LyuElSy

Уильям снова протёр глаза и, схватив ближайшую к нему початую бутылку виски, сделал большой глоток.

Ханна с размаху швырнула корзину на пол, так, что весь мусор покатился к его ногам, опустилась на стул и заплакала.

Уилл отставил бутылку, подошел к жене, и опустился перед ней на колени, не решаясь коснуться её рук.

— Ты правда вернулась, Хани, ты снова здесь! Но...

Ханна шмыгнула носом и посмотрела ему в глаза.

— Я устала, Уилли, — он еле расслышал её слова. — Я так устала. Не уверена, что вернусь в следующий раз, слышишь? Не уверена, что захочу.

Уилл, наконец, решился взять её ладони в свои, и, почувствовав их тепло, судорожно вздохнул, и принялся покрывать поцелуями каждый пальчик.

— Нет, не говори так, Хани! Ты вернулась, родная, ты вернулась! Я не знаю как, но я так рад, и боюсь, что это только сон... — бормотал он, всхлипывая и размазывая слезы по глазам.

— Уилли, глупый, я не могу тебя бросить, ты же знаешь, — Хани потерлась кончиком носа о его щеку, потянулась с поцелуем, но остановилась. — Уильям Корт, вам срочно нужно в душ!

Уилл улыбнулся, снова поцеловал ее руки и встал.

— Да, Хани, уже иду!

* * *

Ханны не стало сорок дней назад, всего через две недели, как они переехали в новый дом, о котором она столько мечтала. Уилл почти не помнил, как прожил этот месяц. В памяти отложились только похороны. Он стоял над раскрытой могилой, смотрел на лакированный гроб и вздрагивал каждый раз, когда комок земли падал на крышку. Глаза были сухими, а внутри разрасталась другая могила, в которой исчезала вся его прежняя жизнь, все надежды на будущее, все, что они с женой не успели сделать вместе.

После похорон он купил первую бутылку виски, осушил её до полуночи и отключился. Ему не снились сны, по ту сторону была одна чернота, в которой не надо было думать и не было больно. Ему понравилось и утром, не умывшись и не переодевшись, он отправился в магазин за очередной порцией забвенья.

Всё изменилось через тридцать девять дней после смерти Ханны. Впервые за много дней Уилл проснулся с ясной головой. За окном светило солнце, зеленела трава и пели птицы, а в доме было мрачно и пусто. Нераспакованные коробки всё еще стояли по углам и в коридоре, пыль поднималась в воздух и плясала в солнечных лучах, пока Уилл бродил по дому в поисках новой бутылки.

Что заставило его заглянуть в комнату, которую Ханна готовила для своей мастерской, он и сам не понял. Он не заходил сюда с того страшного дня, когда нашёл там Ханну. Она лежала перед старинным шкафом, оставшемся от прежних хозяев, раскинув руки в стороны, и застывшим взглядом смотрела прямо на него.

Врачи уже ничего не могли сделать, тромб — объяснили ему, со всяким может случится, не повезло. А Уилл всё смотрел на шкаф, наполовину отодвинутый от стены, и думал, почему Ханна не позвала его на помощь? Может тогда она осталась бы жива?

Сейчас шкаф находился в том же положении, одна часть выступала вперед, а позади сгущалась тень, скрывая часть стены. На полу лежали коробки, которые Ханна не успела разобрать, швейная машинка стояла на столе у окна, он сам принес ее туда вечность назад. Безголовый и безрукий манекен, который Ханна звала Дорис, показался Уиллу поникшим, словно тоже скучал по хозяйке.

Уилл провел кончиками пальцев по черному сукну, обтягивавшему фигуру, и вздрогнул, когда дверца шкафа внезапно открылась.

Обернувшись на скрип, Уилл увидел, что внутри шкафа нет задней стенки. Это было странно, потому что он точно помнил, раньше она там была. Наверное Ханна сняла ее, только зачем?

Он подошел ближе и заглянул внутрь. Там, где должна была быть деревянная стенка, теперь виднелась стена, в которой была дверь.

Уилл поморгал, надеясь, что ему кажется, но дверь никуда не исчезла. Напротив, свет из щелей в рассохшейся древесине будто стал ярче.

— Что за черт, — Уилл залез в шкаф, чтобы рассмотреть дверь поближе, и заглянул в щель. Там, где по его расчетам должен был находиться сад, сейчас стоял дом, такой же, как тот, в котором Уилл сейчас находился. Только вместо двери, через которую смотрел Уилл, была стена.

— Что это такое? — Уилл всматривался в странный дом, находя всё больше сходства со своим, пока не заметил движение в одном из окон. Занавеска отодвинулась и Уилл увидел Ханну.

Не веря своим глазам, он примкнул к щели и закричал:

— Ханна!

Жена вздрогнула и в тот же миг стало темно. Щель, а вместе с ней и дверь, превратились в глухую стену.

— Нет-нет-нет, — зачастил Уилл, шаря по шершавой поверхности пальцами, — Верните! Пожалуйста!

Но стена оставалась прежней, без единой выемки или намека на дверь.

Уилл вылез из шкафа и с трудом отодвинул его в сторону, освобождая стену целиком. Он продолжал щупать её, миллиметр за миллиметром, а потом замолотил по ней кулаками.

— Верните! — орал он, — Ханна! Вернись, прошу тебя!

Он не знал, сколько просидел там, пялясь в стену и пытаясь убедить себя, что ему всё привиделось. На улице уже стемнело, когда он вышел из дома и направился в ближайший магазин за выпивкой. А утром:

— Ты очень странно себя ведешь, — сказала Ханна, выйдя из вновь появившейся двери и повесив сумку на крючок, которого прежде там тоже не было.

* * *

Первым делом он вернулся в мастерскую. Двери снова не было, как и сумки с крючком. Уилл подвинул шкаф на место, а затем запер мастерскую на ключ, который спрятал в карман. Он не знал, что это, как это работает, но точно знал, что не хочет отпускать Ханну обратно.

* * *

— Ты так изменился, Уилли, — Ханна гладила его волосы, временами касаясь лица, от чего у Уилла по затылку бегали мурашки.

— В чем, солнце? — Лениво спросил он, жмурясь от ее ласки.

— Ты стал совсем как прежде, когда мы только поженились, помнишь? Заботливым, терпеливым, и ты больше не пьешь.Я скучала по тебе такому. Если бы я только знала, что нужно уехать к маме на месяц и всё изменится, я бы сделала это пару лет назад.

— Тебе больше не нужно никуда уезжать, Хани, я тебя не отпущу.

Ханна рассмеялась.

— Но тебе придется, родной. Я обещала вернуться через пару дней. Поедешь со мной?

— Да, солнце, конечно я с тобой поеду.

Ночью Уилл прокрался в мастерскую и вновь увидел дверь. Щели в ней стали шире, и там, по ту сторону, он увидел себя. Грязный, с отросшей щетиной, он слонялся перед домом, время от времени прикладываясь к бутылке и выкрикивая матерные слова.

— Я убью тебя, стерва! Ханна! Ты слышишь? Я убью тебя, тварь!

Уилл попробовал открыть дверь, но она не поддавалась, как он не старался. Тогда он принес доски и заколотил место, где она появлялась. И снова придвинул шкаф.

Кем бы ни был тот человек по другую сторону, Ханны ему больше не видать.

— Завтра мы должны ехать, Уилли.

Ханна готовила пирог с яблоками, а Уилл сидел рядом, прихлебывая кофе и изучая правки на свою статью. Работа из дома стала его спасением, он не представлял, как сможет оставить Ханну одну, боялся, что она исчезнет. И теперь старался всегда быть рядом, тщательно следя, чтобы Ханна не приближалась к мастерской.

— А мы не можем это отложить? У меня сейчас много работы, знаешь, и, боюсь, у твоей мамы будет не совсем удобно.

— Нет, Уильям! — строго ответила Ханна, — мы не можем так поступить, ты должен понимать!

Уилл еще не придумал, как объяснить Ханне, что здесь ее мать живет на другом континенте и не общается с дочерью уже много лет. Все попытки отменить поездку жена упорно отвергала.

— Послушай, Хани, мне кажется твоя мама не расстроится, если ты к ней не приедешь. Мне не хотелось тебя расстраивать, но она звонила мне и просила передать, что будет занята в ближайшее время...

Ханна не дала ему закончить и расхохоталась.

— Уилли, я понимаю, почему ты не хочешь ехать к моей маме, но ты сам виноват, что она так к тебе относится. Сейчас всё будет иначе, увидишь! Я расскажу, что ты стал другим и она тоже тебя полюбит, обязательно полюбит. К тому же... — Она поставила пирог в духовку и подошла к нему. — Я всё ещё могу поехать сама.

— Ну уж нет, Ханна Корт, одну я тебя не отпущу.

Он притянул ее к себе и прижался носом к её животу.

— Я тут подумал, может быть, нам стоит завести ребенка?

Он сразу понял, что сказал что-то не то. Лицо жены переменилось. Она распахнула глаза и оттолкнула его.

— Как ты можешь? — в ее голосе послышались слезы. — Я же поверила, я тебе снова поверила! Какая же я дура!

— Эй-эй-эй, подожди! Что я такого сказал? Хани! Прости меня, я просто подумал...

— Я знаю, что ты подумал! Ты говорил мне это сотню раз, и я никогда на это не соглашусь, слышишь? Господи, да как же я могла снова на это купиться!

Она закрыла лицо руками и заплакала.

— Хани, солнце, прости меня! Обещаю, я больше никогда так не скажу, только если ты сама...

Она отняла руки от лица и посмотрела на него.

— Я сама? Ты так и не понял? Я никогда на это не пойду, слышишь? Никогда!

Она почти выбежала из кухни, так, что Уилл не успел её поймать. Когда он пришел в спальню, то увидел, как она кидает вещи в дорожную сумку.

— Я должна была послушать маму, мне не стоило возвращаться, какая же я дура! Какая я дура!

Уилл поймал ее за руки и прижал к себе.

— Прости! Я не знаю, что я сделал, но прости! Обещаю, я на все согласен, все, что ты хочешь, только не говори так больше, я не могу без тебя, слышишь?

Она обмякла в его руках и разрыдалась.

— Все будет хорошо, солнце! Я всё для тебя сделаю, обещаю!

* * *

— Знаешь, Уилли, иногда мне кажется, что я в чужом месте, — Ханна лежала в его объятиях, рассматривая потолок.

— Что ты имеешь ввиду?

— Не знаю... Например, эти стены. Я помню, как выбирала цвет краски, но он был на тон светлее. Ты еще тогда посмеялся надо мной, сказал, что это просто сиреневый и не надо забивать голову ерундой. Но я назло тебе заказала именно тот цвет, а теперь он другой. Или моя одежда, понимаешь, она будто не моя, хотя я помню, как примеряла ее в магазинах, но не помню, что покупала. И так со всем, даже с тобой. Ты кажешься чужим временами, иногда мне даже хочется, чтобы ты снова накричал на меня и я бы точно поняла, что ты — это ты. Глупые мысли, да? Наверное, я не привыкла, что у нас может быть вот так, — она помахала рукой в воздухе, — хорошо.

Уилл поцеловал её в макушку.

— Теперь всегда будет хорошо, Хани.

Он проснулся от ощущения пустоты рядом. На руке не чувствовалось привычной мягкости волос Ханны. Кровать на ее половине была пуста.

Сон прошел мгновенно, Уилл вскочил на ноги и побежал по дому, выкрикивая: "Ханна!"

Жена не откликалась. На кухонном столе он увидел записку:

"Не волнуйся, Уилли, мы скоро вернемся."

Сердце болезненно бухало в груди, пока он судорожно искал ключ от мастерской. Только когда нащупал его в кармане пиджака, смог выдохнуть. Побежал к мастерской, открыл двери и обнаружил только приколоченные к стене доски.

Выдохнув, он опустился на пол и только теперь уловил главное. Мы. Она написала — мы. Кто эти мы?

Вскочив с пола, он побежал к двери, схватил ключи от машины, и, как был босым и в пижаме, кинулся к гаражу.

Дорога до бывшего дома тещи заняла четыре часа. Ханна, должно быть, уехала на автобусе часом раньше, а значит, он может успеть перехватить её. Уилл с трудом нашел нужный переулок, а затем и дом, и понял, что опоздал.

Ханна сидела у дороги, положив сумку рядом. Она растерянно озиралась вокруг, закрывала глаза и открывала их снова.

— Хани! — Уилл припарковался рядом и, выйдя из машины, сел рядом. — Почему ты сбежала?

Она отстраненно посмотрела на него.

— Уилли, я сошла с ума? Скажи, я сумасшедшая?

Уилл хотел качнуть головой, но губы уже говорили другое:

— Я не хотел тебя расстраивать, солнце. Давай вернемся домой, хорошо? Нельзя, чтобы тебя видели, понимаешь?

Она заплакала и потянулась к нему.

— А как же Генри?

Уилл с трудом сдержал вопрос. Вот кто эти "мы". Её сын Генри. Минуту он молчал, а потом тихо сказал:

— Генри умер, родная. Мне очень жаль.

Хани отпрянула, вцепилась в свои волосы и завыла. Уилл поднял ее и повел в машину, крепко обнимая.

— Мне очень, очень жаль, солнце. Прости.

* * *

Всё изменилось. Хани больше не смеялась, не ласкала его, не целовала. Она лежала в кровати и молча смотрела в стену, не реагируя на попытки Уилла её растормошить.

Она напоминала ему самого себя в то время, когда он потерял настоящую Хани. Не хватало только выпивки.

Уилл не хотел думать, что поступил плохо. Не хотел думать, что сделал ее несчастной. И не хотел думать о том, что должен отпустить ее, чтобы всё исправить.

Но смотреть на увядающую Хани и потерять ее снова тоже не мог.

Он снова пошёл в мастерскую.

Дверь появилась только на пятые сутки. Уилл отодвинул шкаф, отодрал все доски и караулил её каждую свободную минуту. И вот она появилась. Щели стали шириной в ладонь и теперь Уиллу не приходилось даже приближаться, чтобы увидеть что твориться по ту сторону.

Его двойник не появлялся. Уилл пытался открыть дверь, чтобы войти в тот мир самому, но она все так же не поддавалась. Даже просунуть руку в щель не получалось, что-то незримое охраняло вход от него.

Уилл пробовал сверлить, рубить топором, отжимать ломом, ничего не работало. Тогда он стал просто наблюдать. Дверь больше не исчезала, а щели становились всё шире. На третий день появился другой он, снова с бутылкой и угрозами. А потом Уилл увидел Генри.

Его тёща, одетая в такую приличную одежду, какой Уилл ни разу у нее не видел, катила инвалидную коляску с мальчиком к двери дома.

— Где Ханна? — спросила она, когда другой Уилл открыл двери, и, пошатываясь, уставился на них.

— Зачем ты его сюда притащила? Я с этим уродом возиться не буду!

Мальчишка съежился, а у Уилла зачесались руки надавать себе же по морде.

— Где Ханна? — спросила тёща. — Она должна была приехать за Генри несколько дней назад.

Другой Уилл рассмеялся. Потрепал мальчишку по голове, несмотря на попытки того уклониться.

— Что, бросила она тебя наконец? Дура! Сколько я ей об этом говорил, вцепилась как клещ в уродца. А теперь поумнела, значит.

— Что ты несешь? — закричала теща, — где Ханна?

— Не знаю я! — заорал в ответ другой Уилл. — Ушла и не вернулась. Я думал, она с вами.

— Что это такое?

Уилл подпрыгнул, когда позади появилась Ханна. Она прильнула к щели и во все глаза смотрела на свою семью.

— Генри! — закричала она, и начала дергать дверь.

Уилл испугался, что у нее получится её открыть, но дверь всё так же не поддавалась.

— Хани, постой, подожди...

Но Ханна не слушала, она молотила по двери и звала сына.

Мальчик оттуда вдруг поднял голову и посмотрел прямо на них.

Ханна застыла.

— Генри, — почти шепотом сказала она.

Но теща уже катила коляску с ребенком обратно к машине.

— Мама! Нет, стой! Генри! — надрывалась Ханна, но никто, кроме Уилла, ее больше не слышал.

Когда ее мать и сын скрылись за поворотом, она обернулась к Уиллу. Ее глаза блестели, рот перекосило.

— Что это? Что это такое? Кто ты такой?

— Я Уилл, твой муж, — устало ответил Уилл и снова сел на пол. — Прости меня, Ханна.

* * *

— Как мне попасть обратно? — Ханна не желала отходить от двери ни на секунду. — Мне надо обратно, слышишь?

— Я не знаю, — в который раз отвечал Уилл. — Ты сама пришла сюда, я тут ни при чем. Вспомни, как ты нашла эту дверь.

Пока они спорили, другой Уилл снова вышел во двор. Он ходил по траве, изредка прикладываясь к бутылке, и, казалось, что-то высматривал.

— Что он делает? — Ханна подошла ближе, щель теперь была размером с ее лицо, и крикнула: — Эй, Уилл!

Другой Уилл замер, оглянулся и притих.

— Он слышит, слышит! — заверещала Ханна, — Эй, Уилли! Ты меня слышишь?

Другой Уилл снова замотал головой.

— Ханна?

— Да-да! Уилл! Иди сюда, слышишь? Иди на мой голос!

Другой Уилл приблизился лицом вплотную к Ханне и исчез.

— Что? Где он? Куда он делся?

— Ханна? Где ты, Ханна?

Уилл потер виски.

— Он видит только воздух. Ты же не думаешь, что дверь висит у вас в саду?

— А то, что эта дверь вообще существует, тебя не смущает? — огрызнулась Ханна.

— Я к тому, что та дверь, скорее всего, тоже в доме, — беззлобно ответил Уилл.

— Прости, — Ханна виновато улыбнулась. — Что же делать?

— Попроси его поискать дома.

— Чертова дура, где ты? — от голоса другого Уилла, раздавшегося так близко, будто он орал им в уши, оба подпрыгнули.

— Уилл, иди в дом! В комнату возле кухни, найди там дверь, слышишь? Найди дверь!

— Издеваешься? За дурака держишь? Выходи!

Его лицо снова появилось в щели, но тут же исчезло.

— Уилл! Это важно, поищи дверь!

— Да пошла ты, — отозвался другой Уилл, делая очередной глоток, и вернулся в дом, не оборачиваясь на крики Ханны.

— Что нам теперь делать? — Ханна прильнула к щели и всматривалась в свой прежний дом.

— Не мешает поспать, — ответил Уилл. — Расскажешь о Генри?

Он принёс одеяла и подушки в мастерскую, потому что Ханна отказалась уходить из комнаты, и они расположились напротив двери, чтобы ничего не упустить.

Только недавно они были близки, как настоящая семья, а теперь Уилл не смел даже коснуться Ханны. Она тоже держалась на расстоянии, и избегала смотреть на него.

— Генри самый лучший ребенок на свете, — начала она, когда время на часах показывало двенадцать ночи. — У него твои глаза и... То есть, глаза отца. Он похож на отца, на Уилла. Боже, это всё так странно. Я иногда думаю, что правда сошла с ума и придумала всё это, чтобы стало легче.

Уилл кивнул.

— Я тоже часто об этом думаю. С самого твоего появления.

— Твоей жене повезло. Я хочу сказать, что тот Уилл, мой, он совсем не такой, как ты. Я бы хотела, чтобы он...

— Хани, мы ведь все еще можем быть вместе, — Уилл с надеждой посмотрел на неё. — Заберем Генри, обещаю, я буду любить его как собственного сына, мы еще можем быть счастливы.

— Я бы очень этого хотела.

* * *

— Кто это такой?

Уилл проснулся от крика. Над ним нависло его собственное небритое лицо. Другой Уилл схватил его за грудки и выдернул из постели.

— Ты кто такой? Что это такое?

Щели в двери теперь были такими широкими, что дерева было почти не видно.

— Уилл, отпусти его! — Ханна стояла сзади, ломая руки.

Другой Уилл сомкнул руки на шее Уилла и прижал его к стене.

— Кто ты такой, а?

— Я Уилл, — прохрипел Уилл, тщетно пытаясь скинуть руки противника с горла.

— Это я Уилл! Я! А ты урод!

У Уилла потемнело в глазах, воздуха не хватало, и он почти провалился в темноту, когда раздался глухой стук и пальцы другого Уилла разжались, а сам он повалился на пол.

Ханна отбросила в сторону Дорис, которой саданула по мужу.

— Ты в порядке?

Уилл вместо ответа показал на дверь. Она светилась как портал в другой мир, и уменьшалась на глазах.

— Быстрее!

Ханна кивнула и шагнула в проём. Сейчас всё получилось и она свободно прошла на ту сторону. Уилл с сожалением смотрел, как его жена снова уходит, когда она вдруг повернулась и протянула руку:

— Уилли, пойдем со мной?

Уилл посмотрел на другого Уилла, который открыл глаза и пытался встать.

— Не он, ты! — закричала Ханна, — скорее!

Через минуту другой Уилл мог только наблюдать через тоненькую щель в деревянной двери, как его жена уходит с новым мужем в его старый дом.

Еще через минуту дверь исчезла навсегда.

— Договорились, — моя ладонь утонула в его мясистых пальцах. Ощущение было странным, но я не успел в нём разобраться. Контроллер уже всё заглушил.

Ровно в восемь я стоял у забора, с удовлетворением отмечая ровный, зеленый газон. Жора вышел на пять минут позже, нагруженный мангалом, кастрюлей и шампурами.

— Шашлык, Филька, только не говори, что ты его не ешь!

На самом деле именно это я и собирался сказать. Мои настройки пищевых привычек тоже были отрегулированы в соответствии с рекомендациями. Но черт, в последний раз я ел жареное мясо в двенадцать лет, и сейчас, вспомнив ароматный запах специй, дыма и стейка, чуть не подавился слюной. Странно, обычно я легко справлялся с искушением, контроллер хорошо глушил ненужные чувства. Я даже проверил дисплей на запястье — отметка полезных привычек стояла на своем месте. Неужели физиология дала сбой?

Как бы то ни было, через час мы наслаждались закатом и хорошо прожаренным шашлыком, приправленным луком и свежими помидорами.

— Еще бы пивка! — мечтательно протянул Жора.

Я не знаю вкуса алкоголя. По некоторым причинам контроллер мне установили куда раньше, чем было разрешено его попробовать. Но сейчас мне захотелось пополнить свою вкусовую базу. Я снова взглянул на котроллер — ничего. Ни предупреждающего сигнала, ни перемещения отметки ниже.

Пока я разбирался с собственными ощущениями, Жора выудил из сумки-холодильника запотевшую бутылку, ловко открыл крышку и протянул мне.

— Эй, это же незаконно! — я даже подскочил с раскладного стула, выставив перед собой руки. — Где ты вообще его взял?

Алкоголь, сигареты, наркотики давно были под запретом. Если вредную еду можно было иногда себе позволить, выкрутив нужную шкалу на максимальный уровень, то на вредные привычки стоял ограничитель. Когда подростку исполнялось восемнадцать, он, если хотел, мог провести месяц в специальном месте — центр последнего искушения, где мог попробовать всё, чего лишится до конца жизни. Или почти всё — наркотики, извращения и увечья в этот список не входили. Но после установки контроллера об этом не могло быть и речи.

— Спокойствие, Филя! Никто не узнает. А пиво мне племянник достал. Ему пара дней как восемнадцать стукнуло, он сейчас в центре.

— Но это невозможно! Как ему удалось вынести...

— Расслабься, в этом мире всё возможно, — подмигнул Жора и сделал большой глоток из не взятой мною бутылки. — Ух, хорошо! Точно не хочешь?

Я покачал головой, снова глядя на контроллер. Но когда не увидел стоп-сигнала, искушение попробовать новое одержало надо мной верх.

— Черт, давай!

— Молодца! — расхохотался Жора и выудил вторую бутылку. — Так-то лучше.

Я сделал осторожный глоток и зажмурился. Вкус был необычный, чуть горьковатый, но в то же время мягкий и сладкий.

— М-м-м, — протянул я, — как приятно.

Жора хлопнул меня по ноге и тоже сделал глоток. Рукав его рубашки задрался и я увидел, что его запястье покрыто тату вместо контроллера.

Пиво пошло у меня носом, залилось в самый мозг, мой контроллер взорвался писком, мигая красными огнями. Я попытался настроить дисплей, но руки тряслись, челюсть заходила ходуном и последнее, что я увидел, широкая улыбка Жоры надо мной.

* * *

— Ну что, друг, как ты?

Я очнулся в своей кровати. Рядом сидел Жора, сверкая зубами, в то время как его брови были сосредоточенно сведены.

Я подскочил, вцепившись в контроллер, и принялся проверять настройки.

— Тихо ты, всё там нормально, я поправил, — остановил меня сосед, мягко отводя мою руку в сторону. — Наверное, слишком много эмоций, вот твою штуку и заглючило. Перенапряжение.

Я уже понял, что настройки в порядке. Вернулось обычное спокойствие и улыбка.

— Где твой контроллер? — ровно спросил я.

— Я же говорил, у меня генетическое отклонение. Не подходит ко мне эта штука, понимаешь? Да ты не бойся, это законно, у меня есть подтверждение. Только не трепись, а? Я неплохо имитирую, да и ты бы не узнал, если б я не расслабился. — Жора дернул глазом и улыбнулся ещё шире. — Переезжаю постоянно, потому что как узнают, так начинают бояться, будто я псих какой. Раньше же люди жили без этих контроллеров, и ничего, выжили. А я такой один из немногих сейчас, какой от меня вред? Никого не убиваю, никому не мешаю, да, Филька?

Я кивнул. Кажется, уровень спокойствия у меня стоял даже выше обычного, иначе как объяснить то, что мне и в голову не пришло позвонить в полицию или потребовать показать подтверждение.

— Мне пора на работу, так что...

— Да-да, без проблем, друг, — засуетился Жора, встал со стула и потопал к двери. — Ты это, заходи, если что.

Я снова откинулся на кровать и прикрыл глаза. Слишком много мыслей и вопросов крутилось в голове. Как он живет без контроллера? Как справляется со всеми чувствами, как держит их в узде?

Я вспомнил родителей. Контроллер им поставили еще до моего рождения, каким бы я стал, если бы они не могли регулировать эмоции? Я бы не видел так часто их улыбок, на меня бы кричали и ругали за невыполненные уроки и плохие оценки. Может даже били?

Перед глазами всплыло красное лицо отца в тот день, когда я принес щенка. Он продолжал улыбаться, но его глаза наполнились слезами. На шее билась вена, а веки дрожали, как и руки.

— Ты не должен этого делать.

Тогда я впервые почувствовал страх. Как хорошо, что теперь это чувство можно выкрутить на минус.

* * *

Я впервые в жизни опоздал на работу. Коллеги смотрели на меня с улыбками, но я понимал, что они в недоумении. Сейчас будут подкручивать свои контроллеры. Начальник вызвал к себе, и с улыбкой попросил зайти к настройщику, на всякий случай. Я согласился, и сам собирался после вчерашнего сбоя.

Штатный настройщик Марат, выслушав про сбой (о пиве и шашлыке, я, разумеется, умолчал), усадил меня в кресло и зафиксировал ремнями.

— Будет неприятно, потом зайдешь к медику, пусть сделает систему.

С этими словами он принялся рыться в моем контроллере. Сначала я ничего не чувствовал, а потом меня затрясло. Злость, голод, обида, радость, эйфория, отчаяние... Проклятый Марат выкручивал каждое чувство от максимального до минимума. Я орал, смеялся, дергался и рычал. Из глаз лились слезы, каждая мышца болела, но хуже всего было внутри — в груди раздувался шар, я задыхался под его давлением, я хотел умереть, хотел, чтобы это скорее закончилось, но Марат продолжал, не обращая внимания на мои корчи.

— Подожди, Филипп, еще немного, тут что-то...

Что там я уже не услышал. Меня затопило желание. Я вспомнил Анну. Мне пятнадцать, она старше на три года. У неё еще тоже нет контроллера, но и без него она всегда холодна и спокойна. Узкие зеленые глаза смотрят чуть надменно, черные, прямые волосы текут по ровной спине. Я постоянно думаю о ней, ловлю ее взглядом в коридорах и столовой, набираюсь смелости, чтобы заговорить и пригласить на свидание. У меня нет контроллера, все чувства обострены до предела. Я догоняю её в пустом коридоре возле спортзала, осторожно касаюсь голого плеча. Пальцы обжигает теплом и мягкостью ее кожи, еле сдерживаюсь, чтобы не прижаться к ней сейчас же, обхватить руками талию, услышать стук ее сердца.

— Чего тебе?

Ее голос груб, она смотрит недовольно. А я не могу дышать, не могу сказать и слова. Мой рот открыт, губы пересохли. Она нетерпеливо дергает головой, толкает меня.

— Отвали, придурок.

Только теперь дар слова возвращается ко мне, неуклюже, бестолково.

— Я... Это... Ты, ну, пойдешь...

Не успеваю договорить, ее рот дергается в презрительной усмешке. Она уже поняла. И я понял.

— Даже не думай! — бросает слова как камни, разворачивается, делает шаг...

* * *

— Филип! Эй! — Марат щелкнул пальцами у меня перед носом. Чувствую себя разбитым и больным. — Порядок? Сейчас тебя развяжу, сразу иди к медику.

— Что с контроллером? — бормочу я.

— Проверил все настройки, съехала только одна, я поправил. Странно, это шкала со спецограничителем, сам ты ее трогать не можешь, но она немного ушла вверх. Я должен об этом сообщить, так что не удивляйся если приедут с проверкой.

Я кивнул и поплелся в больничное крыло к медику.

После системы мне значительно полегчало. Только Анна не выходила из головы. Я не знаю, как бы на нее повлиял контроллер. Был бы у меня шанс на взаимность, если у одного из нас уже была эта штука? Мама говорила, что в школе надо испытать настоящие чувства, на всю катушку, пока можешь. А спутницу для жизни искать позже, с холодной головой. Она улыбалась, а её правый глаз дергался, когда она увидела Анну. Жаль, что у нас ничего не вышло.

Дома я принял душ и лег в кровать. Сил ни на что не осталось. Но стоило мне прикрыть глаза, как раздался дверной звонок.

— Филип! Эй, друг, ты дома?

Я вздохнул и пошел открывать дверь. Хуже этот день все равно стать не мог.

— Ты прости за вчерашнее, — виновато начал Жора, когда мы устроились на веранде с лимонадом. — Я забываю, что с этой штукой всё по-другому.

— Проехали, — отмахнулся я. — Лучше расскажи как ты без нее справляешься?

Жора усмехнулся, поудобнее устраиваясь на скамье.

— Отлично справляюсь. Ты не думал, что с таким контролем жить просто скучно?

— Ты неправ. С ним проще. Нет алкоголиков, наркоманов, преступников, в конце концов. Да у нас даже тюрем теперь нет, разве это не показатель? Нет толстых, — тут я запнулся, но Жора только махнул рукой, — извини, я имею ввиду, нет проблем отрегулировать свои пристрастия в еде, полюбить спорт, даже жениться теперь в разы проще.

— Чего тогда ты до сих пор не женился?

Я замялся. Как бы не был хорош контроллер, забыть Анну он мне не помогал. А найти похожую оказалось непросто, даже невозможно.

— Я из тех счастливчиков, что влюбляются всего раз. И моя любовь была не взаимной.

Жора странно на меня посмотрел и помолчал, прежде чем заговорить снова.

— Ты не пробовал ее найти после установки?

— Нет. Я не хочу. И говорить об этом не хочу.

— Ладно-ладно, друг, я всё понял. Как насчет пива? Шучу! — рассмеялся он, увидев мой взгляд. А потом пригнулся ближе и зашептал: — Слушай, я тебя обманул. По поводу контроллера, у меня он тоже был. Поставили принудительно, ну, ты знаешь как это работает. Только я ее снял.

— Что? — мой контроллер запиликал стоп-сигналом.

— Спокойно. Подыши.

Я глубоко вдохнул несколько раз и прибавил шкалу спокойствия.

— Черт, но как?

— Есть у меня знакомый установщик. А установщик, сам понимаешь, и убрать может.

— Зачем ты это сделал? — не выдержал я. — И как же полиция? Да и вообще, как жить?

— Хорошо жить, Филька! Не роботом бесчувственным, а живым. Жарить мясо и пить пиво. Ездить куда и когда захочется. И еще, — он зашептал так тихо, что я с трудом улавливал слова: — секс, если ты понимаешь, о чем я. Любой, с кем захочешь, как захочешь.

— Но партнерша...

— Да плевать. Сам сказал, тюрем у нас давно нет. А бабы... Выкрутит свой контроллер до минуса и переживет.

Я снова вспомнил Анну. Гладкие волосы на своем кулаке, разбитую губу, мягкую кожу, запах ее тела и всхлип, переходящий в хрип.

"Ты не должен этого делать, Филип!" — улыбалась мама, а глаз ее дергался как сумасшедший.

Контроллер запищал и снова загорелся красным.

— Эй, Филька! Успокойся. Я же не настаиваю, не хочешь не надо. Это твой выбор, слышишь? Только твой. — Жора схватил меня за плечо, но я вывернулся и толкнул его.

— К черту, отвали от меня, понял? Увижу рядом еще раз, вызову полицию.

Он снова странно на меня посмотрел, что-то вроде разочарования мелькнуло в его глазах, но в то же время и облегчения. Я встал и ушел в дом. Только мысли об открывающихся возможностях остались при мне. Контроллер продолжал мигать и пищать, пока я не выкрутил все значения в минус.

— Это мой выбор. Я не должен этого делать, — проговаривал я вслух, лежа без сна в кровати.

Задремать удалось только под утро. Мне снилась Анна и родители. После того, что я с ней сделал, мать с отцом редко общались со мной. Я стал самым молодым человеком с контроллером. В восемнадцать я съехал из родительского дома. В редкие встречи мама и папа улыбаются, жмут мне руки, но венка на шее отца начинает биться в два раза чаще, а у мамы дергается глаз.

Щенка мне простили, а Анну нет.

Я снова опоздал на работу. Марат вызвал полицию и мне пришлось пройти еще один тест. Домой я вернулся разбитым с предупреждением и мыслями об Анне. Прошло десять лет, а я всё так же хорошо помнил тот день. Вот она делает шаг, моя рука цепляет ее за волосы, накручивает на кулак и я тяну ее вниз. Мир перестал существовать, были только я и Анна. И это было лучшее, что случалось со мной в жизни.

Контроллер пищал и светился красным, сводя меня с ума. Настройки не помогали, оставался только один выход — звонить в полицию и проходить перепрограммирование вместе с физической терапией. Нет, был еще вариант.

Я боялся, что Жора уехал. Но дверь открылась после первого же стука, словно он ждал меня. Улыбки на его лице не было, наоборот, он выглядел предельно сосредоточенным.

— Я знал, что ты придешь. Заходи.

Я прошел в комнату, отметив беспорядок и до сих пор не распакованные коробки. Или он их снова собрал? Слой пыли покрывал полки и пол. Пахло отвратительно. Так я хочу теперь жить?

Я вспомнил, как аккуратно было в моей комнате до контроллера. Нет, чистоплотность не зависит от контроллера, дело в заложенных качествах. Мне следовало лучше обдумать это решение, но было слишком поздно.

— Садись, — Жора указал на маленький диван, заваленный тряпьем, и протянул мне бутылку пива. — Я уже договорился, утром поедем. Ты уверен?

Я молча взял бутылку и сделал большой глоток.

— Но сначала расскажи мне про Анну.

— Откуда ты знаешь?

— У меня много знакомых, — усмехнулся Жора. — Я привык наводить справки. Как это было, а? Тебе понравилось?

Я хлебнул еще пива, голова стала легкой, улыбка настоящей.

— Да. Это было потрясающе.

Он удовлетворенно хмыкнул.

— Так я и думал. Но что ты будешь делать потом? Когда снимешь контроллер? Хочешь найти ее?

Об этом я еще не думал. Но мысль снова увидеть Анну была заманчивой, очень заманчивой.

— Я могу помочь, у меня есть доступ к базе.

Всё складывалось куда лучше, чем я предполагал.

* * *

Избавиться от контроллера оказалось намного проще, чем установить его. И какое это было облегчение! Я смеялся как ненормальный, ходил по комнате, трогал вещи и только сейчас понимал, насколько ограниченным было мое восприятие мира.

— Жора! Это потрясающе! Спасибо, друг, ты сделал меня свободным!

Жора усмехнулся в усы.

— Ну что, теперь навестим твою крошку? Ты точно этого хочешь?

— Ничего не хотел больше.

* * *

Всю дорогу я представлял нашу встречу. У нее теперь точно есть контроллер, она не будет психовать. Может, даже согласится быть со мной добровольно.

Маленький дом на пару комнат в тихом районе. Она не вышла замуж, у нее не было детей, жила одна, идеально.

— Давай, друг, — подтолкнул меня Жора, — зови, если захочется поделиться.

Делить свою женщину я ни с кем не стану, но Жоре я этого не сказал.

Когда он отошел, я натянул рукава до самых запястий и позвонил.

Дверь открылась, но никто не вышел. Я шагнул внутрь и провалился в темноту.

* * *

— Видит бог, если он есть, я давал тебе шанс.

С трудом разлепив глаза, я увидел Жору, который склонился надо мной с тесаком в руке.

— Что ты делаешь?

Говорить было трудно, я не мог пошевелиться.

— Анна, чтоб ты знал, друг мой Филька, покончила с собой сразу как тебе поставили контроллер. Понимаешь, ей-то его поставить не успели. И справиться со своим состоянием она не смогла. Как и наша мать.

— Что...

— Да, Филька, Анна была моей сестрой. Любимой сестрой, а потом появился ты, урод. Маме не помог и контроллер, она просто свихнулась. Тогда я и понял, что не спасает эта штука никого. Хотя нет, убийц и насильников спасает. От правосудия. Но не тебя, уж прости.

— Стой! — крикнул я, но Жора заклеил мне рот. Последнее, что я увидел, была его широкая улыбка. Самая настоящая.

— Дунюшка! Началось! Началось! — закричал Тихон.

Его крик подхватили мамки, и скоро все село голосило один и тот же слог. Тихон понес Лидуню куда-то в поле, а следом шли мамки.

***

Тихона Лидуне нашла мать. В родной деревне замуж ее брать никто не хотел — дебелая, с мягким пушком вместо волос, вытаращенными от болезни глазами, плоским носом и с такими тонкими губами, что большой рот ее походил скорее на щель, женихов она не привлекала, и с детства деревенскими звалась жабкой. Умом Лидуню тоже обделили, к двадцати годам она все еще не умела ни читать, ни писать, ни складно выговаривать мысли, которых в голове ее было слишком много, а на языке помещалось слишком мало. Она жила у родителей, тогда как сестры и братья разошлись по новым домам, и помогала с хозяйством — крепкая телом, управлялась за двоих.

Каждую осень, когда начинались дожди, брала Лидуню непонятная тоска, тянуло в груди, манило, звало. Тогда шла она в поле и ложилась на мокрую землю под холодные струи. Намокшее платье облепляло тело, капли затекали в открытый рот, и Лидуня оглаживала себя по лицу, рукам, животу, между ног, и счастливо смеялась.

В один из таких дней папка, притащив холодную и покрытую грязью Лидуню домой, сказал, что надо найти ей мужа, да поскорее. Вот мамка и нашла. Съездила в несколько деревень подальше и вернулась с Тихоном. Большой, смуглый, красивый, он смотрел на нее как на великое сокровище. Лидуня согласилась, не думая, хоть ее и не спрашивали. Так и уехала из родного дома далеко-далеко, теперь обратно и дороги не найти.

На новом месте ее приняли с почестями, все жители села от малышей до стариков вышли встречать, каждый подходил, говорил доброе слово, а вечером устроили праздник. Лидуне, непривычной к такому вниманию, было и волнительно, и беспокойно. Сидела, вцепившись в Тихонову руку, и молчала, только смотрела настороженно и ждала, когда все разойдутся и станет тихо.

Но после праздника ее повели в баню. Мамки пели незнакомую песню, поливали ее водой с травами, многоруко обмывали каждую складочку на теле, вызывая смутное томление. После купания обмазали маслом, завернули в белый отрез и повели в дом, передали Тихону. Муж сложил ее ладошки, накрыв своими, и, пятясь задом, осторожно повел в спальню, не спуская с нее горячего взгляда. Не думала Лидуня, что ее ласки под дождем — это лишь капли в колодце по сравнению с мужниными. Впервые в жизни она почувствовала себя полной, цельной, на своем месте.

Когда все кончилось, Лидуня задремала и увидела сон: высокая, ростом с сарай, костлявая старуха склонилась над ней. В руках она держала стакан с молоком, и хоть было вокруг темным-темно, молоко сияло белым, и двигалось. Огромной ладонью старуха подхватила Лидуню за голову и приложила молоко к ее губам, заставила выпить все до капли. И почувствовала Лидуня, как вместе с молоком внутрь проскользнуло что-то склизкое и живое, тут же заворочавшись где-то внизу живота, словно устраиваясь поудобнее. Старуха осклабилась, обнажив длинные кривые зубы. И так страшно стало Лидуне, что начала она кричать. Только вместо крика из горла полилось молоко, много молока, заливая землю и довольную старуху, которая принялась умываться им, разбрызгивая белые капли вокруг.

Лидуня открыла глаза, еще не понимая, сон то был или явь, и увидела над собой склоненные лица мамок. Глаза их горели, рты улыбались. Они снова затянули ту же песню и принялись оглаживать Лидуню пальцами, нежно, еле касаясь, пока она снова не уснула.

Непривычна была новая жизнь: до работы Лидуню не пускали, разрешали только гулять, есть и спать. Тихон сам одевал ее и раздевал, кормил больше, чем было нужно, водил мыться, улыбался, когда видел чистое исподнее, укладывал спать и целовал, много целовал, так, что грозовая тоска к ней этой осенью не вернулась. А может, дело было в погоде, здесь дожди шли редко, скупые и недолгие.

Днем по очереди приходили мамки, готовили, пели, развлекали, складывая из цветных тряпиц женские и лягушачьи фигурки. Потом нанизывали их на нитку друг за дружкой и вешали на стены. Получался хоровод — женщины держали за лапки лягушат. По ночам Лидуне казалось, что она слышит мягкое шуршание тряпичных лапок и ножек вперемешку с пением.

Когда ребеночек впервые зашевелился, снова устроили праздник. Лидуню нарядили в красное платье, посадили во главе стола. Мамки кормили ее мясом, поили молоком, говорили с ней ласково, обнимали. Тихон не выпускал из рук, смеялся, смотрел счастливо и целовал. Лидуня тоже смеялась, хорошо ей было, если бы не ребеночек. Старуха из сна не забывалась. Верила Лидуня, что ребеночка ей она подсунула, не человек у нее внутри вовсе, а что-то чужое, неправильное.

***

— А-а-а-а, — выла Лидуня. Существо внутри рвалось наружу, дергая живот, заставляя выгибаться и сжимать ноги.

— А-а-а, — вторили мамки, укладывая Лидуню на помост в местами еще снежном поле.

Лидуня на мгновение забыла о боли, увидев этот чудной помост. Четыре невысоких столба по углам деревянного квадрата, пятый, повыше, в центре, торчал прямо из пола. От угловых столбов к центральному тянулись гирлянды настоящих лягушат, нанизанных на веревку, некоторые еще дрыгали ножками и пищали.

Возле центрального столба стояла лавка, на которую и уложили Лидуню. Она вцепилась в столб, пока мамки раздвигали ей ноги и снимали белье.

— А-а-а, — снова закричала Лидуня. А сверху на нее смотрели умирающие лягушата.

Мужчины несли дрова, разжигали костры вокруг помоста и вставали в круг. К ним подходили старухи и дети, молчаливые, сосредоточенные. Все они глядели на Лидуню, корчившуюся в родовых муках. А мамки продолжали голосить в такт ее крикам.

Ребеночек не желал выходить, бесновался в животе, рвал тело изнутри. Лидуня закрыла глаза, откинулась на лавку, не в силах больше выносить боль. Кто-то хлестнул ее по лицу, и ещё.

— Дуня! Толкай!

Тихон. Муж держал ее за щеки, взгляд его горел нетерпением и беспокойством.

— Не можу... — простонала Лидуня.

И тогда пришла старуха. Она стояла над мамками, невидимая ими, и скалила кривые зубы. А в руке ее на этот раз был нож.

Лидуня подобралась, раскрыла в страхе глаза, засучила ногами, но мамки держали крепко. Старуха склонилась над ней и воткнула нож ей в живот, разрезала его пополам.

— А-а-а! — заорала Лидуня дурниной, живот раскрылся, и из него вывалился младенчик, похожий на лягушонка. Худой, с длинными ручками и ножками, кроваво-красный, он дергался, как те лягушата на веревках, и кричал.

Тихон подхватил дочь и поднял ее высоко, чтобы все видели. Мамки заголосили пуще прежнего, заплясали, обтирая ребенка и пеленая его в чистое. А Лидуня лежала, бездвижная, бессильная, смотрела на старуху, пока та не исчезла.

«Ла-ла-ла-ла» — звенело в ушах, когда ее снова куда-то несли. Боль ушла, живот больше не дергало, глаза слипались от усталости. Лидуню обмыли, обмотали в белое полотно, оставив открытыми груди и живот, опустили в землю.

— Я не мертвая, — хотела сказать Лидуня, но слова не шли с языка.

Она лежала в сыром поле, лицо, грудь и живот наружу, остальное под землей, и слушала дождь. Впервые за все время, что она жила здесь, началась гроза. Капли барабанили по голой груди, затекали в раскрытую рану, в рот, питали ее тело и наполняли силой.

— Ква, — сказала Лидуня. — Кв-в-ва! — и выпростала длинную руку из-под земли.

Только не рука то была больше, а лягушачья лапка. Когда она сумела выползти целиком и умыться дождевой водой, снова появилась старуха. Большими пальцами она подцепила Лидуню за тельце и бросила в стакан с молоком. Лидуня уютно устроилась в теплом молочке и заснула. А старуха понесла ее дальше, в другое место, туда, где их снова ждали.

Она слегка вздрагивает, когда замечает меня, и тут же улыбается. Щурясь. Такая защита от всего — можно спрятать душу, если спрятать глаза.

— Вы что-то хотели? — говорит неуверенно.

Я наклоняюсь к столу и смотрю прямо ей в глаза:

— Хочу помочь. Но сначала давайте познакомимся. Я Адам. А вы...?

Щурится. Ее взгляд перебегает с моего лица на стол, и обратно, беспокойно осматривает пустой зал, останавливается на чашке.

— Извините, я замужем.

Вот и первый слой.

— Рад за вас. Но я спросил не об этом.

Она хватает сумку и пытается встать. Я ловлю ее за руку и мягко удерживаю. Знаю, мои руки кажутся ей очень горячими и мягкими, ей приятно, она уже хочет большего, но нет, пока нет.

— Не бойтесь, я просто хочу поговорить.

Она садится обратно, и легкий вздох вырывается из ее груди, когда я отпускаю ее ладонь. Лицо заливает краска смущения, она хватается за чашку с кофе и придвигает к себе.

— Я Вика. Виктория.

— Победа, — откликаюсь я банальностью, которую она слышала сотни раз, но иногда банальность — это лучшее для успешного начала.

— Да, — улыбается она уже куда спокойнее.

— Откуда едете, Виктория?

Она снова щурится. Иногда они не помнят. Но иногда везет. Как сегодня.

— Из Питера. У мужа там проект... — она замолкает, старается что-то вспомнить.

Я разочарован. Все оказалось куда проще и зауряднее, чем я предполагал. Приехала без предупреждения, хотела сделать сюрприз, в итоге получила его сама.

— Кто она?

Виктория снова щурится, на лице недоумение.

— Вы про кого? 

— Простите, у вас такой печальный вид, что я решил... Неважно.

— Решили, что я застала мужа с любовницей? — с грустным смешком спрашивает она. — Нет, Витя не такой, что вы!

— Виктор и Виктория, как интересно совпало. Так значит, причина вашей печали в другом?

Щурится. Я мог бы просто залезть ей в голову и узнать все за секунды, но мне нравится эта игра. Не измена, что же тогда?

— Я бы не хотела... А вы здесь один? — резко меняет тему.

— Да. Заправка небольшая, стоим на отшибе, ночью посетителей почти нет. Держать много народу невыгодно. — Развожу руками, произнося заученный текст. — Поэтому я и не прочь поболтать.

— А вам тут не страшно? Одному?

— Я привык. А вам не страшно? — вкрадчиво продолжаю: — Одинокая женщина, в глуши, на заправке с незнакомым мужчиной. Здесь даже связь не ловит.

Она нервно смеется, рука снова тянется к сумочке. Наверняка хочет проверить телефон.

— Знаете, я даже не поняла, как сюда попала. Просто ехала — и вдруг заправка. Мне ведь даже бензин не нужен. Не знаю, зачем зашла.

Все они так говорят.

— Это судьба, — улыбаюсь я очередной банальности. — Вы появились, чтобы скрасить мою долгую ночь. Не пугайтесь, только разговорами, честное слово, я не маньяк.

Она недоверчиво хмыкает.

— Расскажете о себе, Виктория? Обещаю унести ваши тайны в могилу.

— Да нет у меня тайн, — хватается за чашку и делает глоток. Морщится. Я знаю, вкус ей не нравится, никому не нравится, хотя кофе отличный.

— Тайны есть у всех, — назидательно поднимаю палец. — Остается их только найти. Позволите, Виктория? Поискать ваши тайны? Обещаю, я не буду использовать их против вас.

— Попробуйте, — снова щурится, прячет глаза, но ей любопытно, я это чувствую.

— Давно вы замужем? — вопрос сбивает ее. Она смотрит вверх, подсчитывая в уме, и морщинки, наконец, расправляются.

— Почти семнадцать лет.

— Серьезный срок. Ваш брак можно назвать счастливым?

Запинается. Второй слой.

— Да. Можно.

— Почему?

Хмурится.

— Не думали об этом? — понимающе киваю. — Но все же, почему он счастливый?

Ей неуютно. Хочет уйти, но куда же она теперь денется. Муж для нее привычка. Мне не нужно даже заглядывать ей в голову, чтобы убедиться. Счастливая женщина не запинается при ответе на такой вопрос, ее глаза не прячутся, а сияют. У мужа Виктории есть недостатки, которые она привыкла не замечать или оправдывать. С таким типом личности ей легко подстраиваться и создавать видимость благополучия. Пока, однажды, она не сорвется. Но я ещё не уверен, что дело в муже.

— Потому что... У нас все хорошо, мы любим друг друга. Он заботливый, поддерживает меня во всем. И дети... У нас правда все хорошо! — пытается убедить себя, не меня.

Третий слой.

— Сколько у вас детей? — Я давлю. Мои вопросы как очередь из автомата, она не может уклониться, ее защита дала сбой, знаю, не впервые.  Хамоватые люди — родные, начальство, даже незнакомцы, чувствуют эту слабость и пользуются ею. Нападают, учат жизни, считают себя вправе влезть, куда их не хотят пускать. А она пускает. Со временем научилась убегать, лавировать, но не всегда. Как и сейчас.

— Трое. Сема, Валя и Кирилл.

— Вы довольны ими?

Дело и не в детях. Она ими гордится, это я тоже считал. Она хотела дочку, но рада, что у нее мальчишки. С ними ей проще держать дистанцию, проще любить издалека. Проще оставить, если будет нужно.

— Да! — без запинки отвечает она, легкая ярость звучит в тоне.

— А работа? Вам нравится ваша работа?

Раздражение — вот ее реакция. И снова мимо. Так в чем же дело?

— А вам? — нападает она. — Нравится сидеть здесь ночами, приставая к случайным посетителям? Не думаю. Мало людей, которым по-настоящему нравится их работа. Но с ней лучше, чем без нее, правда?

— Правда, — соглашаюсь я. — Мне нравится моя. Нравится приставать к посетителям. Нравится помогать.

— И чем же вы помогаете?

— Выбираю верный путь, — улыбаюсь я. — Знаете, почему вы сюда попали? — Беру ее за руки, она мгновенно расслабляется. — Потому что заблудились. И теперь ищете выход. Но не находите. Я помогу. Расскажите, что случилось.

Она стискивает мои руки, ее зубы начинают стучать друг о дружку, зрачки расширяются.

— Кто вы?

— Кто вы? — с нажимом переспрашиваю я. — Почему вы здесь? Маленькая женщина, которая привыкла быть удобной. Муж относится к вам как к мебели, но вы смирились. Дети любят вас, но авторитет для них отец, и вы позволяете это. Коллеги пользуются вами, но вы оправдываете их. Родные и друзья держатся за вас как за спасательную шлюпку, призывая, когда нужна помощь, и забывая в сарае, когда вы не нужны. Вы и это для себя объяснили. Вся ваша жизнь — сплошная уступка. А когда долго идешь назад, однажды упираешься в стену или слетаешь с обрыва. Виктория, вы слетели? Или там была стена? А может, вы решились сделать шаг вперед? Расскажите!

Она плачет. Ее тело сотрясается, холодные руки продолжают сжимать мои.

— Все сразу! — выкрикивает она. — Все было сразу!

И я все вижу в ее глазах. Не нужно лезть в голову, глаз почти всегда достаточно. И всё-таки я ошибся. Дело было в муже.

***

«Марченко Виктория, сорока лет, объявленная в розыск по подозрению в убийстве Марченко Виктора, погибла в автокатастрофе. Женщина не справилась с управлением, съехала с трассы и врезалась в столб. На месте работают сотрудники ДПС», — вещала диктор новостного канала.

Тело грузили на носилки. Душа Виктории от меня отправилась в новое путешествие, с новой установкой. Иногда мне хочется спросить, как складывается новая жизнь моих посетителей, хорошо ли я справляюсь со своей работой. Но спрашивать не у кого. И проследить за ними я не могу. Кто знает, может быть, я исправляю одну и ту же душу много раз, и всегда безуспешно. А может, все они после перерождения уходят дальше. Этого я не знаю.

Все, что мне остается, — заступать на очередную смену и развлекать себя новой беседой. Похожей на тысячи других. И всегда разной.

Колокольчик над дверью звенит. Я встаю и подхватываю кофейник. У меня следующий посетитель.

*участвую в писательском турнире. Тема была "ночная смена на заправке" в жанре фентези. В итоге у меня получилось два рассказа, первый "Отпускай" опубликован ниже, второй был отправлен на судейство. Поэтому рассказы пересекаются темой.

— Блин, Сэт, может ну его, пошли отсюда, — услышал я голос Рэнди, который уже пятился к двери. После свихнувшейся бабки, за которой друг ухаживал, перед тем как ее сдали в специальное место, когда она попыталась придушить его полотенцем, у него выработалась стойкая неприязнь к психам. — Заедем куда-нибудь еще, не последняя же это забегаловка по дороге.

Он, конечно, был прав. Но глаза у меня слипались, и без кофе или банки энергетика ехать дальше я уже не мог. А сажать за руль Рэнди — нет, мне пока дорога моя тачка.

— Подожди на улице, — коротко бросил я, и хотел снова обратиться к парнишке, но тот, оставив в покое свои волосы, вытаращился на нас совершенно безумным взглядом и захохотал.

— На улице! Ха-ха-ха, на улице? — смеялся он, кривя морду, — Вы, два идиота! Никакой вам больше улицы, понятно?

А потом резко сник и поплелся обратно за стойку. Последние слова он уже шептал:

— Никакой... Ничего... 

— Э-э, я пойду, — Рэнди повернулся к двери, но та не открылась. Он пошагал туда-сюда, помахал руками, и убедившись, что ничего не помогает, воззрился на меня круглыми глазами.

— Лять, Рэнди, просто потяни створки! — бросил я, а сам подошел к холодильнику и, вытянув из него вожделенный энергетик, демонстративно открыл его и сделал большой глоток, краем глаза наблюдая за парнишкой у стойки. Продавец, казалось, теперь не обращал на нас никакого внимания. Длинными бледными пальцами он перебирал какие-то бумажки и продолжал чертыхаться себе под нос.

— Не получается, Сэт! Они как прилипли! — крикнул Рэнди, с силой дергая створку в сторону.

Продавец прекратил свои стенания и презрительно бросил:

— Ты еще не понял? Ты тут застрял, тупица. Вы оба тут застряли.

— Слушай, наверное по-твоему это очень смешная шутка, — с угрозой проговорил я, подходя к кассе и выкладывая на нее несколько банок. — Но у нас нет на это времени. Будь добр, рассчитай и открой эту долбаную дверь. Нам же не нужны неприятности?

— Да забей, — махнул рукой парнишка на банки. — Поздно. Дверь не откроется до утра. По крайней мере, будем на это надеяться.

Я сделал глубокий вдох.

— Ладно, чел, как хочешь.

Запихав неоплаченный товар в пакет, я взял пачку сигарет и двинулся к выходу, где Рэнди все еще тщетно воевал с дверью. Прихватив по пути складную лестницу, я отодвинул друга в сторону и саданул ею по стеклу.

— Зря ты это, — прокомментировал продавец.

Волоски на моих руках встали дыбом, когда раздвижная створка пошла рябью и лестница, ободрав мне ладони, провалилась наружу словно через толщу желе, а пространство вокруг завибрировало.

— Что за черт? — отскочил я, мигом покрываясь холодным потом.

Рэнди, открыв рот и разве что не пуская слюни, замер на месте, таращась на улицу.

— С-сэт! — тихо промычал он и продолжил, тыча пальцем на улицу. — Что это, а?

Отчего-то мне очень не хотелось смотреть туда. Там, за стеклом, где всего несколько минут назад была обычная освещенная парковка, теперь клубилась чернота —  густая, масляно перетекающая с места на место, она пожирала асфальт, черными языками слизывала столбы фонарей, и наползала на мою машину. Вылетевшая на улицу лестница сработала как приманка. Чернота поползла к ней, покрыла собой, а затем заструилась к нам.

— Я же сказал, вы тут застряли, — спокойным голосом повторил продавец. — А теперь отвалите от двери и молитесь о том, чтобы дожить до утра.

Мы отошли не из-за его приказа, а потому что чернота была уже у самого входа и ползла по стеклу вверх, отрезая нас от внешнего мира.

— Что это за херня? — спросил я, обращаясь к парнишке.

— Оно же не попадет сюда? — с надеждой добавил Рэнди.

Парень мотнул головой. Его бесцветные глаза на унылой физиономии теперь выражали только скуку и равнодушие.

— Не ссыте, внутрь она не проникнет. Если только вы не пожелаете накормить ее чем-то еще ОТСЮДА.

— Да что здесь происходит? — взорвался я. — Ты кто? Что это за место, и что за хрень снаружи?

Парень флегматично улыбнулся.

— Это место — переход. Я здесь отбываю свой срок, а кто я и за что здесь, вам знать не нужно. Хрень снаружи... Этого я вам не скажу, сам не знаю. Но выходить к ней не советую. А вот что здесь забыли вы и как сюда попали... Это интересно... Было, но теперь мне плевать, потому что выйти вы отсюда не сможете, и пройти дальше пока что тоже. Так что просто заткнитесь и не мешайте работать. Если повезет, утром вас выкинет.

Я не понял ничего, кроме того что парень и правда не в себе. Решив не тратить на него время, я достал телефон. Короткий смешок от продавана — конечно же, сети не было.

— Рэнди! Проверь телефон! — окликнул я трясущегося друга, уже понимая, что это бесполезно.

Когда он принялся елозить пальцем по экрану, все больше бледнея, я выругался и снова посмотрел наружу. Чернота облепила стекло целиком. Окон в забегаловке не было, я только сейчас понял, что это показалось мне странным, когда мы подъехали. Но здесь должен быть другой выход, не могут же они разгружать товар с главного входа.

— Пойдем!

Рэнди без слов поплелся за мной. Мы обошли весь зал и не нашли больше ни одной двери. Черт, здесь даже уборной не было.

Парень за стойкой не смотрел на нас, будто нас и не существовало. Когда я направился к нему с намерением вытрясти из него душу, если понадобится, чтобы понять, что тут происходит, он вдруг оживился, повернулся в сторону двери и расплылся в улыбке. Створки, к нашему общему с Рэнди ужасу, разошлись, и в зал вошла девушка. Что за черт!

Ее парень встретил куда дружелюбнее, чем нас.

— Добрый вечер, мисс! Чем могу помочь?

Девушка выглядела растерянной. На ее щеке красовался синяк, колготки на коленках были разодраны, и в целом она создавала ощущение, что только что побывала в передряге.

— Я... Не знаю... Мне бы позвонить, есть у вас телефон?

— Конечно, мисс, прошу, садитесь за стол, я сделаю вам кофе и принесу телефон.

Я смотрел на черную улицу, на девушку, устроившуюся за одним из двух столиков у стены, на милого продавца, и ничего не понимал.

— Эй! Ты как сюда зашла? — обратился я к ней, но она будто не слышала, даже бровью не повела.

— Эй! — повторил я громче, и присел напротив, щелкая пальцами у нее перед лицом, — ты что, глухая? И слепая... — закончил я, когда она снова совершенно никак не отреагировала на мои попытки привлечь ее внимание. Но она ведь только что говорила с продавцом!

— Кажется, она нас не видит, — пробормотал подошедший Рэнди. Руки его тряслись так сильно, что он уронил телефон. — Не нравится мне это, Сэт, мы что, умерли?

— Не говори ерунды, — резко оборвал я его, хотя у самого к горлу подступала тошнота от тревожного комка в желудке.

— Ваш кофе, мисс, и телефон! — с любезнейшей улыбкой подлетел продавец, ставя перед ней кружку с дымящимся напитком, а рядом старенький кнопочный телефон.

— Спасибо! — отозвалась девушка, а я схватил телефон. Вернее, попытался схватить, но у меня не вышло. Мои пальцы просто скользили сквозь него, будто это была голограмма, а не материальный предмет. Или это я стал голограммой? Волосы на голове зашевелились.

— Что с нами? — заорал я на продавца. — Мы что, умерли? Говори!

Я потянулся к нему, но и до него не смог дотронуться. Вернее, моя рука просто прошла насквозь.

Продавец продолжал улыбаться, делая вид, что не замечает нас. Рэнди подвывал на сиденье, а я пытался собрать мысли в кучу. Девушка, тем временем, набрала какой-то номер, послышались гудки, а потом женский голос произнес: "Алло!". Лицо девушки расплылось в улыбке, а на глазах показались слезы.

— Мама! Это я, Анджи! — ее голос срывался, она почти рыдала. — Прости меня, мама, слышишь? Ты была права! Во всем права! Но ты не виновата, слышишь? Ни в чем не виновата, ты должна это знать! Я сама так решила, это мой выбор. Прости, мам, прости! Я люблю тебя! Прощай, мама!

Женщина на другом конце всхлипывала и подвывала не хуже Рэнди. Девушка сбросила звонок и протянула телефон продавцу.

— Спасибо! Большое вам спасибо! — Ее лицо стало безмятежным, даже блаженным. Она залпом выпила кофе и встала. От прежней неуверенности не осталось и следа, она улыбалась, направляясь к выходу. Двери раскрылись, и она бесстрашно вышла в колыхающуюся черноту, так и не заметив нас.

— Пожалуйста! — обратился я к продавцу, стараясь говорить умоляюще, хоть это никогда не было моим коньком. — Скажи, что тут происходит? Как нам выйти?

Брезгливое выражение мелькнуло на его лице. Он положил телефон в карман фартука и убрал чашку.

— Я не знаю, — ответил он, когда я уже и не ждал. — Вам здесь не место, не понимаю, как вы сюда попали, но раз вы тут, значит это для чего-то нужно. Подумайте. Вспомните, что привело вас сюда. Здесь не появляются просто так.

Дальнейшие мои попытки что-то выяснить он проигнорировал.

Рэнди совсем скис. Он полулежал на обитой поролоном скамейке, трясся всем телом и скулил. Я сел рядом и обнял его за плечи.

— Эй! Все будет хорошо, слышишь? Он сказал, надо подождать до утра и мы выберемся. Сейчас два ночи, осталось совсем чуть-чуть.

Я успокаивал его как ребенка, чувствуя себя виноватым. Это я затащил его сюда. Он не хотел, просил ехать дальше, побыстрее вернуться в город. А я настоял, потому что глаза слипались. Мы чуть не въехали в фуру и я испугался. Черт, если б я знал, заночевал бы на обочине, а не потащился бы в этот дом-призрак.

— Сэт? — стуча зубами, позвал Рэнди. — Та девушка, она была мертвой? Она была мертвой, не мы? Или это мы умерли и теперь навечно останемся здесь?

— Она не выглядела мертвой, Рэнди. И мы тоже, смотри, наши сердца бьются, разве у мертвецов они бьются?

Я приложил его руку к своей груди, а сам приставил ладонь к его, с радостью чувствуя тепло и частый стук. Рэнди посмотрел на меня очень странно.

— Ты такой спокойный, Сэт, — тихо сказал он. — Ты всегда такой спокойный. Мне было так страшно, но я знал, что ты все разрулишь, как делал всегда. И та фура, она неслась прямо на нас, я ее видел, Сэт. Но не волновался, я думал, что ты ее тоже видишь. И молчал, а ты спал, Сэт! А когда проснулся было поздно. Ты помнишь?

Мне стало как-то нехорошо от его слов. Я помнил как заснул, а потом свет фар и сигнал.

— Я вывернул руль, я успел, Рэнди. Мы не умерли, черт возьми, даже этот псих сказал, что нам тут не место, а значит мы не умерли!

Его рука все еще лежала на моей груди. Он смотрел на меня как побитая собака.

— Ты вывернул руль  не в ту сторону, Сэт! Ты спас меня, а сам...

Голова заболела резко, вспышкой. Я отпихнул друга, вскочил с места, краем глаза уловив какую-то перемену в продавце.

Свет фар, сигнал. Я открываю глаза и понимаю, что остались милисекунды, и я не колебался. Как всегда, с начальной школы, я защищал Рэнди, моего лучшего друга. А потом мы оказались здесь.

— Мы умерли, Рэнди? — тихо спросил я.

Его губы дрожали, а из глаз лило ручьем.

— Прости, Сэт! Я не мог тебя оставить!

Продавец с улыбкой подлетел ко мне.

— Наконец-то, мистер! Чем могу помочь?

На Рэнди он не смотрел. Друг вытирал лицо рукавом и выглядел таким несчастным. Черт, Рэнди, зачем же ты поперся со мной сюда!

Мое состояние изменилось. Я чувствовал себя легким, даже воздушным. Как шарик, привязанный за нитку, чтобы не улететь. Я не сразу понял что ниткой был Рэнди. Мой лучший друг на все времена. Он держал меня, крепко держал.

— Виски. Дайте мне виски.

Продавец исчез и через минуту передо мной стоял стакан со льдом, до краев наполненный виски.

— Что теперь будет, Сэт? — спросил Рэнди.

Я сделал глубокий вдох и залпом опрокинул стакан. Приятное тепло разлилось внутри вместе со спокойствием.

— Теперь все будет хорошо, Рэнди. Ты уйдешь отсюда, понял? Я запрещаю ходить за мной. Ты уйдешь и будешь жить свою жизнь. И не будешь винить себя, я сам это выбрал. Отпусти меня, братишка.

Он всхлипнул, кивнул и протянул ко мне руку. Его ладонь прошла насквозь.

— Ты его выпустишь? — спросил я продавца, поднимаясь к выходу. Ниточка оборвалась, я был готов лететь.

— Он сам пришел. Сам и уйдет, если захочет.

— Он захочет.

Я подошел к двери. Створки разъехались и вместо черноты я увидел свет. Слепящий, теплый. И полетел. А там, внизу, на трассе, в разбитой машине, Рэнди прикрыл испустившему дух Сэту глаза, наконец, отпуская.

* * *

— Бяша! Бяша!

Данил бродил у границы Черного леса, без особой надежды высматривая козу. Подходить ближе он не решался, еще никто из простых жителей не вернулся с той стороны. В лесу бывали только дровосеки, но даже они никогда не ходили по одному и к ночи.

Деревья стояли плотной стеной, неподвижные, высокие, холодные. Ни единого птичьего крика не доносилось оттуда, ни единого комариного писка — только тишина, от которой в груди что-то тревожно шевелилось.

Данил знал, что найти козу он не сможет. Никто уже не сможет, в лесу не было места живому. Еще он знал, что домой без козы возвращаться нельзя, вот и бродил вокруг, надеясь сам не зная на что. При одной мысли об отце сводило скулы, слишком свежа в памяти была последняя порка. Еще нескоро Данил дорастет до того времени, когда сможет дать отпор, сейчас оставалось только терпеть. В деревне никому не было дела до воспитания чужих детей, отца уважали, никто бы не осмелился его жизни учить. Так и вышло, что после смерти матери Данил остался один на один с отцовской яростью. Хлипкого Ваську отец никогда не наказывал, срывая всю злость на старшем сыне. Данил часто размышлял, за что отец так его ненавидит, и в конце концов пришел к выводу, что дело в их непохожести. Черноволосый и черноглазый Данил был полной противоположностью кучерявому, коренастому Матвею. Не пошел он и в мать, рыжеволосую, полнотелую Елену. Зато Васька взял и от нее и от отца понемногу, да так удачно, что с первого взгляда поймешь чей это сын.

Мать при жизни украдкой говорила, что Данил похож на деда. Украдкой, потому что отец таких разговоров не выносил. Дед считался колдуном, а ведовство теперь в деревне крепко осуждалось.

— Сучий сын! — окрик отца заставил Данила дернуться на месте. Вынырнув из мыслей, он не сразу понял, что всё еще стоит у края Черного леса, а солнце почти скрылось за горизонтом.

Отец держал в руке плеть, взгляд его полыхал злобой, и никакая темнота не могла этого скрыть.

— Это не я, батя, не я... — Данил сам себя презирал за севший голос, но не мог с собой совладать, накрепко вбитый с детства ужас делал его перед отцом слабым и безвольным.

— Сучий сын, — повторил отец, шагнув к Данилу. — Я...

Он со свистом рассек воздух плетью.

— Тебя...

Новый взмах.

— Научу...

Он не торопился, шаг за шагом продвигаясь по направлению к сыну.

— Я её найду! — вставая на колени, сам не зная, на что надеясь, ведь это никогда не помогало, закричал Данил.

Свист, плеть разорвала кожу на щеке, боль обожгла лицо, Данил повалился на землю, закрывая голову руками.

— Найдешь, сученыш, еще как найдешь! — взревел отец, снова замахиваясь.

Но вместо удара плетью он рывком поднял сына на ноги и развернул к лесу.

— Без козы не возвращайся! — приказал он и пинком отправил Данила прямо в черные ветви.

* * *

Данил прежде не понимал, что значит "оглушительная тишина", но сейчас, поднявшись на ноги по ту сторону границы с Черным лесом, не просто понял — прочувствовал. Тишина действительно оглушала. Не было слышно даже собственного дыхания. Он вытянул перед собой руки, чтобы удостовериться, что не умер и не превратился в духа.

— Отец? — позвал он, но не услышал своего голоса.

Сглотнув, Данил оглянулся. К его удивлению, в лесу не было темно. Сумрачно, но все же отчетливо видно голые ветви и тропки между деревьями. Непонятный свет отражался от всех поверхностей как свет свечи отражается от спинки жука. Он смог разглядеть даже черную, каменистую землю под ногами.

Кустарник за спиной сомкнулся плотной стеной. Данил дотронулся до него, в надежде выйти обратно и как-нибудь умилостивить отца, но тонкие веточки стали тверже камня. Он водил ладонями по переплетениям, давил и даже колотил по ним кулаками, однако стена не дрогнула. Тогда он пошел вдоль нее, ощупывая каждый выступ, но сколько бы он не шел, ничего не менялось.

Осознав, что его усилия ни к чему не приводят, Данил испугался, что уйдет слишком далеко и совсем не сможет вернуться в деревню. Тогда он сел на неожиданно мягкую землю и облокотился о стену.

"Дровосеки приходят сюда каждое утро воскресенья," — размышлял он, — "и выходят после полудня, а значит, проход должен будет снова открыться уже завтра, нужно только подождать. Всего одна ночь и я отсюда выйду." Про то, почему проход открылся сегодня для него, он предпочел не думать.

Немного успокоив себя этими мыслями, Данил снова огляделся. Про Черный Лес он знал немного. Детям строго-настрого запрещалось подходить близко, что, конечно, привело к тому, что каждый ребенок хоть раз побывал у границы. Лес появился еще до рождения Данила, из обрывков разговоров, что велись шепотом между взрослыми, он знал, что создали Лес колдуны, и его дед в том числе. Раньше колдовство было в почете, дедам подносили подарки и просили милостей для семьи. А потом пришла большая засуха. Два неурожайных года подряд, начался голод и жители обвинили во всем колдунов. Их было двое, Данил не знал их имен, даже имени собственного деда, произносить их в деревне запрещалось, чтобы не привлечь новую беду.

Колдунов сожгли, привязав к сухому дереву на краю деревни, у самой кромки леса. Костер получился большой и жаркий, старики умирали долго и мучительно под хор проклятий от деревенских. Когда огонь, наконец, потух, сухое дерево осталось стоять как и стояло, только стало черным, гладким и твердым, словно камень. От тел не осталось даже праха. Никто не догадался уничтожить и дерево, и утром за ним вместо привычного леса стоял черный, мертвый лес, в котором пропадало все живое.

Несколько добровольцев, которые отважились войти туда, так и не вернулись. Позже их обугленные кости нашли дровосеки, но побоялись возвращать их в деревню, так и оставив неупокоенными в бесовском месте.

Дровосеки появились случайно, пятеро смельчаков, что решились пойти в лес после первых пропавших. Они обвязали себя веревкой, конец которой держали самые крепкие мужчины, в числе которых был и отец Данила, Матвей. Вернувшись, они принесли с собой обломки каменных ветвей, которые староста приказал немедленно сжечь. И оказалось, что ветви те горят долго-долго, куда дольше обычных дров, и жара дают в три раза больше. Сначала деревенские испугались адова огня, но подошедшая зима и нехватка дров сделали свое дело, и скоро за колдовские дрова торговались, закрыв глаза на их происхождение.

Так и повелось, что каждое утро воскресенья все те же пятеро дровосеков отправлялись в Черный Лес за добычей. Каждый раз приходилось идти все дальше на поиски обломков, ведь ни топор, ни пила не причиняли деревьям никакого вреда, рубить их было бесполезно, и приносили их всё меньше.

Данил не заметил, как задремал под эти мысли. Ему снился дед, которого он совсем не знал. Черный, худощавый, он смотрел на него черными глазами и одобрительно кивал, обугленной рукой подзывая ближе. И Данил шел. Не хотел, но шел, шаг за шагом, обливаясь потом от страха, чувствуя как запах горелого мяса от деда забивает нос и оседает в горле. Вот черные пальцы легли на плечо и притянули к шипящей красными угольками груди.

— Не бойся, мой мальчик, не бойся, — шептал дед, и обнимал Данила, укутывая в кокон из черных, голых ветвей.

Угольки в его груди тлели, уютно потрескивая и грея Данила. Глаза закрывались и он провалился в сон во сне.

Теперь он видел Ваську, бестолкового братца, которому отец позволял все, в то время как с Данила готов был содрать шкуру за малейшую провинность. Васька вел на веревке Бяшу и манил Данила за собой. Он подвел козу к Черному Лесу и хлестнул ее палкой. Бяша взбрыкнула и скрылась среди черных веток, а Васька хитро посмотрел на Данила, а потом провел ладонью под горлом и рассмеялся.

— Ах ты гаденыш! — завопил Данил, бросился к братцу, а тот кинулся бежать.

Данил споткнулся и упал лицом в мягкую, как перина, землю, и закрыл глаза.

Когда он их открыл, рядом стоял отец. Довольная улыбка обнажала кривые зубы, он перехватил плетку двумя руками, накинул ее на шею Данилу и потащил. Данил хрипел, дергал за плетку, сучил ногами, но отец невозмутимо тащил его к корыту с водой. Схватил за волосы и окунул в мутную воду.

— Матвей, убьешь ведь! — спасительный голос молочницы Варвары отвлек отца и Данил закашлялся, без сил распластавшись у корыта.

— Иди куда шла! Не твоего ума дело! — весело отозвался отец.

Варвара улыбнулась, подмигнула:

— И пойду! А ты уж знаешь, куда.

И убежала, подняв юбку больше чем было нужно.

Отец обернулся к Данилу, задумался о чём-то на миг, махнул рукой вслед Варваре и снова засунул сына в воду.

Тысячи игл влились через нос и пронзили голову, Данил сжимал края корыта руками и задыхался под отцовской рукой, которая все давила и давила.

— Всё, вернись! — хриплый голос вырвал из кошмара.

Перед ним снова стоял мертвый дед.

“Еще сплю?” — подумал Данил.

Вокруг Черный Лес, тишина, и дед с тлеющими углями в груди.

— Деда?

Данил боялся, что его голоса снова не будет слышно, но дед услышал и закивал.

— Ты же умер?

Дед снова кивнул.

— Но я тебя вижу. Почему?

Дед покачал головой.

— Может, ты тоже умер?

Данил обдумал эту мысль. Она его не пугала, скорее, наоборот, казалась приятной.

— А может, — продолжил дед, — я хочу тебе помочь. Только ты должен выбрать.

— Что выбрать? — спросил Данил.

Дед усмехнулся.

* * *

— Где Данилка? — спросила Варвара, надевая сарафан.

Матвей брезгливо поморщился.

— Ушел в Черный Лес.

Варвара ахнула, замерев на пороге.

— Зачем ты так?

— Не твое дело! — бросил Матвей, оттолкнул ее и вышел первым.

В деревне творилось неладное, народ толпой бежал в сторону леса.

— Эй! — поймал Матвей соседа. — Что случилось?

— Ты не знаешь? Данил мешки с дровами из леса вынес! Раздает просто так!

У леса и правда стоял Данил и раздавал всем чёрные обломки. Матвей подлетел к сыну и залепил ему затрещину.

— Ты что это удумал, сученыш?

Но Данил даже не согнулся, только глянул исподлобья так, что у Матвея мороз по коже пошел.

— Набрал много, раздаю, чтобы всем хватило, — ответил ровным голосом сын.

— Да я тебя! — Матвей снова замахнулся, но его руку перехватили.

— Спокойно, Матвей, доброе дело сын твой придумал, не надо, — сказал староста, положив тяжелую руку на плечо.

— Ты меня не учи как с сыном разговаривать, — Матвей небрежно передернул плечом, схватил Данила за шею и потащил домой.

Толпа зароптала, но вмешиваться больше никто не стал. Мешки были почти пусты, каждый уносил с собой запас колдовских дров, которых хватит на всю зиму.

Данил безропотно шел за отцом, лицо его было спокойным, взгляд отстраненным.

Матвей завел его в дом и пихнул за стол, сам сел напротив.

— Ты что же это, козу мою потерял, и вместо того, чтобы дрова продавать и денег на новую козу добывать, просто так добро раздаешь?

Данил посмотрел ему прямо в глаза и неторопливо ответил:

— Бяша дома, я ее вернул.

Матвей недоверчиво покосился в окно, там, во дворе, за Васькой и правда ходила коза.

Не зная, что сказать, Матвей встал и заходил по комнате.

— А дрова? Ты про нас подумал, мы чем греться зимой будем? Всё раздал, бестолочь!

Данил указал на угол, где лежал мешок.

— Подумал. Нам хватит. А не хватит, я еще достану.

— А ты еще можешь?

— Могу. Я теперь много могу, — ответил Данил да так, что у Матвея в груди что-то неприятно зашевелилось и расхотелось оставаться с сыном в одной комнате.

Вечером потянулись гости, каждый нес с собой подарок, каждый благодарил Матвея за щедрость и доброту, молча кивал Данилу и уходил восвояси. Матвей заметил, что сын смотрел на каждого гостя, словно ждал чего-то, и с каждым посетителем все явственнее проступала складка между его бровей.

К ночи он растопил печь, закинув колдовских дров, и обратился к Матвею.

— За что ты меня не любишь, отец? Чем я перед тобой провинился?

Матвей поперхнулся квасом и уставился на сына.

— За что тебя любить, гаденыша?

— За то, за что родители любят своих детей. Просто потому что они их дети, — ответил Данил. Помолчал задумчиво поворошив дрова, и продолжил: — Я встретил деда там, в лесу.

У Матвея сердце захолодило.

— Он сказал, что я должен выбрать. И дал мне время, до сегодняшней ночи. И я знал, что выберу, с самого начала знал. Но боялся. Думал, вдруг ошибусь, вдруг это неправильно. Вдруг я хоть кому-то нужен, хоть кому-то не всё равно. Дед сказал, что я должен проверить, чтобы не жалеть. И я проверил. И теперь точно знаю что выбрать.

У Матвея пересохло в горле, он с трудом выдавил:

— Что ты выбрал?

Данил не ответил. В последний раз поворошил дрова и шепнул что-то в огонь.

* * *

Уютно пахло гарью, угольки в груди потрескивали, руки стали гибкими и сильными. Данил смотрел на свою пылающую деревню и впервые за много лет чувствовал настоящее тепло.

Но стук продолжался все настойчивее, вот в дверь уже молотили, и это было не похоже на хиленькие кулачки бабуси. Нехотя я все же встал с кровати и пошел открывать.

К моему удивлению на пороге стояли незнакомые мужчина и женщина. По их смущенно-встревоженным лицам и переглядкам я сразу понял, что и этот день не будет спокойным.

— Вы кто? — не церемонясь, спросил я.

Мужчина нахмурил бесцветные брови, его краснощекое лицо с грубыми чертами напоминало африканскую маску.

— Вы простите, пожалуйста, — не дождавшись спутника, наконец, сказала женщина. У этой лицо было измученным, как у зверя, которого сутки гнала стая гончих, и теперь он готов к смерти, лишь бы все закончилось. — Мы соседи.

Я чуть не рассмеялся. Хватит с меня соседей.

— Понимаете, у нас там свекровь... Мама, — тут же поправилась она под неодобрительным взглядом спутника. И показала на бабкину дверь. — Она пропала. Может вы что-то видели?

Вот теперь я не смог сдержать смех.

— Сегодня ищем полоумную бабку? — саркастически спросил я.

— Ты за словами-то следи, — тихо сказал мужчина.

— Она правда немного не в себе, — затараторила женщина, — но безобидная. Понимаете, у нас горе случилось, и она на этой почве...

— Так, стоп! А Миша? Вы как с этой больной вообще ребенка оставили?

Женщина побледнела и прикрыла рот рукой, а мужчина напрягся так, что я услышал хруст его зубов.

— Это она вам рассказала? — тихо спросила женщина.

— Что рассказала? Вчера все утро искали с ней пацаненка, а он дома, в шкафу сидел. Или он у вас тоже... Того? — я покрутил у виска. — Сами разбирайтесь со своими потеряшками, меня это достало!

Я потянул дверь, но мужик схватился за нее и дернул обратно. "У них это семейное что ли?" — промелькнуло в голове.

— Слушай, я не знаю, что ты тут несешь, — открыл он снова рот, — но Миша умер семь лет назад. А сейчас моя мать куда-то ушла, и если ты что-то знаешь, то лучше скажи.

Пришла моя очередь бледнеть.

— Как умер? Но я же слышал, у вашей бабки бегал, орал, смеялся. Мы искали его вчера!

— Вы его видели? — быстро спросила женщина.

— Нет, но... — я замялся. Черт, неужели бабка настолько поехала? Могут бабки имитировать так точно детский смех? Бред, она же сидела в другой комнате, когда мы услышали... Или я это придумал?

— Вы не видели, — удовлетворенно констатировала женщина. — Это все мама. Она с ним разговаривает с самой его смерти, понимаете? Сначала безобидно было, а потом все хуже. Мы ее по врачам возили, и она перестала. А сейчас, значит, снова. А куда она вчера пошла? Ну, после?

— Дома осталась, с Мишей своим говорила, радовалась, что он нашелся. — Я пытался вспомнить в подробностях вчерашнее утро, мысли путались как с похмелья.

— И вы ее больше не видели?

— Не видел, — отрезал я. Голова кругом пошла, какой-то дурдом на выезде. И снова холодок по плечам, захотелось встряхнуться или залезть в горячую ванну. — Идите уже, ищите свою бабку, а меня оставьте в покое, ничего я не знаю!

На этот раз я с силой дернул дверь и захлопнул её прежде, чем мне снова помешают.

"Идиоты, кругом идиоты, куда я переехал?" — ворчал я, набирая горячую воду в пожелтевшую ванну. Пока она наполнялась, я нашел в спальне коробку с полотенцами, достал трусы и пошел в ванную. И замер на пороге. На темной, запотевшей плитке пола отчетливо выделялись следы маленьких босых ног. Я захлопнул дверь и вернулся в спальню. "Бред. Все эта бабка с мертвым внуком. И плохой сон. Сейчас соберусь, вернусь обратно и никаких следов там не будет".

Настроив себя на позитив, насколько это было возможно, я снова пошел в ванную. Следов и правда не было, а вода добралась почти до края. Я выключил кран, как-то мимоходом отметив, что испарина со стен и пола исчезла, и опустил руку в воду, проверить температуру. Вода была ледяной.

Я отдернул руку и поежился. Черт! Что за черт?

"Шшшш", — зашуршало над ухом, а потом послышался смешок и топот ножек.

Бросив полотенце, я кинулся к двери. Никакой я не герой, не собираюсь выяснять, что тут происходит, кирпичей бы не отложить, вон из этой треклятой квартиры с мертвыми детьми по одному на кубометр!

Открыл замок и толкнул дверь, но она не открылась. Навалился всем весом, снова закрыл и открыл замок, ничего не помогало, дверь даже не дернулась под моими усилиями.

Тогда я побежал на балкон, плевать, что пятый этаж, я бы прыгнул не раздумывая. Балконная дверь открылась и я уже обрадовался, повернул пластиковую ручку окна и завыл — не открылась! Вторая, третья — все бестолку. Я схватил кусок плитки, валявшийся на полу, и ударил в стекло — ничего, ни царапины. Я бил в него кулаками, но оно не поддавалось. А за дверью шуршало и топало. Прижавшись к окну я выглянул наружу и увидел бабку. Она лежала внизу на животе, под своим балконом, во вчерашнем платье. Раскинула руки, как-будто обнимала землю, а ее голова была повернута вверх. Она смотрела сквозь меня своими мертвыми глазами тем же взглядом, каким смотрела вчера в квартире. На кого-то сзади.

Волосы зашевелились на затылке, я закрыл глаза и пулей пролетел обратно к двери.

Не знаю, сколько времени я там провел, тщетно пытаясь ее открыть, когда снаружи послышался шум. Я посмотрел в глазок. У соседней двери стояли мои недавние посетители с мужчиной в форме полицейского. У мужчины были красные глаза, женщина вздыхала. Я замолотил по металлу кулаками и заорал, но они меня не слышали!

— Эй! Эй! Помогите! — надрывался я до сиплоты, а они продолжали что-то обсуждать, не обращая на мои вопли никакого внимания.

"Шшшш", — снова раздалось совсем рядом. И шаги. Легкие, еле слышные. Я заставил себя обернуться и выдохнул почти с облегчением. Там стоял мальчик. Маленький, но вполне обычный. Розовые щечки, белокурые волосы, большие глаза. Босые ножки в шортиках, маечка, какие носят все малыши. Он лукаво смотрел на меня, чуть наклонив голову набок.

— М-миша? — спросил я.

Мне тогда казалось, что я смогу все объяснить, вот же он, живой, обычный ребенок. Может, у жильцов этого дома такое посвящение? Свой тайный клуб? Кто выжил и не обосрался, тот и достоин жить в их элитной полоумной этажке?

А потом я увидел, как под его ступнями замерзает пол.

Мальчик засмеялся и побежал, оставляя за собой мокрые следы. А я спустился спиной по двери, не в силах пошевелиться от страха. Кто он? Призрак? Черт? Может, зря я столько чертыхался, вот и приманил на свою голову? И в церковь надо было ходить, как мама всегда просила.

И когда я уже почти не соображал, в дверь постучали. И она открылась!

Я вывалился под ноги соседям и полицейскому, вскочил и побежал. Прочь отсюда, как можно дальше!

Но сбежать не удалось, проклятый полицай свалил меня у самого выхода и заломил руки.

— Куда! Дурака кусок, лежи смирно! Ты бабку убил?

Я закивал как можно энергичнее.

— Убил, и в землю закопал, и надпись написал, только заберите меня отсюда! Сейчас же, только не обратно!

Полицай поднял меня на ноги и потащил в машину. Следом вышли соседи, мужчина хмурился, а женщина улыбалась. Стерва, радуется что свекровке кранты.

— Сумасшедший, похоже, — крикнул им полицай. — Разберемся. Жаль, что с вашей матушкой такое приключилось.

А мне было уже все равно. Только бы не видеть больше шизанутых бабок и мертвых детей. Я счастливо рассмеялся.

* * *

Лизавета Петровна варила суп. "Мишеньке полезно куриный бульон, а то Ритка его кормит ерундой покупной, лентяйка", — рассуждала она про себя. — "Малышам витамины настоящие нужны, супчик вот, домашний, не разведенный из пакета".

Мишенька играл в кубики в комнате.

"Не продуло бы, на полу сидит", — спохватилась Лизавета Петровна, вспомнив, что приоткрыла балкон, когда готовила зажарку.

Бросила половник и поспешно потопала в комнату. На полу сиротливо лежали кубики, а Мишеньки нигде не было.

— Миша? Мишутка! Ты куда спрятался, паразит? — закричала Лизавета Петровна, прикрывая балкон. Внук не отзывался.

Не было его ни под диваном, ни в шкафах. Ни под кроватью, ни в ванной.

— Как ты хорошо спрятался, ух, получишь у меня, партизан!

Лизавета Петровна еще не понимала. Но сердце уже тревожно заходилось.

— Миша! Я сдаюсь, выходи, — жалобно проскулила она. Отчего-то по щекам побежали слезы. Запахло горелым, суп, позабытый на плите, превратился в кашу.

— Не могу вдохнуть, — прохрипела Лизавета Петровна. — Надо подышать, надо...

Она открыла балконную дверь и увидела табуретку у распахнутого окна. Дышать стало совсем невозможно. С трудом держась за подоконник, она подтянулась к окну и выглянула наружу.

Там, в белом сугробе лежала кукла. Кукла же? Похожая на Мишку, но кукла. В таких же красных шортиках и белой маечке. Неподвижная, с вывернутой ручкой.

— Миша? Миша! — закричала Лизавета Петровна, не желая верить. Кукла, это кукла. Не мог же Миша… Он же еще ребенок… Ему жить и жить.

Она снова выглянула в окно. Нечто, напоминавшее Мишу, расплывалось в мутное пятно, пока не стало похоже на кляксу.

“Глупости” — решила для себя Лизавета Петровна. Ее Мишенька дома. Все с ним хорошо. Да и куклы никакой внизу нет, просто кто-то мусора накидал. Да-да, просто мусор, даже не кукла.

И тогда из комнаты послышался смех. Воздух, наконец, вернулся в легкие. Мир встал на свое место. Сердце застучало ровно, может, чуть быстрее чем надо. Лизавета Петровна закрыла окно, убрала табуретку и плотно закрыла балконную дверь. А то мало ли.

Мишки в комнате не было видно, наверное, спрятался под диван. Что ж, она его поищет, чем бы дитя не тешилось.