгляд, слезы уже катились по бледным, обветренным щекам, оставляя мокрые дорожки. Голос сорвался, стал почти шепотом, полным отчаяния:

— Пожалуйста… Я не принесу бед. Мне нужен только ночлег… Всего одна ночь… Утром я уйду, обещаю. Я… я больше не могу идти… — она всхлипнула, с трудом сдерживая рыдания. — Холодно… Так холодно… Прошу вас…

Рудольф тяжело вздохнул. Его плечи поникли, он еще раз взглянул на жену, чье лицо было исполнено мольбы и той самой затаенной боли, которую они делили на двоих. Старик ворчливо буркнул, пряча глаза, чтобы не выдать своего смягчения:

— Ладно. Проходи к огню, пока не заледенела окончательно. Марта, займись ей.

Рудольф шагнул за порог и решительно отстранил Диану, забирая из ее онемевших, непослушных пальцев поводья. Девушка инстинктивно вцепилась в кожаные ремни, не желая отпускать верного друга.

— Постойте, — выдохнула она, глядя на мужчину с нескрываемой опаской. — Будьте с ним мягче. Это Ворон. Он... он не привык к чужим рукам.

Она замялась, боясь отдавать коня этому суровому человеку. Ворон был последней нитью, связывавшей ее с домом, и страх потерять его сковал грудь. Диана вглядывалась в лицо Рудольфа, пытаясь отыскать в нем хоть каплю сострадания.

— А ну, отдай. Сама с конем не справишься, только пальцы себе переломаешь. — Рудольф окинул Ворона оценивающим взглядом. — Такому зверю негоже под дождем киснуть. Отведу его под навес к сараю, вытру и насыплю овса. Иди в дом, девочка, пока я не передумал.

Рудольф потянул за узду, и Диана, наконец, разжала пальцы. Она проводила Ворона долгим, тоскливым взором, пока мощный круп коня не скрылся в густой тени старого навеса. Старик повел жеребца за собой в темноту, за стену дождя, а Марта тут же подхватила Диану под локоть, увлекая ее в спасительное тепло, пахнущее сухими травами и разогретым очагом.

Диана кивнула, ее губы на мгновение тронула слабая, почти призрачная улыбка — она словно боялась поверить в то, что порог крова наконец пересечен. Каждый ее шаг оставлял темный след на потертых досках пола, пропахшего старой солью, рыбой и древесным дымом. С каждым движением она чувствовала, как ледяные тиски понемногу отпускают тело, но внутри, под самым сердцем, все еще зияла пустота, которую не мог согреть ни один очаг.

Снаружи, под навесом, Ворон нетерпеливо бил копытом по земле. Слышно было, как пар с шумным свистом вырывается из его ноздрей — верный конь все еще не мог избавиться от тревоги, передавшейся ему от хозяйки.

Марта мягко указала на тяжелую скамью у стола. В ее глазах теперь читалась тихая, почти материнская забота, а голос обволакивал теплом:

— Садись, милая. Скорее ешь. На тебе совсем лица нет.

Диана опустилась на дерево. Ее пальцы судорожно вцепились в край грубо вырезанной дубовой столешницы — словно только эта опора удерживала ее от падения в бездну изнеможения. Когда Марта поставила перед ней миску, густой пар поднялся к лицу, лаская кожу, но внутренний холод был сильнее.

Мысли о Святославе, его предсмертный крик и топот сапог наемников, преследующий ее в кошмарах, терзали душу. Она отчаянно пыталась сосредоточиться на тепле миски в ладонях, на запахе наваристого бульона, на уютном треске поленьев в печи. Но память, словно черная волна, раз за разом пробивала хрупкую плотину ее самообладания, увлекая назад — в ночь, кровь и бегство.

Марта подошла ближе. Ее взгляд задержался на подоле бордового платья. Ткань, которую Святослав в спешке кромсал ножом, теперь превратилась в жалкие, пропитанные грязью лохмотья. Женщина покачала головой и ушла в дальнюю часть дома. Послышался глухой стук крышки тяжелого сундука. Вернулась она со стопкой вещей, которые пахли горькой полынью и старой шерстью.

— Сбрасывай свои тряпки, дочка. В таком платье по нашим лесам только смерть искать. — Марта положила вещи на край скамьи. Это были добротные мужские штаны из плотной ткани, простая рубаха и кожаная куртка на меху. — Это вещи Ларса, сына нашего.

Она замолчала, поправляя складку на рубахе, и ее пальцы на мгновение задержались на ткани, словно лаская ее.

— Четыре года назад море забрало его. Шторм был такой, что лодки щепками на берег выбрасывало. Рудольф выжил — он за обломок киля зацепился, а Ларс… — Марта судорожно вздохнула, но глаза ее остались сухими. — Недремлющее море жадное. Если вцепилось, уже не отпустит. — Она подняла взгляд на Диану. — Рудольф с тех пор на весь мир волком смотрит. Каждого встречного в смерти сына винит, хоть и молчит об этом. Но ты надевай, не бойся. Вещи добрые, крепкие. Сыну они уже ни к чему, а тебе, может, жизнь спасут. В мужской одежде по дорогам сейчас теплее, да и конь твой, Ворон, за версту выдает, что ты не простая девка.

Диана коснулась грубой ткани. После шелков и тонкого сукна эта одежда казалась тяжелой, но надежной.

— Спасибо, Марта, — тихо ответила она, чувствуя, как тепло очага наконец начинает проникать под кожу. — Я сохраню их.

— Ты ешь давай, — Марта кивнула на остывающую похлебку. — Сейчас старик вернется. Он коня твоего вычистит лучше, чем себя.

Марта помогла Диане натянуть плотную шерстяную рубаху, которая оказалась велика в плечах, и затянуть пояс на мужских штанах. Бордовое платье, символ ее прежней жизни, теперь лежало в углу бесформенным грязным комом.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Рудольф. С его плаща ручьями стекала вода, лицо осунулось от холода, а в руках он держал пустую бадью. Он уже открыл рот, чтобы что-то ворчливо бросить жене, но внезапно замер. Его взгляд пригвоздил Диану к месту. Старик смотрел не на нее — он смотрел на знакомую серую куртку с кожаными заплатками на локтях, на ворот из овчины, который когда-то грел его сына. Воздух в комнате будто застыл. Челюсть Рудольфа судорожно сжалась, а пальцы крепко вцепились в дужку бадьи, отчего дерево жалобно скрипнуло.

— Марта… — его голос прозвучал низко и угрожающе. — Зачем ты их достала?

Марта не отвела взгляда. Она стояла у очага, сжимая в руках половник, и в ее осанке была непоколебимая сила.

— Затем, что живым тепло нужнее, чем мертвым, Рудольф, — тихо, но твердо ответила она. — Ларсу они больше не пригодятся. А эта девочка… Пусть носит… Храни ее Люминор.

Старик тяжело дышал, и в тишине комнаты этот звук казался оглушительным. Казалось, еще секунда — и он вышвырнет гостью вон за одно лишь напоминание о потере. Но потом он увидел глаза Дианы — огромные, полные боли и немого извинения.

— Коня я почистил, — бросил он, не глядя на женщин. — Славный зверь. Не чета своей хозяйке… крепкий. Насыпал ему овса, до утра дотянет. Садись за стол, чего стоишь. Раз уж надела одежду Ларса, носи.

Рудольф опустился за стол напротив Дианы, тяжело выдохнул и устремил на нее хмурый, испытующий взгляд. В комнате повисла густая тишина — лишь за окном неистовствовал шторм, бьющий в ставни, словно требовал впустить его внутрь.

— Откуда тебя принесло в нашу глушь, девица? — наконец произнес он. Голос старика напоминал скрип старой палубы — низкий, шершавый, пропитанный годами и непогодой. — Жеребец твой… я таких в жизни не видал. Не для пахоты он и не для простых дорог. Породистый зверь, боевой. Возит на себе либо гвардейца, либо знатного лорда. А платье то, что Марта в угол отложила? Хоть и превратилось в лохмотья, а шелк — настоящий. Сразу видно: дорогое. Не чета нашим рубахам. Кто ты такая на самом деле?

Диана замерла, сжимая ложку в пальцах. Сердце заколотилось в груди, но она заставила себя поднять голову и встретить его взгляд. Под монотонный барабан дождя и мерный треск огня в очаге она заговорила — осторожно, взвешивая каждое слово, тщательно пряча правду о своем происхождении:

— Я изучаю легенду о короле Алексе. Его последнюю битву. Песни говорят, он пал героем… Но я нашла свитки. Хочу понять, что случилось на самом деле.

Рудольф медленно отложил сеть, которую чинил. Пальцы замерли на грубых веревках, а голос прозвучал глухо, будто из глубины давних воспоминаний:

— Слышал о нем. Великий был человек… Спас нас от тьмы. Предательство — горькая правда, девочка. Оно всегда ранит больнее, чем вражеская сталь.

Марта подняла глаза от горшка. В ее взгляде мелькнуло что-то неуловимо теплое, почти материнское. Руки замерли над кипящим варевом, а голос смягчился, словно она боялась потревожить хрупкую нить доверия:

— Историк, значит? Далеко тебя занесло ради старых сказок…

Диана кивнула. Ложка звякнула о край миски, взбаламутив бульон с кусочками рыбы. Она сглотнула, стараясь вернуть голосу твердость:

— Да… Это все, что у меня осталось. Искать ответы. Искать правду. Иначе… — Она запнулась, и глаза вновь наполнились слезами. — Иначе все эти потери были напрасны.

Рудольф и Марта переглянулись. В их взглядах промелькнуло немое понимание — но ни один не решился расспрашивать дальше.

Ночь сгустилась непроглядной тьмой. Дождь яростно хлестал по крыше, а ветер, словно озлобленный странник, завывал в щелях, барабанил ставнями, будто требовал впустить его внутрь. Рудольф с трудом поднялся — старые кости захрустели, выдавая каждый прожитый год. Он провел ладонью по седой щетине и тихо произнес:

— Пора отдыхать. Завтра море будет тяжелым, а дорога — еще тяжелее. Марта, постели ей в углу у печи. Там от камней дольше всего тепло идет… Ларс всегда любил это место.

Марта молча кивнула, отставила горшок и двинулась к сундуку у стены. Пока она доставала одеяло и подушку, Диана украдкой оглядела комнату. Низкий потолок подпирали массивные балки, потемневшие от времени и копоти. На стенах висели связки сушеной рыбы, пучки трав и старые сети. В углу — полка с глиняной посудой, а рядом — узкая скамья, на которой спал, судя по всему, сам Рудольф.

Когда Марта закончила, Диана медленно поднялась. Ноги дрожали от усталости, но она все же сделала несколько шагов к своему углу. У печи было тепло — почти до боли тепло, особенно после долгого холода. Она опустилась на постель, закуталась в грубое одеяло и закрыла глаза. За спиной шептались Рудольф и Марта. Слова были неразборчивы, но интонации говорили сами за себя: беспокойство, сомнение, осторожность и жалость.

«Они не верят мне», — подумала Диана. Но это уже не имело значения. Главное — отдохнуть хоть одну ночь.

***

Тепло печи сморило ее мгновенно, как только голова коснулась жесткой подушки. Сначала вернулся холод. Ледяная соленая вода снова обжигала щиколотки. Она стояла на том самом берегу, под серым, низким небом. Песок под ногами был красным — не от заката, а от крови. Всюду лежали изломанные тела защитников ее дома.

Она узнавала их лица, застывшие в посмертных масках ярости и боли. Вот Валрик, его рука все еще сжимала обломок меча; Гримар, прислонившийся к валуну, словно просто прилег отдохнуть; Аден, чьи глаза смотрели в пустое небо. А немного поодаль, у самой кромки прибоя, она увидела Дмитрия. Того самого, кто вывел ее из города, дав шанс на жизнь. Он лежал неподвижно, и набегающие волны лениво перебирали полы его плаща, словно пытаясь утащить в морскую пучину.

— Святослав! — позвала она, но голос потонул в реве прибоя.

Он стоял спиной к ней, у самой кромки воды, отбиваясь от наседающей тьмы. Наемники. Их лица были скрыты за маской, но Диана знала эти пустые, жестокие глаза. Меч Святослава вспыхивал, как последняя искра надежды, но их было слишком много. Они накатывали волнами, погребая его под собой. Он обернулся на мгновение — его лицо было белым, как мел, а на губах застыл немой крик: «Беги!»

Картина резко сменилась, словно кто-то перевернул страницу страшной книги.

Теперь она была не на берегу, а в руинах. Она узнала это место — величественный храм Люминора в столице, где она когда-то молилась. Но теперь высокий купол был расколот, через дыры виднелось черное беззвездное небо. Мраморные статуи светлых богов лежали на полу, разбитые в крошево. Алтарь был осквернен. В центре храма, там, где веками горел священный огонь, теперь клубилась вязкая, живая тьма.

Богиня тьмы парила под разбитыми сводами, ее волосы, подобные ночному дыму, застилали небо, скрывая звезды. Стены храма стонали и трещали, священники лежали неподвижно на оскверненном полу, а кровь на белом мраморе в призрачном свете казалась черной смолой.

Из тени вышел Совикус с посохом в руке, навершие которого пульсировало багровым огнем Моргаса — жадным, первобытным хаосом. Советник смотрел на нее своими пустыми, холодными глазами, в которых больше не осталось ничего человеческого.

— Ты не убежишь от меня, Диана, — его голос гремел под сводами, отражаясь от руин. — Ты — ключ. Ты — моя.

Он медленно поднял руку, указывая на нее костлявым пальцем, и пол под ногами Дианы начал рассыпаться в прах. Но это был уже не храм. Твердый мрамор внезапно стал зыбким и холодным, превращаясь в зыбучие пески. Диана вскрикнула, чувствуя, как невидимая хватка неумолимо тянет ее вниз. Песок забивался в одежду, сковывал движения, засасывая все глубже. Она судорожно хватала воздух, пытаясь вырваться из этой удушающей ловушки, но тьма под ногами была ненасытной. Когда пески сомкнулись над ее головой, лишая кислорода, пространство вокруг внезапно лопнуло.

В следующее мгновение она появилась в другом месте.

Это был старый двор, залитый предрассветными серыми сумерками. В центре зиял колодец, из которого веяло могильной стужей. У самого края, на скользких камнях, стоял ее отец. Король Всеволод выглядел изможденным, его доспехи были разбиты, а на груди чернело пятно от вражеского удара.

— Папа! — закричала Диана, бросаясь к нему через двор.

Но в этот момент какая-то невидимая сила — густая тень — толкнула его в спину. Всеволод покачнулся и начал медленно падать в черную бездну. Диана бежала так быстро, что легкие обжигало огнем. Она прыгнула вперед, распластавшись на мокрых камнях, пытаясь ухватить его за руку, за край плаща, за что угодно… Ее пальцы коснулись грубой ткани, она почти вцепилась в нее, но плащ выскользнул из онемевших ладоней.

Отец падал молча, не издав ни звука, глядя ей прямо в глаза с бесконечной печалью. Диана перегнулась через край, протягивая руку в непроглядную пустоту колодца, но видела лишь, как его фигура растворяется во мгле. Глухой, далекий всплеск в глубине отозвался в ее сердце как смертный приговор.

Отец скрылся во тьме, и в ту же секунду край колодца осыпался, и Диана, не удержавшись, рухнула вслед за ним в ледяную пустоту. Вода сомкнулась над головой, тяжелая и черная, как смола. Диана отчаянно била руками, пытаясь выплыть, но что-то тянуло ее на дно.

Сквозь толщу воды она видела призрачные, искаженные огнем фигуры на берегу. Оставшиеся в живых наемники бродили у кромки, их глаза горели багровым светом Моргаса. Они искали ее. Они знали, что она здесь, в этой бездне, и выжидали.

Диана рванулась вверх, захлебываясь собственным криком, который застрял комом в горле. Легкие горели от нехватки воздуха, сознание начало гаснуть. Девушка перестала сопротивляться и стала медленно погружаться во тьму, глядя, как огромные багровые глаза наверху превращаются в крошечные искры.

И вдруг, когда надежда почти исчезла, сквозь черную воду пробился яркий, чистый луч. Кто-то, чье лицо было скрыто ослепительным сиянием, протянул ей руку. Твердые пальцы коснулись ее ладони, крепко сжали ее и рванули вверх, прочь из ледяного плена колодца...

Диана резко дернулась и открыла глаза.

Она сидела на постели, тяжело и часто дыша, ее рука была вытянута вперед, словно она все еще пыталась за кого-то ухватиться. В комнате было светло — серое утро прокралось в дом через щели ставней. Сердце колотилось в груди, но ощущение чужой ладони на своей коже было настолько реальным, что Диана невольно посмотрела на свои пальцы.

— Это был всего лишь сон… — прошептала она, пытаясь унять дрожь в теле.

Но в глубине души она знала: это был не просто кошмар. Кто-то или что-то присматривало за ней, даже когда боги тьмы пытались ее уничтожить.

Рядом послышался тихий шорох. Марта уже хлопотала у очага, стараясь не шуметь. Запах свежего хлеба и сушеной мяты медленно вытеснял из памяти запах могильной стужи и зыбучих песков. Диана попыталась встать, но ноги все еще были ватными, а перед глазами плыли образы погибших защитников: Валрика, Гримара, Адена, Дмитрия… И Святослава, яростно сражавшегося на берегу реки.

— Доброе утро, — голос Дианы все еще слегка сипел. — Мне пора собираться. Дорога не ждет, а мне нужно успеть до следующего поселения до заката.

Диана потянула на себя сапоги, ее пальцы судорожно вцепились в кожаные голенища. Она старалась не смотреть Марте в глаза, чтобы та не увидела в них остатки ночного ужаса.

— Не торопись, дочка, — мягко проговорила Марта, заметив движение гостьи.
— Рудольф ушел в море еще до рассвета. Как только ветер стих и небо прояснилось, он сразу вывел лодку. Сказал, после шторма рыба будет дурная, надо сети проверять, пока солнце не взошло. Он вернется только к вечеру.

— Я не могу задерживаться, Марта, — Диана старалась придать голосу твердость, маскируя тревогу. — Мои исследования… время уходит. Каждая задержка отдаляет меня от истины, которую я ищу.

Марта подошла ближе и решительно преградила путь к выходу, положив теплую ладонь ей на плечо.

— Истина твоя никуда не убежит за пару часов, а вот ты с коня свалишься. Посмотри на себя — бледная, как привидение. По небу видно — к полудню со стороны островов густой туман придет, окутает берег так, что вытянутой руки не увидишь. Рудольф-то дорогу домой по памяти найдет, а ты в лесу заплутаешь или со скалы сорвешься. Останься еще на день. Пережди.

Диана замерла. Марта права: выезжать в таком состоянии — значит погубить и себя, и Ворона. Но инстинкт кричал внутри, требуя бежать как можно дальше.

— Один день… — тихо повторила Диана, глядя на кружку горячего отвара, которую Марта уже подвинула к ней. — Хорошо. Наверное, мне действительно нужно немного прийти в себя.

Она медленно опустилась обратно на скамью, обхватывая теплую кружку ладонями. Искушение побыть в этой тишине и безопасности было слишком велико.

— Вот и славно, — улыбнулась Марта. — Ешь хлеб, он еще теплый. Сегодня в деревне будет тихо. Никто тебя не потревожит.

Диана кивнула, но ее взгляд невольно метнулся к двери. Она осталась. Но рука, сжимавшая кружку, все еще подрагивала, а в ушах на мгновение снова возник шепот из сна: «Ты — моя».

Солдаты вскочили — их мечи звякнули о ножны.

Всеволод шагнул вперед. Сапоги оставили глубокие следы в земле. Голос был низким, как рокот грома:

— Говори, что видел.

— Речной Оплот… мой король… Хротгар… он… они резали всех. Мужчин зарубили, детей насадили на копья, женщин жгли живьем… Дома в огне, кровь текла рекой… Мост у перевала… сожжен… Дым все еще стоит… Я бежал… один… Остальные… мертвы…

Гонец поднял голову. Лицо было бледным, как мел; глаза полны ужаса, грызущего его изнутри. Голос срывался, слова запинались.

— В шатер! Все военачальники — сейчас!

Слова гонца ударили Всеволода, как молот. Кулаки сжались. Лагерь взорвался хаосом. Солдаты кричали, их голоса сливались в рев:

— Хротгар проклят!

— Кровь за кровь!

В лагере повис запах страха, едкий и тяжелый, как дым от горящих домов Речного Оплота.

В шатре Всеволод стоял неподвижно. Грудь вздымалась; дыхание было хриплым, как у раненого зверя. В голове звучали слова гонца: «Детей насадили на копья…» Он видел Диану — ее голубые глаза, темные волосы, ее крик. Она могла быть там. Рука сжала рукоять меча; пальцы побелели. Он рявкнул — голос разнесся по шатру:

— Кровь за кровь! Хротгар умрет! Мы идем сейчас, раздавим его, как крысу!

— Мой шпион вернулся с перевала. Он видел ее, мой король. Диана в цепях у Хротгара, в его лагере. Они держат ее там… живую. Но… — Совикус помедлил, и в этой паузе сгустилась тьма, — Хротгар каждый вечер отдает ее на развлечения воинам.

Советник вытянул руку. На ладони лежало маленькое зеркальце — тонкое, с гравировкой в виде лунных лучей. Всеволод вздрогнул. Он узнал эту вещь: зеркальце, которое ей когда‑то подарил купец Сальвио. Диана не расставалась с ним — носила на шнурке у сердца.

Всеволод повернулся. Его глаза встретились со взглядом советника. В груди что‑то треснуло, словно лопнула стальная жила. Лицо короля исказилось — ужас, ярость, отцовская боль смешались в одной гримасе.

«Диана…»

Его маленькая Дина. Его невинная девочка с глазами, как озера под солнцем. Она не заслужила такой судьбы. Не должна была знать, что значит цепями звенеть в чужом лагере, что значит чувствовать на себе чужие взгляды, полные похоти и злобы.

— Это… это ее зеркальце? — голос Всеволода звучал глухо, будто из‑под земли.

— Да, мой король. Шпион сумел выкрасть его. Оно было при ней, когда ее вели в шатер Хротгара.

Всеволод сжал зеркальце в кулаке. Металл впился в кожу, но он не чувствовал боли. Перед глазами — картина: Диана в цепях, ее волосы, когда‑то блестящие, теперь спутаны и грязны; ее руки, тонкие и нежные, скованы железом.

— Он… он трогал ее? — прошептал Всеволод, и в этом шепоте была такая злоба, что даже Совикус отвел взгляд.

— Я не знаю всех подробностей, государь. Но то, что я узнал… достаточно, чтобы понять: она в аду.

В шатре повисла тишина. Только треск огня да отдаленный гул лагеря пробивались сквозь пелену ярости, окутавшую короля.

Он заговорил тихо, но каждое слово падало, как камень в глубокий колодец:

— Если Хротгар коснулся ее, я сожгу его королевство до последнего камня! Мы идем к перевалу — сейчас! Собирайте армию, все до единого! Я вырву ее из его лап, даже если мне придется пройти через ад!

Ложь была тонкой, как паутина, но острой, как кинжал. Совикус знал: Диана ускользнула. Ее ищут наемники, прочесывают леса и тропы, но пока — тщетно. Однако эта ложь была необходима. Она должна была подтолкнуть Всеволода к перевалу, где уже все готово, где в тени ждут темные боги, готовые принять жертву.

— Это безумие, Ваше Величество! — Торвальд шагнул вперед, его лицо потемнело от тревоги. — Мы бросаем Вальдхейм! Оставить стены без защиты сейчас — значит, потерять все! Вспомните о Гарольде! Он идет к нам, за ним двадцать тысяч мечей! Нам нужно лишь дождаться подкрепления — и мы сотрем Хротгара в порошок без лишнего риска. Подождите Гарольда, мой король!

Всеволод медленно повернул голову к Торвальду. Его глаза, налитые кровью, казались глазами безумца.

— Ждать? — прошипел он. — Ты предлагаешь мне ждать, пока армия Гарольда будет топтать дороги, в то время как Хротгар рвет на части мою дочь? Каждая минута его дыхания — это оскорбление для моего рода!

— Но государь, двадцать тысяч воинов… — попытался вставить Торвальд.

— Мне плевать, если за ним идет хоть все воинство небесное! — рявкнул Всеволод, ударив кулаком по столу. — Диана страдает сейчас! Я не дам Хротгару лишнего часа. Мы выступим немедленно.

— А я говорил — надо было уходить морем! — Рагнар недовольно фыркнул, поправляя тяжелую косу. — В лесах мы растеряем половину людей еще до боя, подкрепление нас там не найдет.

— Это ловушка, мой король, — голос Эльсвира Черноворона прозвучал холодно и сухо, разрезая шум в шатре. Он не сводил подозрительного взгляда с советника. — Совикус, откуда такая точность в вестях? Ты знаешь больше, чем говоришь. Это пахнет засадой. А Гарольд… если мы уйдем сейчас, мы разминемся с его силами и останемся одни.

Совикус медленно повернул голову к Эльсвиру. В глубине его посоха багровый камень пульсировал как живое злое око.

— Мой шпион видел ее своими глазами, Черноворон. Сомневайся в моих словах, если хочешь, но помни: пока ты считаешь полки Гарольда, Хротгар забавляется с дочерью твоего короля. Время уходит. Ей не нужны двадцать тысяч воинов через неделю. Ей нужен отец сейчас.

Всеволод больше не слышал их споров. Разум пылал. В памяти всплыл образ Роберта — старого кузнеца, чьи мозолистые руки выковали кинжал для Дианы. Он вспомнил, как смех дочери звенел в кузнице, когда старик учил ее правильно сжимать рукоять. «Ты бы нашел ее, старик… ты бы не ждал подмоги», — пронеслось в мыслях. Тоска сдавила грудь раскаленными тисками, но гнев оказался сильнее, выжигая все сомнения.

Король повернулся к военачальникам. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита. Голос стал твердым:

— Довольно! Я сказал — мы идем!

Торвальд открыл рот, желая напомнить о стратегическом преимуществе, которое дает армия Гарольда, но Всеволод рявкнул так, что пламя свечей в шатре испуганно дрогнуло:

— К оружию! Пусть каждый меч встанет в строй! Кто не пойдет со мной — предатель! Кто замешкается — трус! Я хочу видеть Эрденвальд в огне, и я хочу этого завтра!

Всеволод обвел присутствующих властным взглядом, заставив замолчать даже Рагнара.

— Бранн, ты идешь в авангарде. Возьми тысячу мечей. Мы выступим на рассвете.

Король перевел взгляд на своих верных телохранителей. Ярослав стоял у входа в шатер, бледный как полотно. Раны, полученные при побеге из Моргенхейма, еще не затянулись, а изнуряющий кашель то и дело сотрясал его худое тело.

— Ярослав, ты остаешься, — голос Всеволода смягчился лишь на мгновение. — Тебе нужно восстановить силы. Ты сослужишь мне службу, когда я вернусь с Дианой.

Воин хотел было возразить, но новый приступ кашля заставил его бессильно опереться на древко копья. Валрик и Гримар, стоявшие рядом, молча поддержали товарища.

— Валрик, Гримар! — рявкнул король. — Вам я доверяю самое ценное. Вы и тысяча лучших воинов остаетесь здесь. Защита Вальдхейма теперь на ваших плечах. Если Хротгар решит ударить в спину, пока мы будем у перевала, вы должны удержать стены любой ценой.

Гримар коротко кивнул, поправив тяжелый топор на плече, а Валрик прижал кулак к груди в знак верности. Затем из тени шатра вышел Торвин. Пожилой картограф и мудрец, чей лоб был изрезан морщинами, как старая пергаментная карта, медленно поправил свои одежды. Несмотря на возраст, его разум оставался острым, а советы — неоценимыми.

— Торвин, — Всеволод положил руку на плечо старика. — Ты остаешься за старшего в замке. Твой опыт и мудрость будут направлять Валрика и Гримара. Следи за порядком, пока меня нет. Вальдхейм — наш последний оплот, и я доверяю его тебе.

Торвин склонил седую голову, его голос прозвучал негромко, но уверенно:

— Я сберегу то, что осталось от нашего дома, мой король. Да хранят тебя боги на перевале.

Наконец, Всеволод обратился к хранительнице казны Эверине. Из‑под складок своего плаща он достал тяжелый свиток, скрепленный сургучной печатью, и снял с пальца массивный королевский перстень.

— Эверина, — произнес он с пугающей серьезностью. — У тебя самая важная миссия. Ты немедленно отправишься в Миллерию. Бери пятьдесят всадников и скачи во весь опор к королеве Миранде, матери моей покойной жены. Отдашь ей этот свиток и мой перстень. — Он протянул ей вещи, и когда Эверина коснулась их, Всеволод крепко сжал ее ладонь. — Слушай меня внимательно: свиток должен быть передан королеве лично в руки. Я строго‑настрого запрещаю вскрывать его по пути. Если я узнаю, что печать нарушена — милости не жди. Миранда должна узнать правду первой.

Эверина низко поклонилась, пряча свиток и перстень в складках дорожного плаща. В ее глазах отразился лишь холодный блеск королевской воли.

— Да будет так, мой король, — тихо ответила она.

Шатер опустел. Валрик и Гримар вывели Ярослава наружу, Торвин погрузился в изучение планов обороны, а Совикус, затаившийся в углу, проводил Эверину взглядом. В его глазах блеснул опасный огонек — таинственное послание в Миллерию явно не входило в его расчеты.

Гомон стихал за стенами, лишь Совикус остался внутри. Пальцы сжали посох, холодная улыбка мелькнула под капюшоном — словно тень ножа в полумраке. Он слышал, как снаружи Эверина седлает коня, и как Торвин отдает первые распоряжения. Но для колдуна это были лишь затухающие искры старого мира.

Всеволод вышел наружу. Взгляд упал на лагерь: солдаты в спешке бросали припасы в телеги, женщины плакали, прижимая к себе детей. Те смотрели из‑за шатров — лица их были бледны, как у призраков. Но король не видел их страха. Его глаза горели перевалом, где, как он верил, ждал Хротгар.

К утру армия Всеволода двинулась в путь. Багряный плащ короля трепетал на ветру как знамя грядущей войны. Сапоги мерно стучали по подмерзшей земле, меч звякнул о ножны, когда Всеволод поправил его на поясе. Солдаты шли за ним плотной стеной. Кольчуги тускло блестели в предрассветном свете, лица воинов были мрачны, но шаги — тверды.

Лагерь Вальдхейма остался позади. Под защитой Торвина и тысячи верных клинков он все же казался покинутым. Дым от кузниц смешивался с липким туманом, женщины шептали молитвы, больше похожие на стенания о конце света, и их голоса тонули в свисте ветра.

Совикус шел позади всех. Черная мантия сливалась с дорожной пылью и тенями, посох пульсировал багровым светом в такт его шагам. Холодная улыбка, скрытая под капюшоном, кривила губы. Он знал правду: Хротгар не держит Диану в цепях. Но этот поход уже не остановить. Перевал станет могилой Всеволода — ловушкой, которую темные боги сплели специально для короля.

Когда армия растянулась по дороге, а лагерь Вальдхейма окончательно скрылся за пеленой тумана, Совикус свернул с тропы в густые заросли, где реальность казалась зыбкой и тяжелой. Он замер и поднял свой посох — дар, выкованный из хаоса. Багровый камень на его вершине вспыхнул, откликаясь на зов.

Пространство между деревьями дрогнуло, и из самой пустоты соткался Моргас. Его присутствие заставило туман опуститься к земле, а лесные звуки — мгновенно стихнуть. Вороненая сталь его доспехов поглощала свет, а взгляд, лишенный всего человеческого, прошивал Совикуса насквозь.

— Ты потревожил меня, — голос Моргаса прозвучал с необозримой мощью.

Совикус склонил голову, признавая величие собеседника:

— Господин, Всеволод ослеплен и идет к смерти, как мы и планировали. Но он оказался хитрее, чем я думал. Он отправил свою хранительницу казны, Эверину, в Миллерию. У нее его перстень и тайное послание для королевы Миранды. Если Миллерия двинет свои войска на помощь Вальдхейму, наш план окажется под угрозой. Эверина скачет к Старой развилке с полусотней всадников. Они не должны пересечь границу. Я прошу тебя… пресеки эту нить. Пусть их кровь напитает землю прежде, чем они увидят стены Миллерии. Свиток и перстень не должны попасть в руки Миранды.

Моргас медленно повернул голову в сторону дороги, на которой еще не осела пыль от копыт отряда Эверины.

— Мелкие людишки и их ничтожные союзы, — произнес он, и в его словах послышался отзвук бездны. — Миллерия не узнает о судьбе Всеволода. Я лично прослежу, чтобы их путь закончился не успев начаться.

Фигура Моргаса начала расплываться, сливаясь с ночным лесом.

— Иди, Совикус. Твоя задача — привести короля к месту жертвы. О гонце забудь. Она уже мертва, просто еще не знает об этом.

Моргас исчез, оставив после себя лишь тяжелый запах серы. Совикус выпрямился, и довольная улыбка снова исказила его лицо. Теперь последняя преграда будет устранена самим богом хаоса.

Советник вернулся на дорогу и неспешным шагом последовал за уходящим войском, сжимая посох, который этой ночью светился особенно ярко.

***

Через час после битвы лес у реки погрузился в мертвую тишину. Лишь журчание воды над камнями нарушало ее, да редкий крик совы резал воздух, как отголосок ушедшего хаоса. Андрей ехал по тропе, едва держась в седле от изнеможения. Его серый жеребец фыркал, пар густыми облаками вырывался из ноздрей, а копыта скользили по мокрой траве.

Ряса священника, посеревшая от дорожной пыли, цеплялась за низкие ветки. Символ Люминора на его шее пульсировал едва заметным золотым светом, как единственный маяк в этой беспросветной мгле. Андрей шел по следу наемников: он заметил их силуэты на опушке леса еще на закате и, ведомый дурным предчувствием, решил не упускать их из виду.

Вскоре священник натянул поводья: лес расступился, открывая поляну у реки — место, где сама земля кричала о смерти.

— Святой Люминор… — выдохнул он, медленно осеняя себя знаком веры. — Сжалься над их душами.

Кровь блестела на траве темными пятнами в холодном лунном свете. Андрей спешился, его сапоги утонули в перемешанной с землей траве. Он сделал шаг вперед, и дыхание перехватило. Раны на телах были страшными, нанесенными рукой мастера, который не ведал сомнений.

Первым он увидел кривоносого. Громила лежал на спине, его живот был вспорот одним точным, глубоким движением — Святослав распорол его, когда тот пытался ударить сверху. Остекленевшие глаза бандита бессмысленно пялились в пустоту неба.

Чуть поодаль лежал толстяк. Его грудная клетка была буквально разворочена мощным ударом — тем самым, которым воин встретил его рывок. Кровь пропитала его одежду, превратив тело в обмякший, тяжелый тюк.

Рядом, уткнувшись лицом в грязь, застыл быкообразный. Его горло было перерублено почти до позвонков; тяжелый топор, который он так уверенно сжимал, теперь валялся в луже крови, ставшей для него последним ложем.

Четвертый — огромный мужчина — лежал ближе всех к деревьям. Его грудь пересекала рваная рана от меча, нанесенная на развороте. Лицо мужчины застыло в гримасе удивления и боли, будто он до конца не верил, что смерть придет так быстро.

Андрей, преодолевая дрожь, двинулся к кромке воды. Его взгляд скользнул по прибрежным камням, и он замер, увидев еще одного. Положение тела воина показалось ему странным. Тот не лежал в позе человека, сраженного в пылу боя и рухнувшего там, где его настигла сталь. Воина аккуратно перенесли на чистое место, подальше от растерзанных тел наемников, уложили на спину у самой кромки воды, расправив плечи, будто давая напоследок надышаться речной прохладой. Но самым поразительным было другое: его пальцы не были растопырены в предсмертной судороге — они крепко сжимали рукоять меча, лежавшего на груди.

Кто-то намеренно вложил оружие в его руку. Кто-то хотел, чтобы этот человек встретил вечность как подобает герою.

Священник судорожно сжал золотой символ на груди. Он сделал еще шаг, и галька хрустнула под его сапогом. Андрей опустился на колени рядом с неподвижным телом, всматриваясь в бледное, иссеченное шрамами лицо воина. Речные волны лениво лизали подошвы его сапог, а холодный ветер шевелил пряди волос.

— Кто ты, воин? — голос Андрея, слабый и надтреснутый, сорвался на шепот. — Кто проявил к тебе милосердие в этом проклятом лесу? Жив ли ты еще под сенью Света?

Священник протянул дрожащую руку к шее воина, надеясь нащупать хотя бы слабый толчок жизни, в то время как символ Люминора на его груди вспыхнул чуть ярче, откликаясь на близость чьей-то угасающей души. Андрей опустился на колени, не обращая внимания на холодную воду, пропитавшую полы его рясы, и прижал пальцы к шее воина, замирая в ожидании. Пульс был нитевидным, едва ощутимым, словно жизнь внутри этого могучего тела готова была оборваться в любую секунду.

Тяжело дыша, священник начал осмотр. Каждая новая рана заставляла его сердце сжиматься. На плече воина зияла рваная рана от кинжала — удар был такой силы, что лезвие смяло металл, и теперь сквозь разорванную плоть проглядывали искореженные, окровавленные звенья доспеха.

На боку виднелась глубокая борозда от меча. Кровь из нее выплескивалась неровными толчками; алые струи стекали по телу, смешивались с речной водой и растекались по поверхности зловещим багрянцем.

Но страшнее всего была рана в груди. Оперение стрелы торчало прямо из плоти, и ее древко заметно дрожало при каждом судорожном, хриплом вдохе воина. Была и четвертая рана — в бедре. Там, пробив прочную кольчугу и ткань, плотно засела вторая стрела, а из‑под древка сочилась темная кровь, быстро пропитывая штанину тяжелым пятном. Нога воина была неестественно подвернута — стало ясно, что после этого удара он упал и уже не смог подняться.

Андрей смотрел на этот изувеченный металл и плоть, не понимая, какая сила все еще удерживает дух в этом человеке. Он судорожно выдохнул, стараясь унять дрожь в руках.

— Крепись, воин... — прошептал он, потянувшись к своей сумке с бинтами и мазями. — Свет не оставит тебя, пока я здесь.

Из груди Святослава вырвался хриплый, едва различимый шепот, пропитанный предсмертной мукой:

— Диана… спаси ее… она совсем одна…

Андрей от неожиданности вздрогнул. Он узнал этот голос — воин, который был защитой девушки. В душе священника начался настоящий ад: броситься вслед за Дианой или спасти того, кто отдал за нее жизнь? Выбор был мучителен, но долг целителя победил.

Пальцы священника нащупали край стрелы в груди воина — самой опасной раны. В голове крутились обрывки знаний, но времени не оставалось. Андрей сжал в ладони нож — клинок тускло блеснул в лунном свете. Руки дрожали толи от волнения, толи от холода но он заставил себя действовать четко.

— Потерпи, — прошептал он, склоняясь ближе. — Сейчас будет больно.

Первым делом он обрезал оперение обеих стрел — и той, в груди, и той, засевшей в бедре. Аккуратно, лезвием почти вплотную к ранам. Перья осыпались на землю, как мертвые листья. Древки остались торчать, но теперь они не мешали.

Затем Андрей разорвал свой плащ. Он приложил широкие полосы ткани к ране на груди, стараясь не сдвинуть древко ни на миллиметр. Каждое движение было выверено: чуть сильнее надавишь — кровь хлынет. Закончив с грудью, он тут же переместился к ране на ноге. Там, где стрела пробила бедро, кровь пропитала штанину черным пятном. Андрей плотно обложил стрелу тканью, фиксируя ее в кости и мышцах.

Когда ткань легла на обе раны, он начал окончательную фиксацию. Полоски материи обвивали древки, прижимали их к телу, не давая шевелиться. Андрей работал молча, лишь губы шептали молитву.

— Держись, — повторил он, затягивая последний узел на бедре воина. — Я не дам тебе уйти.

Кровь все еще проступала сквозь повязки, но уже не струилась потоком. Андрей проверил фиксацию: и стрела в груди, и стрела в ноге сидели неподвижно. Ткань держалась крепко.

Он поднял взгляд на лицо воина. Святослав лежал с закрытыми глазами, дыхание было поверхностным. На губах застыла темная капля крови, а на лбу — бисер холодного пота.

Андрей на мгновение сжал символ Люминора. Свет амулета освятил местность в его окровавленных пальцах. Осторожно, почти благоговейно, он подложил под раненого свернутый плащ, превращая его в импровизированные носилки. Каждое движение было рассчитано — ни рывка, ни резкого наклона, чтобы стрелы не вошли глубже. Святослав даже не вскрикнул: то ли потерял сознание, то ли собрал всю волю.

Осторожно опустив Святослава на подстилку из плаща, Андрей выпрямился. Лунный свет серебрил кровавые разводы на его руках, но времени на отдых не было. Впереди — десятки верст до ближайшего селения, а за спиной — только ночь, лес и остывающие тела павших.

Он двинулся к первому трупу — кривоносому. Пальцы нащупали пояс, ремни, пустые кожаные подсумки. Ничего ценного. Перешел ко второму — толстяку. Тот был одет в поношенную кожаную безрукавку, под которой в потайном кармане нашлась скрученная пеньковая веревка, еще крепкая, хоть и пропитанная кровью. Андрей аккуратно высвободил ее и проверил на разрыв — выдержит.

Третий труп — быкообразный. У его пояса нашелся моток бечевки и тяжелый охотничий нож. Андрей взял и то, и другое. Взгляд скользнул дальше, к молодому наемнику, который лежал в добротной кольчуге. Андрей срезал кожаную перевязь и нашел еще один прочный шнур, который крепил ножны к бедру.

Он работал быстро, но внимательно: собирал все, что могло пригодиться — ремни, куски кожи, шнуры. В голове складывался чертеж волокуш: две длинные жерди, поперечины и надежное ложе.

Отойдя к опушке, Андрей принялся за дело. Нож легко входил в податливую древесину молодых берез. Он срубил две длинные, гибкие жерди и две поперечины покрепче, зачистил сучья и выровнял концы. Используя найденные веревки и бечевку, он начал связывать каркас. Пальцы, еще дрожавшие от напряжения, теперь двигались с холодной точностью — страх за жизнь воина и за судьбу Дианы придавал ему сил.

Когда основа была готова, он использовал остатки ткани и кожаные ремни наемников, чтобы сплести подобие сетки между жердями. Получились прочные волокуши — концы длинных шестов будут волочиться по земле, смягчая толчки, а передняя часть закрепится на седле.

Андрей вернулся к Святославу. Тот по‑прежнему не шевелился, но грудь вздымалась — медленно, неровно, но уверенно.

— Сейчас, — тихо сказал Андрей, будто воин мог его слышать. — Сейчас мы выберемся отсюда.

Осторожно, стараясь не потревожить зафиксированные стрелы в груди и бедре, он перекатил Святослава на волокуши. Затем обвязал раненого ремнями — не туго, чтобы не сдавливать дыхание, но надежно, чтобы при движении тот не соскользнул на камни. Проверил повязки, еще раз убедился, что древки стрел сидят неподвижно.

Серый жеребец стоял неподалеку, настороженно поводя ушами. Андрей подвел его ближе. Используя свой пояс и найденную у наемника перевязь, он соорудил систему креплений к седлу. Жерди легли по бокам от крупа лошади.

— Готово, — выдохнул он, проверяя последнюю петлю.

Носилки держались крепко, не болтались, не перекашивались. Жеребец фыркнул, будто одобряя. Андрей снова склонился над Святославом, коснулся его запястья — пульс был слабым, но ровным.

— Мы идем, — прошептал он. — Держись.

Подняв поводья, он бросил последний взгляд на место битвы: окровавленная трава, темные силуэты мертвых, лунный свет, играющий на металле брошенных мечей. Все это осталось позади — теперь дорога вела только вперед.

— К северу, — сказал Андрей вслух, направляя жеребца. — К морю. К жизни.

Диана вскинула голову. Рагнар, обладавший чутьем старого волка, первым понял, что шум в малиннике был ловушкой. Он выскочил из подлеска как раз в тот момент, когда Святослав запрыгивал в седло. Их взгляды встретились на мгновение — холодная сталь наемника против яростного торжества преследователя.

— Вон они! Хватай девку! — заорал кривоносый, вываливаясь из кустов следом за вожаком. Увидев Диану у самой луки седла, громилы мгновенно забыли о преследовании «лесного духа». Жажда золота и мести за позор в таверне перевесила все.

Святослав рванул поводья, подхватывая Диану и помогая ей вскочить на Ворона.

— Скачи во весь опор! Не оглядывайся! — крикнул он, ударяя мерина пятками в бока.

Копыта взрыли дерн. Они неслись вдоль кромки воды, надеясь оторваться, но наемники уже добежали до своих коней, оставленных выше по склону. Погоня началась.

Река лежала перед ними, словно расплавленное золото в закатных лучах. Но красота мгновения оборвалась: у изгиба реки, где вода змеилась между камней, погоня начала прижимать их к обрыву.

Четверо наемников — Рагнар, высокий и нескладный, Кейра с арбалетом наготове, Бьорн с топором за поясом и седоволосый Сигрид — теперь гнали лошадей уверенно, их плащи хлопали на ветру, а оружие поблескивало в угасающем свете. За ними, едва поспевая, неслись трое из таверны: кривоносый, толстяк и быкообразный. Их лица все еще хранили следы недавней драки — багровые синяки и распухшие губы, а в глазах, полных ненависти, горела жажда расправы.

Рагнар пригнулся к луке седла, сокращая расстояние. Его голос, усиленный эхом от водной глади, полетел над берегом, и в нем не было ярости — только холодный расчет:

— Она наша, мужик! — закричал он вслед Святославу. — Совикус приказал доставить только ее, а ты можешь уйти!

В глазах Дианы отразился ужас от одного только имени советника. Она не стала ждать продолжения — имя человека, погубившего ее дом, подействовало лучше любой шпоры. Сердце заколотилось барабанной дробью, в ушах зашумело. Она изо всех сил пришпорила Ворона.

— Быстрей! — рявкнул Святослав, и его голос, хриплый, как скрежет гравия под сапогами, разорвал напряженную тишину.

Конь Дианы рванул с места, копыта гулко ударили по каменистой земле, выбивая искры. Серый скакун Святослава пристроился рядом, прикрывая девушку своим крупом. Ветер свистел в ушах, ледяные брызги из-под копыт летели в лицо, а крики преследователей постепенно тонули в общем шуме погони.

Где‑то сзади раздался сухой щелчок тетивы. Стрела просвистела в дюйме от плеча Святослава — Кейра не промахнулась лишь наполовину: оперенный наконечник с глухим стуком вонзился в ствол дерева, мимо которого они пролетали.

— К лесу! — скомандовал Святослав, указывая на густую чащу впереди, где тропа резко уходила вверх. — Там мы можем затеряться!

Но Рагнар, видя, что добыча ускользает, подал знак своим. Наемники разделились: Бьорн и Сигрид начали обходить их по высокой дуге, пытаясь отрезать путь к лесу, пока Кейра хладнокровно перезаряжала свой арбалет прямо на скаку.

***

Андрей, укрывшись на вершине заросшего мшистого валуна, видел все как на ладони. Его план с отвлечением сработал лишь наполовину: двое наемников на тяжелых жеребцах резко взяли вправо, намереваясь прижать беглецов к обрыву — еще до того, как копыта коснутся лесной подстилки.

В руках у Андрея не было ни меча, ни лука — только старый дорожный посох и деревянный диск с вырезанным символом солнца, висевший на груди. Он следил, как сокращается расстояние между наемниками и беглецами. Заметил холодный блеск арбалета в руках Кейры — и понял: сейчас прольется кровь, которая навсегда погасит последнюю надежду Альгарда.

Кейра на скаку уже взяла Святослава на прицел. Ее палец лег на спуск…

И в этот миг Андрей вскинул деревянный символ навстречу угасающему закату. Рухнул на колени прямо в грязь, не думая о рясе. Пальцы впились в диск на груди с такой силой, что дерево едва не треснуло. Это не было чинным богослужением — это была последняя надежда.

— Не ради меня… — голос сорвался на всхлип. — Пресветлый, молю! Не ради рабов твоих, но ради Света, что в ней! Не дай им… не дай им коснуться ее! Люминор, услышь! Помоги! Умоляю!

И Люминор услышал.

Там, где еще секунду назад царили серые сумерки, вспыхнуло нечто невозможное. Последний луч заходящего солнца, коснувшись деревянного диска в руках Андрея, не погас — он взорвался со всей яростью солнца. Серебристо‑белое сияние, полное неземной чистоты, ослепительно ударило в лица наемников.

Кейра вскрикнула, выронив арбалет. Тетива сухо щелкнула, отправив болт в пустоту. Она вцепилась в лицо руками, словно пытаясь содрать невыносимое сияние с глаз. Ее лошадь, обезумев от вспышки, взвилась на дыбы и сбросила всадницу. Бьорн и Сигрид, чьи кони почти настигли Диану, ослепли в ту же секунду. Жеребцы в ужасе захрапели, почуяв мощь, которой не место среди смертных, и шарахнулись в разные стороны. Бьорн с тяжелым хрустом вылетел из седла, исчезнув в камышах.

— Проклятье! Глаза! Мои глаза! — взревел Рагнар, беспомощно размахивая мечом в пустоте.

Святослав, не понимая, что произошло, лишь ощутил мгновенный прилив тепла — словно посреди зимы наступило лето. Он не оборачивался. Чувствовал только, как Ворон под Дианой резко прибавил ходу, будто получив невидимый толчок в спину.

Они влетели в лес. Густая тьма ельника сомкнулась за ними, надежно скрывая в своих недрах. И в то же мгновение серебристое марево погасло, оставив наемников во власти наступающей ночи и собственной слепоты.

Андрей на берегу медленно разжал пальцы. Деревянный диск был горячим, почти обжигающим. Священник повалился лицом в траву. Дыхание вырывалось тяжело, прерывисто — как после долгого бега. Он отдал все, что имел, — всю свою веру до последней капли.

А мир ответил ему тихим теплом, коснувшимся сердца так нежно, будто само небо склонилось к нему в благодарности.


***

Тьма ельника поглотила беглецов мгновенно. После неземного сияния, вспыхнувшего на берегу, лесной сумрак казался почти осязаемым — словно плотная завеса, окутавшая всадников с головой. Святослав не давал коням сбавлять темп, пока пока тяжелый топот копыт и яростные крики Рагнара не растворились в шуме ветра.

Лишь когда Ворон начал спотыкаться от изнеможения, а серый мерин Святослава тяжело захрипел, проводник натянул поводья. Они остановились в глухой низине, окруженной густыми зарослями.

— Они не отступятся, — выдохнул Святослав, стирая пот со лба. — Совикус хочет тебя живой — эти псы будут гнать нас до последнего. Но пока отстали.

Двигаться дальше вслепую по завалам означало погубить лошадей. Спустя пару часов, они достигли нового брода. Река здесь текла медленнее; ее поверхность мерцала в лунном свете, пробивавшемся сквозь рваные облака — словно слабый луч надежды в кромешной тьме.

Ворон фыркал: бока вздымались, из ноздрей вырывался пар. Диана спрыгнула с седла. Тело ломило от усталости.

Святослав спешился. Лицо бледное, кольчуга в грязи. Он бросил взгляд на тропу позади и произнес глухо:

— Я не сдамся и не дам тебя в обиду. Мы доберемся до твоего отца.

Диана кивнула. В ее голубых глазах, словно два осколка льда, отражался лунный свет. Голос звучал твердо, хотя страх ледяными пальцами сжимал грудь:

— Да. Доберемся.

Ночь накрыла лес у реки тяжелым черным покрывалом. Тишину нарушали лишь шорох воды — она струилась медленно, как темная жила, — и потрескивание небольшого костра у брода. Диана сидела у огня. Сапоги утопали в мягкой грязи. Ворон стоял под деревом: черная грива шевелилась на ветру. Серый мерин Святослава замер чуть поодаль, настороженно вскинув голову. Копыта Ворона нервно били землю — словно конь чуял беду в холодном воздухе, улавливал ее в каждом шорохе, в каждом дуновении ветра.

Святослав возился с мечом. Широкие плечи ссутулились. Он точил лезвие о камень, а серые глаза не переставали всматриваться в тьму за пределами светового круга. Они укрылись здесь после стычки у предыдущего брода, надеясь, что лес станет щитом. Но ночь была коварна. Ее тишина напоминала затишье перед бурей — обманчивое, зловещее, наполненное скрытой угрозой.

Треск костра заглушал плеск воды. Пламя бросало тени на суровое лицо Святослава, выхватывая из темноты резкие черты, усталость в уголках глаз, напряженную линию скул. Лес сгущался вокруг, а ночь готовила новую угрозу — крадущуюся в тенях, ждущую своего часа.

— Мы ушли далеко. Они не найдут нас здесь, верно? — Диана подняла взгляд. Голос тихий, но в нем явственно чувствовалась тревога — не только за себя, но и за того, кто теперь шел рядом, разделяя с ней эту опасную дорогу.

Святослав покачал головой. Рука замерла на рукояти меча. Голос звучал хрипло, словно ветер шелестел сухой листвой:

— Мы оторвались, но долго отдыхать не можем, слишком опасно. Они ищут нас.

— Пусть ищут. — Диана невольно коснулась рукояти кинжала, проверяя, легко ли он выходит из ножен. Страх терзал изнутри, заставляя ладони мелко дрожать, но в ее взгляде, направленном в темноту, Святослав увидел холодную, почти отчаянную решимость. Она больше не была той испуганной девушкой, которую он увидел в Кривом Логе.

Святослав кивнул и бросил сухую ветку в костер. Искры взметнулись вверх, словно крохотные падающие звезды.

— Мы идем дальше на рассвете. Здесь…

Его слова оборвал резкий, свистящий звук, разрезавший ночной воздух. Секундой позже раздался глухой тошнотворный удар и захлебывающееся ржание. Тяжелый арбалетный болт, выпущенный из темноты, вошел точно в шею серому мерину. Конь Святослава вскинулся, захрипел, заливая траву темной кровью, и рухнул, подминая под себя кусты.

— Нет! — вскрикнула Диана, вскакивая на ноги.

Не успел Святослав обнажить меч, как тьма вокруг них взорвалась движением. Семь фигур вырвались из теней одновременно, словно ждали этого кровавого сигнала. Их шаги гудели по земле, будто топот стаи, окружившей загнанную добычу. Они появились внезапно, слаженно закрывая все пути к бегству.

Лунный свет, на мгновение пробившийся сквозь рваные облака, выхватил их силуэты — Диана и Святослав оказались в плотном кольце.

Четверо наемников Совикуса во главе с Рагнаром и трое громил из Кривого Лога двигались молча, профессионально. Оружие в их руках поблескивало в слабом свете затухающего костра — словно когти зверя, приготовившегося к финальному прыжку.

— Приятного отдыха, — пророкотал из темноты голос Рагнара. Его глаза, все еще красные и слезящиеся после вспышки на берегу, горели дикой ненавистью. — Теперь побегаем на своих двоих, проводник?

Святослав вскочил. Меч с сухим шелестом покинул ножны. Его голос разорвал тишину:

— К Ворону! Диана, назад!

Диана метнулась к коню. Сердце колотилось, как молот; ноги скользили по вязкой грязи. Она выхватила кинжал — сталь привычно легла в ладонь — но было поздно: тени наемников сомкнулись вокруг них, словно челюсти капкана.

— Отдай ее, мужик, — процедила Кейра. Она не отпускала арбалет, держа его наготове. Черные волосы сливались с ночью, а холодные глаза не отрывались от принцессы. — И уходи. Ты нам не нужен.

— Я не отдам ее! — рявкнул Святослав. Голос прокатился по лесу, как раскат грома. — Убирайтесь, или ляжете здесь все!

Наемники разом загоготали. Рагнар оскалился, выдвигаясь из строя:

— Нас семеро, а ты один. Девчонка нужна живой — Совикус ждет ее в Вальдхейме. А тебя мы скормим рыбам. Взять их! Убейте его!

Кейра нажала на спуск. Болт прошил воздух — но Святослав изогнулся с кошачьей грацией. Меч взлетел, отбивая снаряд: звон металла разорвал ночь, и болт, отрикошетив, вонзился в дерево рядом с Вороном. Конь заржал; копыта били землю, словно барабаны войны.

Бьорн уже был на подходе. Топор взлетел над его головой. Святослав ушел вбок — лезвие рассекло воздух в сантиметре от виска. Ответный выпад: меч скользнул по топорищу. Второй удар Бьорна пришелся по ногам. Святослав отпрыгнул, но топор зацепил край кольчуги. Металл заскрипел, боль обожгла бедро. Воин стиснул зубы, сделал обманный шаг и резким разворотом чиркнул клинком по шее наемника. Бьорн отшатнулся, зажимая рану рукой.

— Святослав, держись! — крикнула Диана.

Сигрид и кривоносый бросились на нее с двух сторон. Сигрид метил мечом в плечо — Диана уклонилась. Тут же кривоносый полоснул ножом прямо перед ее грудью. Девушка отпрыгнула, споткнувшись о корень, и повалилась на спину. Воздух вышибло из легких. Нож противника вонзился в грязь в дюйме от ее головы.

— Придурок! — рявкнул Сигрид, хватая кривоносого за плечо и грубо отшвыривая назад. — Ты чуть не прирезал ее! Она нужна живой, болван, иначе Совикус нам головы открутит!

Кривоносый что‑то злобно пробурчал, вытирая пот со лба, но на мгновение замешкался. Диана, воспользовавшись заминкой, вскочила на ноги, тяжело дыша.

В этот момент толстяк ударил Святослава кулаком в бок. Кольчуга звякнула — воин пошатнулся. Следом быкообразный рубанул топором в спину. Сталь лязгнула о наплечник, оставив глубокую вмятину. Святослав зарычал от боли, развернулся и плечом отбросил громилу.

Он встал плечом к плечу с Дианой, закрывая ее собой. Меч вспыхнул в лунном свете — единственный блик в кольце мрака.

— Дерись, девочка! — выдохнул он.

Кольцо сжималось. Семь теней, семь клинков. Костер почти погас, и лишь редкие искры освещали эту безумную пляску смерти у брода.

Позади раздался хриплый крик Дианы. Кривоносый наседал — его нож мелькал перед ее глазами. Она пыталась парировать, но лезвие врага выбило кинжал из ее пальцев. Девушка упала на спину, и, прежде чем она успела подняться, кривоносый отбросил свой нож и всей массой обрушился на нее.

Его грязные пальцы сомкнулись на горле Дианы, вжимая ее затылок в холодную грязь.

— Помнишь Кривой Лог, сучка? — прохрипел он, брызгая слюной. Лицо перекосилось от ненависти. — Из-за тебя все произошло! Мой дом, моя семья презирает меня! Сдохни…

Диана судорожно ловила ртом воздух. Пальцы беспомощно царапали его запястья. Перед глазами поплыли темные пятна.

Святослав не мог ей помочь. Перед ним снова вырос Бьорн — топор наготове, взгляд холодный и пустой. Воин сжал меч крепче, перенес вес на переднюю ногу. — Все? — выдохнул он сквозь сжатые зубы.

Бьорн не ответил. Он зарычал и вскинул топор для сокрушительного удара. Святослав не стал ждать: шагнул вперед и вложил всю силу в один точный выпад. Меч пронзил грудь наемника под ключицей — там, где кольца кольчуги слабее всего. Бьорн захрипел и рухнул лицом вниз, ломая кусты.

В этот же миг Сигрид, наблюдавший, как кривоносый душит девушку, понял: тот окончательно сошел с ума от ярости.

— Я же сказал: живой! — взревел наемник.

Он сделал два быстрых шага и с размаху вогнал меч в спину кривоносому. Лезвие прошло насквозь. Кривоносый дернулся — хватка на горле Дианы ослабла — и обмяк, навалившись на нее мертвым грузом. Сигрид грубо пнул труп сапогом, сбрасывая его в сторону.

Толстяк и быкообразный, замахнувшиеся на Святослава, на мгновение замерли, ошарашенно глядя, как Сигрид расправился со своим. Эта секунда стала для них роковой.

Святослав, выдернув меч из тела Бьорна, резко развернулся. Он принял удар дубины толстяка вскользь — кольчуга выдержала, но сила толчка выбила воздух из легких. Не давая громиле опомниться, воин рубанул мечом по предплечьям толстяка. Хруст костей, вопль боли — дубина выпала из изувеченных рук. Следующим движением Святослав вогнал клинок точно в грудь толстяка, разрывая легкие.

Быкообразный попытался достать воина топором в спину, но Святослав, словно чувствуя угрозу затылком, ушел перекатом. Поднявшись на одно колено, он резким выпадом подсек быкообразному сухожилие под коленом, а когда тот рухнул в грязь — одним мощным ударом прекратил его крики.

Святослав выпрямился, тяжело дыша. Диана, лежа на земле рядом с трупом кривоносого, судорожно вдыхала воздух, прижимая ладони к багровеющей шее.

Вокруг костра повисла тяжелая тишина. На поле боя остались только лучшие: Рагнар, Кейра и Сигрид. Они медленно перестраивались, лица были мрачными. Громилы из Кривого Лога и Бьорн были мертвы.

Святослав выпрямился, тяжело дыша. Меч в его руке еще дрожал от напряжения; капли крови медленно стекали по клинку, падая в истоптанную грязь. Он обвел взглядом поле боя: тела четырех врагов лежали неподвижно, а поодаль замерли трое оставшихся.

— Было семеро, — его голос прозвучал глухо, но отчетливо. — Стало трое.

Он медленно провел ладонью по лезвию, стирая кровь, затем поднял меч, позволяя лунному свету играть на стали.

— Вы думали, я сломаюсь? — В его глазах вспыхнул холодный огонь. — Вы пришли за девчонкой, а найдете свою смерть.

Рагнар сжал рукоять кинжала, но не двинулся с места. Кейра по-прежнему держала арбалет, однако ее руки, обычно стальные, теперь едва заметно дрожали. Сигрид медленно отступил на шаг, словно пытаясь раствориться в тени вековых деревьев.

Святослав усмехнулся — жестко, без тени веселья.

— Что, нет больше хвастливых речей? — Он сделал шаг вперед, и кольчуга звякнула, подчеркивая каждое движение. — Теперь вы видите, с кем связались?

Он на мгновение отвлекся, повернув голову на Диану — проверить, цела ли она. Этого мига, этой краткой вспышки заботы профессионалам хватило.

— Святослав, сзади! — крикнула Диана. Голос сорвался; в нем смешались ужас и отчаяние.

Святослав рванулся в сторону, но не успел полностью уйти с траектории. Брошенный Рагнаром кинжал вонзился в плечо — острая, рвущая боль пронзила тело, заставляя воина стиснуть зубы. Кровь тут же потекла по рукаву, пропитывая ткань.

Не дав ему опомниться, Рагнар и Сигрид рванулись вперед одновременно. Рагнар держал клинок наготове — глаза горели яростью; Сигрид шел с обнаженным мечом, двигаясь с кошачьей грацией. Святослав отступил на шаг, сжимая рукоять меча крепче. Плечо горело, но он не позволял боли взять верх.

— Думаете, это вас спасет? — процедил он сквозь зубы.

В тот же миг раздался сухой, коварный щелчок — Кейра нажала на спуск арбалета. Святослав уловил движение краем глаза, попытался уклониться, но раненое плечо замедлило его.

Болт впился в бедро. Резкая, жгучая боль пронзила ногу, и колени Святослава подогнулись. Он едва удержался, чтобы не рухнуть, тяжело оперся на свой меч.

Диана увидела сталь, вошедшую в ногу воина, и почувствовала, как сердце сжалось от ужаса. Но страх мгновенно сменился яростью. «Не позволю! — пронеслось в голове. — Не сейчас!»

Схватив кинжал — тот самый, что едва не потеряла в схватке с кривоносым, — она рванулась вперед. Сигрид, уже занесший меч для добивающего удара по Святославу, не ожидал нападения от «добычи».

— Отстань от него! — выкрикнула Диана и налетела на наемника сбоку.

Кинжал со звоном ударился о кольчугу Сигрида. Металл выдержал — лезвие лишь бессильно скользнуло по звеньям, не причинив вреда. Наемник резко развернулся; глаза вспыхнули гневом.

— Глупая девчонка! — рыкнул он.

Сигрид перехватил меч и занес тяжелую руку для ответного удара, который мог стать для Дианы последним. Но прежде чем он успел опустить меч, раздался яростный окрик Рагнара:

— Не смей трогать ее! Она нужна живой!

Сигрид замер. Рука с мечом мелко дрожала от едва сдерживаемого бешенства. Он бросил на Рагнара злой, тяжелый взгляд и прорычал:

— К черту твои приказы, Рагнар! Я только что спас этот «груз» от кривоносого, а она бьет меня кинжалом! Если из‑за твоих игр мы сдохнем здесь под мечом этого безумца, золото нам не понадобится!

Он все же отступил на шаг, не решаясь открыто ослушаться лидера, но челюсти были плотно сжаты. Тем временем схватка между Святославом и Рагнаром вспыхнула с новой силой. Рагнар рванулся вперед — клинок метнулся с быстротой змеи. Святослав, несмотря на раны, развернулся с удивительной ловкостью: его меч взлетел навстречу. Сталь столкнулась со сталью — звон эхом отозвался в лесу, а искры брызнули как падающие звезды.

Рагнар рубанул снова — лезвие распороло кольчугу Святослава на плече. Кровь потекла сильнее, но воин лишь зарычал от ярости. Его меч взлетел в ответ, едва не снеся голову противника. Рагнар в последний миг успел отпрянуть.

Диана, стоя в стороне, сжала кинжал. Она видела, как Святослав слабеет, как красные пятна расплываются по его одежде.

— Я не дам тебя в обиду, — прошептала она, готовясь кинуться на помощь.

Сигрид, ощерившись, снова шагнул к ней. Она попыталась отступить, но наемник успел перехватить ее предплечье, сжав пальцы железной хваткой.

— Попалась, — процедил он, притягивая ее к себе.

В тот же миг раздался сухой щелчок арбалета: Кейра выждала момент.

— Нет! — вырвалось у Святослава.

Болт впился ему в грудь. Новая волна жгучей боли пронзила тело. Он пошатнулся, едва не выронив меч. Кровь быстро начала пропитывать кольчугу и стекать вниз по животу.

— Ну все, воин, — ухмыльнулся Рагнар, медленно приближаясь. — Девчонка у нас. Сейчас закончим с тобой и пойдем к Совикусу за наградой.

Святослав с трудом повернул голову. В десяти шагах Сигрид крепко держал Диану, прижав ее спиной к стволу дерева. Она извивалась, пыталась ударить его ногой, но наемник лишь сильнее сжимал хватку.

«Один шанс», — мелькнуло в сознании Святослава.

Стиснув зубы, он рванул левую руку к правому плечу. Пальцы нащупали окровавленную рукоять кинжала, застрявшего в ране. Резкое движение — лезвие с отвратительным влажным хрустом вышло из плоти. Кровь хлынула на доспех, но он не обратил внимания. Тяжело дыша, Святослав взвесил нож в ладони. Лезвие было скользким, но хватка оставалась верной. Он прищурился.

— Что, уже прощаешься с жизнью? — бросил Рагнар, делая шаг.

Святослав не ответил. Резкий взмах — и кинжал со свистом рванулся вперед. Лезвие вонзилось точно над локтем Сигрида, пробив кожу и задев сухожилие. Наемник взвыл — пальцы непроизвольно разжались.

Диана не упустила мгновения: резко присела, вывернула руку и ударила сапогом в пах противника. Сигрид закричал от боли и согнулся, а она уже отпрыгнула назад, вскинув свой кинжал.

— Беги! — выкрикнул Святослав. Голос его сорвался. — К Ворону!

— Нет! Я не оставлю тебя! — в ее глазах блестели слезы, но вместе с ними горела решимость.

— Это приказ! — рявкнул он, снова поворачиваясь к Рагнару. — Уходи! Я их задержу!

Рагнар замер на миг. Святослав — весь в крови, но все еще стоящий с мечом; Диана — готовая броситься в бой. Взгляд наемника наполнился холодной ненавистью.

— Ты уже мертв, — процедил он, поднимая клинок. — Просто еще не понял этого.

Святослав сплюнул кровь и выпрямился, превозмогая жуткую боль в груди.

— Посмотрим, кто из нас упадет первым.

Меч в его руке качнулся, но остался поднят. Он стоял, широко расставив ноги и заслоняя собой путь — туда, где Диана уже вскочила на Ворона. Конь взвился на дыбы и рванул вперед, проламываясь сквозь кусты. Диана, не смея обернуться, гнала его в темноту. В ушах стучало только одно, перекрывая топот копыт: «Я найду тебя. Я обязательно вернусь за тобой».

Рагнар замер на миг, глядя на Святослава. Воин, истекающий кровью, стоял с арбалетным болтом в груди. Диана уже скрылась в темноте — топот копыт Ворона быстро затихал вдали.

Сигрид, зажимая глубокую рану на локте, злобно сплюнул под ноги. Но даже в его глазах ярость теперь смешивалась с чем-то похожим на благоговейный страх. Кейра медленно опустила арбалет, не сводя взгляда с человека, который продолжал стоять там, где любой другой уже давно был бы мертв.

Рагнар медленно опустил клинок ближе к земле и кивнул — почти незаметно.

— Назови себя перед смертью, воин, — негромко произнес он.

Святослав тяжело сглотнул: во рту стоял солоноватый вкус крови. Он оперся на меч — тот служил ему теперь единственной опорой.

— Ты знаешь мое имя, наемник, — прохрипел он, едва шевеля губами. — Я Святослав… странствующий воин. И я — последнее, что ты запомнишь в этой жизни.

На губах Рагнара промелькнула мимолетная, уважительная улыбка. Он оценил эту последнюю угрозу.

— Знаешь, Святослав… Я слышал о тебе, — его голос лишился прежней издевки, став сухим и серьезным. — Говорили, что ты лучший из тех, кто когда-либо держал меч. Я думал — сказки. Но сегодня ты заставил меня в это поверить. Даже жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах. Из тебя вышел бы отличный союзник.

— Рагнар! — Кейра резко шагнула вперед, прерывая минуту признания. — Мы сейчас упустим ее! Девчонка уйдет!

Рагнар даже не обернулся. Его взгляд был прикован к Святославу, который едва держался на ногах.

— Не уйдет, — холодно ответил лидер наемников. — Девчонка осталась одна в ночном лесу. У нее нет ни карт, ни еды, ни защиты. Теперь нам не составит труда найти ее по следу.

— Она права, — Сигрид, кривясь от боли, поддержал командира. — Лошадь оставит следы в грязи. Далеко не убежит. Сначала кончим с этим… легендарным.

Святослав хотел что-то ответить — губы шевельнулись, пытаясь сложиться в последнюю усмешку. Но силы окончательно покинули его. Перед глазами все поплыло: лунный свет превратился в расплывчатое пятно. Пальцы, судорожно сжимавшие рукоять меча, разжались.

С глухим стуком сталь упала в грязь. Мгновением позже Святослав рухнул вслед за своим оружием. Тьма накрыла его раньше, чем тело коснулось сырой земли.

— Бьёрн, Ваше Величество, — ответил он испуганным голосом и вытянулся по стойке смирно.

— Не бойся, сынок. Докажи, Бьёрн, что ты стоишь своего отца, — сказал Всеволод, хлопнув его по спине. — Держи клинок крепче, он тебя не подведет.

Бьёрн кивнул, плечи расправились, и он вернулся к работе, его движения стали увереннее. Всеволод смотрел на него, и в памяти всплыл образ Роберта — кузнеца c доброй улыбкой, которого он знал с детства, мастера, выковавшего его лучший меч. Роберта, чьи руки были сильны, а голос гремел, как раскат грома. Он учил Диану держать кинжал, смеялся, когда она падала в траву, и всегда был рядом. «Как тебя не хватает, старина», — подумал Всеволод, горло сжалось от тоски. Без Роберта кузницы казались тише, а война — тяжелее.

Возле одного костра он остановился, кивнул пожилой поварихе и спросил:

— Достаточно хлеба на всех?

— Хватит, мой король, — ответила она, голос хрипел от дыма. — Пока руки держат, буду печь.

— Добро, — сказал он, взял лепешку, еще горячую, и разломил ее. — Для них старайся, не для меня.

Она улыбнулась, обнажив пожелтевшие от возраста зубы, но глаза были теплыми.

— Для всех, Ваше Величество. И для вашей девочки, когда вернется.

Всеволод замер, пальцы сжали хлеб, крошки упали в грязь. Он кивнул, не найдя слов, и пошел дальше, чувствуя, как сердце бьется быстрее.

У арсенала, где лучники проверяли тетивы, он встретил Совикуса. Советник только что вернулся, его черная мантия была в пыли, серебряная застежка блестела в свете факелов. Всеволод кивнул ему, вспоминая те дни, когда Совикус спас Альгард от неизвестной болезни. Тогда он ходил по улицам, раздавал отвары из трав, его руки были в грязи, но голос уверенный, словно он знал, как победить смерть. Король доверял ему тогда — и сейчас хотел верить.

— Совикус, — позвал он. — Хорошо, что ты здесь. Что скажешь о войне?

Совикус подошел, шаги были тихими, лицо спокойным, но в глазах мелькала тревога.

— Хротгар силен, Ваше Величество, — сказал он ровным голосом. — Но мы можем ударить первыми. Ускорьте сбор войск, пошлите разведчиков к границе — он может двинуться оттуда.

Всеволод кивнул, глядя на кузнецов, те ковали наконечники для копий.

— Разумно, — сказал он. — Ты всегда видел дальше меня. Помнишь ту зиму, когда чума пришла? Ты спас нас тогда.

Совикус чуть улыбнулся.

— То было давно, мой король, — ответил он. — Я делал то, что должен был.

— А теперь? — Всеволод повернулся к нему, взгляд стал острым. — Где ты был эти дни? И что с Дианой? Ты обещал найти ее след.

Совикус выдержал паузу, пальцы сжали край мантии.

— Искал сведения, — сказал он наконец. — Старые связи… Но о ней ничего. След потерян.

Всеволод нахмурился, сердце кольнуло. Он шагнул ближе, голос стал ниже:

— Ты спас тысячи тогда. Помоги мне спасти ее теперь. Ты знаешь, как найти, если захочешь.

Совикус встретил его взгляд, но быстро отвел глаза.

— Я сделаю, что смогу, — сказал он холодным, пустым голосом. — Но война ближе, Ваше Величество. Надо думать о ней.

Всеволод кивнул, но внутри росло сомнение: Совикус говорил правду, но не всю. Он отвернулся, глядя на солдат, грузивших провизию в телеги.

— Тогда иди, собирай людей, — сказал он. — Но я жду вестей о ней.

Совикус поклонился, мантия шуршала, когда он шел к шатрам. Всеволод смотрел ему вслед, чувствуя холод в груди. «Надеюсь, Андрей найдет ее», — подумал он, вспоминая священника. Без него лагерь казался пустым.


***

Походный шатер короля Всеволода раскинулся на холме — огромный, из промасленной парусины, укрепленный дубовыми кольями и тросами. Внутри царила напряженная тишина: чадил железный очаг, над ним висел котел с наваристой похлебкой, а под куполом клубился сизый дым. На длинных дубовых скамьях сидели двадцать три военачальника — воеводы, наместники, командиры дружин. Воздух был тяжелым от запаха немытых тел, мокрой кожи и дегтя.

— У нас сто тысяч ртов, — начал Всеволод, и его глухой голос заставил командиров прервать шепот. — Сто тысяч воинов и почти сорок тысяч лошадей. Если лорд Гарольд задержится в пути хотя бы на два дня, армия начнет жрать подошвы своих сапог. Поэтому забудьте о красивых маневрах. Мне нужна дисциплина и скорость.

Бранн Железный Кулак, чьи доспехи были забрызганы свежей грязью, скрестил руки:

— Моя конница не может ждать, Ваше Величество! Кони выбивают копыта на этих камнях, фураж на исходе. Дайте нам поле, и мы втопчем Хротгара в землю, пока он не перегруппировался!

— И подставите бока под его арбалетчиков? — Эльсвир Черноворон криво усмехнулся, не поднимая глаз от карты. — Хротгар не дурак. Он выставит колья и расстреляет ваших коней как мишени на стрельбище. Нам нужно заманить его к болотам. Торвальд, твои люди смогут удержать броды, если пойдет дождь? Глина там станет скользкой, как мыло.

Торвальд Каменная Длань тяжело оперся на стол, отчего кожаная карта скрипнула:

— Если будет дождь, мы застрянем там сами. Мне нужно не просто двести человек на заставу, мне нужны свежие факелы и запасные тетивы. В тумане у реки мы не увидим врага, пока он не наступит нам на ноги.

— А море? — Рагнар Острозуб сплюнул на пол, за что получил холодный взгляд короля. — Простите, Ваше Величество. Но мои посудины стары, долгое отсутствие морских конфликтов сказалось на подготовке. Если Хротгар выведет свои «драконьи корабли», тридцать моих дозорных судов станут щепками. Мне нужны лучшие арбалетчики, те, что не боятся качки. И двойная порция солонины, чтобы люди не бунтовали.

Всеволод резко опустил ладонь на карту, прямо на красные стрелы врага:

— Порции будут урезаны у всех. Арбалетчики уйдут к Рагнару — пехота обойдется копьями. Бранн, если твоя конница ударит раньше моего сигнала, я лично прикажу лишить тебя головы. У Хротгара семьдесят тысяч, — Всеволод не смотрел на воевод, он сверлил взглядом карту. — Но его семьдесят тысяч накормлены и воодушевлены грабежом. А мои сто тысяч начнут жрать своих лошадей через десять дней.

Бранн Железный Кулак недоуменно нахмурился, его голос прозвучал гулко:

— Ваше Величество, но мы же на своей земле! За нашими спинами амбары Альгарда!

Всеволод резко поднял взгляд, и Бранн осекся.

— Своя земля больше не дает хлеб, Бранн. Она дает только сталь. Те, кто должны были собирать урожай, сейчас стоят в строю с копьями. Мельницы стоят, а те немногие оставшиеся амбары Хротгар сжигает быстрее, чем мои интенданты успевают их описывать. Мы будем голодать в собственных стенах, если затянем эту войну. Его флот — это удавка, он перекрывает всю торговлю. Если он высадится у нас за спиной и отрежет пути подвоза из южных провинций, битва закончится, не успев начаться.

Бранн с силой сжал кулаки.

— Тогда тем более — не заставляйте нас ждать! — прорычал он. — Конница стоит в лагере. Еще несколько дней, и овес начнут мешать с трухой, лошади будут терять вес.

Эльсвир Черноворон, глава дозоров, криво усмехнулся:

— Хротгар знает, что ты нетерпелив, Бранн. Он только и ждет твоего «стремительного удара», чтобы мы подохли в первой же атаке.

Торвальд Каменная Длань ткнул пальцем в отметку на карте.

— Болота. Если мы поставим там пять застав, мы не просто их задержим — мы отрежем его от его собственных обозов. Пусть он тоже узнает, каково это — воевать на пустой желудок. Но мне нужны люди. Не меньше двух сотен на каждый проклятый брод.

— Все это чушь, если море останется открытым, — перебил его Рагнар Острозуб. — У Хротгара семьдесят кораблей — они быстрее и маневреннее наших посудин. Если мы прозеваем высадку, он вырежет наши тылы и сожжет последние склады в бухте. Мне нужны люди на берег! И лучники, баллисты. Обычные стрелы не пробивают их обшитую кожей броню, когда они идут на веслах. Нужно много масла и пакли.

Всеволод поднял руку. В шатре стало так тихо, что было слышно, как трещит полено в огне.

— У нас всего пятьдесят кораблей, — Всеволод перевел взгляд на Рагнара. — Раздели их. Тридцать пойдут вдоль берега — это будет наша приманка. Пусть Хротгар решит, что это весь наш флот, и нацелится на легкую добычу. Остальные двадцать спрячешь в бухте Каменного Мыса. Маскируйте паруса, ждите.

Король тяжело оперся ладонями о край стола, глядя прямо в глаза старому моряку.

— Но берег не должен встретить его тишиной. Рагнар, мне плевать, сколько инженеров ты поднимешь на ноги за ночь, но к утру на высотах над бухтой должны стоять баллисты. Каждая стрела — с горшком смолы. Мне нужно, чтобы его корабли сгорели, если они осмелятся зайти в бухту Вальдхейма.

Рагнар хищно оскалился, потирая шрам на подбородке:

— Огненный дождь? Это я могу. Если их ладьи сунутся на мелководье, они станут отличным костром. Мои лучники уже мочат паклю в масле.

— Именно, — кивнул Всеволод. — Хротгар должен понять, что Альгард — это не добыча. Это капкан. Я уже совершил ошибку в Моргенхейме и потерял город. Второго такого пепелища я не допущу. Мы сожжем его флот раньше, чем первый северянин коснется сапогом нашего песка.

Бранн недовольно хмурился, но молчал, понимая, что в этом плане нет места для пустой бравады — только холодный расчет. Рагнар медленно кивнул, уже прикидывая в уме, где лучше вырыть позиции для тяжелых машин.

— Мы не разобьем его сразу, — подытожил Всеволод, выпрямляясь. — Мы будем его кусать, топить и жечь, пока он не истечет кровью. А когда он решит, что окружен со всех сторон и пути назад нет — вот тогда, Бранн, ты получишь свое поле и свою славу.

В этот момент полог шатра откинулся, впуская струю холодного ночного тумана. Вошел Совикус. Его темная мантия казалась почти серой от дорожной пыли, а на бледном лице застыла привычная маска спокойствия.

— Ваше Величество, — произнес он, остановившись у края света от очага. Поклона не последовало. — Разведка подтверждает: на побережье, у бухты Тихих Вод, охраны почти нет. Движение вялое, лагеря северян не укреплены. Можно ударить без риска и сжечь их авангард.

— Насколько ты уверен в своих людях, Совикус? — спросил Всеволод, не поднимая глаз от карты.

— Семь информаторов подтверждают это. Ни один не связан с другим, — голос советника был ровным, как лезвие. — Если сомневаетесь — отправьте проверку.

— Отправлю, — отрезал Всеволод. — И ты поведешь ее сам. Возьми пятьдесят всадников. Выезжаешь немедленно. Доложишь мне лично к утру.

— Откуда у тебя такие подробности? — рыкнул Рагнар, подаваясь вперед и опираясь на рукоять кинжала. — У тебя везде уши, советник? Или ты сам шепчешь этим «информаторам», что им говорить?

Совикус тонко усмехнулся, даже не удостоив моряка взглядом:

— А у тебя, Рагнар, везде дыры. И в бортах, и в голове. Потому ты и тонешь в подозрениях, пока другие действуют.

Рагнар прищурился, его рука на эфесе побелела, но тяжелый взгляд короля заставил его остаться на месте.

— Достаточно, — Всеволод повысил голос, и гул в шатре стих. — У нас одна цель. Кто решит играть в свою игру за моей спиной — ответит головой.

В шатре повисло липкое напряжение. Кто-то кашлянул, Торвальд потянулся к оловянному кубку, скрежеща металлом по дереву.

— Тогда к делу, — сказал он, нарушая тишину. — Если хотим, чтобы Хротгар заглотил крючок, нужна наживка.

Эльсвир кивнул, поправляя ремень на плече:

— У меня есть пара фальшивых отрядов. Обмотаем щиты старым тряпьем, издали не отличишь от новобранцев. Поведу их к болотам — пусть Хротгар решит, что мы в панике перебрасываем туда силы. Он поддастся.

— А если они ударят ночью, не дожидаясь рассвета? — спросил Бранн, поднимаясь со скамьи. Его тяжелый доспех звякнул в тишине.

— Нам нужно дождаться лорда Гарольда, — твердо ответил Всеволод. — У нас сто тысяч воинов против семидесяти тысяч Хротгара, но наши люди будут измотаны после дороги. Гарольд ведет не только двадцать тысяч свежих клинков, но и огромный обоз с провиантом. Без этого зерна наше численное преимущество превратится в обузу — голодная армия разбежится после первого же серьезного столкновения.

Король обвел воевод тяжелым взглядом:

— До прихода Гарольда — избегать генеральной битвы. Мы будем только огрызаться, заманивать и жечь. Наша задача — сохранить эти сто тысяч боеспособными, пока не придет подмога и хлеб. А когда Гарольд подойдет, мы зажмем Хротгара в тиски.

Совет завершился. Воеводы вставали, скрежеща скамьями по притоптанной земле, угрюмо перешептывались и обменивались короткими кивками. Один за другим они выходили в холодную ночь, пока в огромном шатре не воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском догорающих поленьев.

Всеволод остался у стола. Он неподвижно смотрел на карту, словно пытался прочесть на воловьей коже судьбы тех ста тысяч людей, которых завтра поведет на смерть. Лишь Совикус задержался у самого выхода. Его фигура в дверном проеме казалась черным провалом на фоне сизого тумана.

— Вы колеблетесь, — заметил он. Голос советника прозвучал мягко, почти сочувственно.

— Я не колеблюсь в приказах, Совикус, — тихо ответил Всеволод, не поднимая взгляда. Его рука легла на эфес меча, пальцы привычно нащупали знакомые зазубрины. — Я чувствую... чувствую, что с этой войны никто не вернется прежним. Даже те, кто выживет.

Совикус ничего не ответил. Он лишь слегка склонил голову и исчез в ночной мгле, оставив короля наедине с тенями прошлого и призраками грядущей битвы.