LyuElSy

— Нужно быть послушным, добрым, и верить в Спасителя всей душой. Если на протяжении жизни ты не сотворишь никакого зла, ни одна дурная мысль не посетит твою голову, однажды ты обязательно попадешь в этот сад и услышишь волшебную песню синей птицы.

Клара замолкает, взгляд ее затуманен, словно она смотрит прямо на тот сад, а потом в глазах появляются слезы. Она быстро смахивает их рукой и вскакивает, громко крича:

— Кто сегодня самый быстрый?

Дети с хохотом подхватывают игру и разбегаются в разные стороны, потому что воспитательница Клара теперь хитрый лис, который пробрался в курятник, а дети — маленькие цыплята, которым предстоит спасаться бегством, чтобы не попасть в коварные лапы.

К вечеру, когда всех детей забирают родители, Клара остается в саду и наводит порядок. Она складывает игрушки, подолгу задерживаясь на одном месте, и взгляд ее снова обращен куда-то далеко-далеко.

***

— Зачем пришла? — сварливо спросила Аделаида, уперев руки в круглые бока. На румяном лице читалось раздражение. — Знаю я таких, ни за что до конца не пойдешь. Иди-ка отсюда, пока не поздно.

Клара посмотрела ей прямо в глаза и твердо сказала:

— Пойду. Я всё сделаю.

Аделаида еще с минуту смотрела на неё, прежде чем посторонилась и впустила в дом.

— Запомни, обратного пути нет.

Клара покрепче прижала к себе Сару и вошла в дом, готовая разрыдаться от облегчения. Она так боялась, что ее не впустят.

— Всё будет хорошо, моя дорогая, обещаю, я всё для тебя сделаю, — зашептала она в макушку дочери.

— Давай её мне, — грубо оборвала Аделаида и перехватила Сару.

— Осторожнее, — вскрикнула Клара, когда головка дочери откинулась назад.

Аделаида бросила на нее гневный взгляд и процедила сквозь зубы:

— Уж я с детьми управляться умею, не учи! Теперь твое дело слушаться, ни слова поперек, поняла?

Клара кивнула, оседая на дрожащих ногах. Она шла пешком с Сарой на руках девять часов, и теперь, когда дочь у нее забрали, вместе с её худеньким тельцем исчезли и силы, поддерживающие Клару в последние два дня.

— Иди умойся, и поешь. Стефания! У нас новенькая, принимай! — крикнула Аделаида куда-то вглубь дома, а сама вышла, не позволив Кларе попрощаться с дочерью.

В комнату с другой стороны вошла невысокая женщина в таком же льняном платье в пол как у Аделаиды. Она с сочувствием посмотрела на Клару и протянула руку.

— Здравствуй, я Стефания. Пойдем, все тебе покажу. И не волнуйся, Аделаида знает, что делает, будешь слушаться, и всё получится.

Клара сдержала всхлип, вытерла глаза и поднялась.

***

— Театр! Театр! У нас будет театр! Чур, я буду синей птицей!

— А я бабочкой!

— А я хочу быть цветком, можно, Клара?

Дети кричат, взволнованные новостью. Клара улыбается, смотрит на малышей и вспоминает Сару. Еще немного — и они снова встретятся.

Представление назначено через семь дней, сразу после летнего солнцестояния. Дети знают историю наизусть, но не знают движений. Клара не волнуется, времени много, пьеса совсем короткая и они всё успеют.

***

— Ты давно здесь?

Клара чистила зеленый горошек, который собрала на огороде ранним утром.

— Через две недели будет год, — радостно отозвалась Стефания. Она варила кашу из кукурузной муки.

Клара не решилась задать новый вопрос, но Стефания и так поняла.

— Марселю шесть. У него была лихорадка. Аделаида его тоже забрала. Я успела, осталась последняя, она уже здесь. Через две недели я уеду с сыном навсегда. — Она широко улыбнулась. — И у тебя всё получится, только не затягивай. В первый раз всегда сложно, но ты же знаешь, за что платишь. Иначе бы сюда не пришла.

Клара вдохнула. Руки тряслись, горошек падал мимо миски.

— А как ты узнала про Аделаиду?

— Мне про нее мама рассказала. Сразу, как увидела меня с Марселем. И отправила сюда. А ты?

— Я в книге прочитала…

— Неужто про нашу Аделаиду в книге написано? — Стефания всплеснула руками.

— Не про нее, про сад…

Стефания подобралась, лицо ее окаменело.

— Не говори об этом, слышишь? Не любит Аделаида такого. И книгу ту сожги. Пойдем, поможешь детей кормить.

Она подхватила кастрюлю с кашей, Клара взяла тарелки и ложки. В большой комнате за столом сидело трое детей, маленькая Анна, шестилетний Густав, и семилетний Карл.

Анна улыбнулась при виде Клары и потянула к ней ручки.

— Идем, моя маленькая, будем кушать кашу, — Клара подхватила малышку и усадила к себе на колени, проигнорировав рассерженный взгляд Стефании. Набрала ложку каши и поднесла её к губам девочки, приговаривая: — Ку-ка-ре-ку, кричит петушок, зернышко курочкам в клюве несет, ам!

Анна рассмеялась и проглотила кашу.

— Ты мама! — сказала она, прижимаясь Кларе под бочок.

Клара погладила ее по головке и зачерпнула новую ложку каши.

Стефания громко пыхтела и топала, расставляя тарелки перед мальчишками. Те сидели насупившись, искоса поглядывая на Анну и Клару.

— В одном лесу жили два рыжих лиса, Карл и Густав, — не смотря на мальчиков, начала историю Клара.

Мальчишки притихли, стараясь не пропустить историю про лисят с их именами.

— Однажды тетя Волчица позвала их в гости…

Клара рассказывала, не забывая кормить малышку, и скоро мальчишки смеялись так же задорно, как Анна.

— Зря ты это, — бросила Стефания, когда они мыли посуду. — Аделаиде не понравится.

— Она не запрещала, — ответила Клара. — Они же дети, что плохого в том, чтобы позволить им поиграть?

Стефания терла кастрюлю щеткой с таким усердием, что брызги летели в стороны.

— Не привязывайся. Ни к чему это, — отрезала она.

***

— Илли, ты становись тут. Ида, ты вот сюда, — командует Клара.

Дети послушно встают на свои места. Семь синих птиц с большими крыльями из ткани, которые Клара сшила сама.

Малыши нетерпеливо топчутся, машут ручками в ожидании репетиции. Клара садится за пианино и начинает играть. Цветочки кружатся посреди зала, бабочки порхают, звоня в маленькие колокольчики, а синие птицы встают в ряд и поют:

Нет места прекраснее нашего сада,

Тот, кто достоин, получит награду.

Если душа не ведает зла,

Приходи в сад волшебный, исполнится твоя мечта!

Маленький путник входит в сад и прижимает руки к сердцу, слушая пение.

— Молодцы! — хлопает Клара. — Вы замечательно справились, мои дорогие!

— Ура! — кричат малыши и окружают любимую воспитательницу.

***

В саду пахло цветами. Клара никогда прежде не чувствовала такого аромата, ей хотелось вдыхать и вдыхать его, забывая кто она, где и что ей нужно. Огромные чашечки цветов были размером с тарелку, мягкая трава опутывала ноги, словно приглашая присесть и отдохнуть от мирских забот, насладиться покоем и забыть о прошлом. В небо тянулись деревья, ровные, с налитыми соком фруктами самой разной формы и расцветки. Клара протянула руку — и на ладонь упал фиолетовый персик. Она откусила кусочек и тут же проглотила весь, настолько он был сладким.

А потом появились они. Пять синих птиц. Размером с куропатку, изящные, с отливающими индиго перьями, они кружили над Кларой и пели. От их песни слезы выступили на глазах, так печально они кричали.

— Глупая курица! — злой окрик заставил Клару подскочить.

Птицы с последним криком исчезли, а перед ней стояла Аделаида.

— Я велела тебе насыпать зерна и возвращаться!

— Простите, — отозвалась Клара, схватила ведро, о котором забыла, и высыпала крупную отборную пшеницу в кормушку, которую не заметила раньше.

— Не ходи сюда больше, — прикрикнула Аделаида и захлопнула за Кларой дверь.

Звуки, аромат и дурман как отрезало створкой. Клара стояла с пустым ведром, чуть покачиваясь. Синие птицы пели не так, как она ожидала.

Она вернулась в дом, где на неё маленьким вихрем налетела Анна.

— Мама, мама! — кричала девочка, заливаясь слезами. — Не хотю, не хотю!

Следом появилась Стефания и грубо вырвала Анну из рук Клары.

— Мама! — истошно кричала Анна.

— Что ты делаешь? Оставь ее! — Клара потянулась к девочке и замерла под разъяренным взглядом Стефании.

— Это мой ребенок! Даже не смей думать, что я тебе ее уступлю! Сегодня та ночь и она пойдет со мной, а ты, если хочешь увидеть Сару, отойди!

— Мама! Мама! — сучила ножками Анна, заходясь плачем.

— Замолчи! — прикрикнула на нее Стефания и понесла на улицу.

Кларе почудилось, что ее сердце умерло, когда Анна зацепилась за нее ручкой, а она отошла в сторону, давясь собственными слезами.

— Прости, прости меня, — говорила она, но Анны уже не было в доме, крики доносились со двора, а потом мгновенно стихли.

***

Клара играет на пианино, дети старательно исполняют свои роли, родители и зрители громко аплодируют и кричат «браво!». Пьеса удалась.

Семь синих птиц подбегают к Кларе с объятиями. Она собирает их в кружок и шепчет: «Хотите увидеть настоящих синих птиц? Хотите загадать свое желание?»

— Да! — кричат дети. Они не понимают, почему любимая воспитательница плачет.

«Тише! Это большая тайна, слышите? Никто из взрослых не должен об этом узнать!».

Дети затихают и раскрывают рты, предвкушая тайну.

«Я скажу, что мы должны будем сделать», — Клара вытирает глаза и обнимает своих малышей.

— Наша воспитательница такая милая, — делятся друг с другом родители. — Дети ее обожают. Как хорошо, что она сюда переехала. Смотрите, как она за них болеет, плачет и плачет от счастья!

***

Клара не могла уснуть. В ушах стоял крик Анны, сердце так и не вошло в обычный ритм и стучало редко и глухо.

Через час после полуночи она услышала шум и выскользнула из кровати. В коридоре стояла сияющая Стефания, прижимая к себе бледного мальчика лет шести. Мальчик сонно улыбался, а она все гладила и целовала его, повторяя:

— Спасибо! Спасибо-спасибо!

Аделаида стояла рядом, вытирая грязные руки о фартук. Впервые Клара видела ее довольной.

— Ты честно заслужила, — сказала она. — А теперь уходите. Вам больше не место в моем доме.

Стефанию не пришлось просить дважды. Подхватив сына в одну руку, а чемодан в другую, она быстро вышла и затопала по дворовой плитке.

— Спать иди, — прикрикнула Аделаида, Клара вздрогнула и быстро вернулась в кровать.

Утром за столом сидели только мальчики. Клара не решилась спросить, куда делась Анна. Она боялась, что ответ ей не понравится.

***

Клара стоит под окнами дома Илли. Рядом тихо сопят шестеро малышей. Каждый из них тайком ускользнул из дома. Каждого она подобрала на улице, тепло закутала в шаль и повела за собой. Последней осталась Илли.

Ночь отступает, скоро станет совсем светло. Клара нетерпеливо стучит пальцами по оконной раме. Еще минута — и она уйдет с шестью малышами вместо семи. Но Илли не подвела. Окошко открывается, и девочка с пыхтением выбирается наружу.

Клара с облегчением выдыхает. Она строит свой небольшой отряд и тихонько выводит их из деревни, далеко и близко, прямо в волшебный сад.

***

— Семь, — веско проронила Аделаида. — Саре было семь лет. Ты должна привести семерых детей.

Клара забыла дышать.

— Пути назад нет. Дочь ты не получишь, так и знай. Пока не приведешь мне семь невинных душ. Время тает. Сроку тебе девять месяцев. Как и где ты их достанешь, меня не волнует. На кону не только ее жизнь, но и душа. Помни, ты сама отдала ее мне!

— Я приведу, — ответила Клара. Ее голос дрожал, а сердце умерло в третий раз.

Утром она собрала свой нехитрый скарб и отправилась в путь. Маленькая деревня недалеко от ее родного города, куда когда-то давно ее звали работать воспитателем. Там она решила искать малышей. Как Гамельнский крысолов она увлечет их музыкой и уведет за собой.

***

Дети не успевают устать, когда они уже на месте. Аделаида встречает их у порога, с радушной улыбкой провожает в дом и усаживает за стол.

Малыши галдят, обсуждают путешествие, делятся желаниями, которые загадают в волшебном саду.

— Не ожидала, — говорит Аделаида, лицо ее маслится как у кота от сметаны. — Рада, что ошиблась. Но это еще не всё, главное ночью. Готовься.

Клара тяжело прислоняется к стене. Малыши зовут её, спрашивают про птиц, она силится улыбаться и отвечать, а сама считает пульс. Он стал совсем редким.

Аделаида развлекает гостей. Угощает невиданными фруктами, поит вкуснейшим компотом и укладывает спать в маленькие кроватки.

В доме появилось две новых женщины и трое детей, но Клара не хочет с ними знакомиться и раздумывает, приходят ли сюда мужчины? Её муж точно бы не пришел. Он сдался сразу.

— Где Густав и Карл? — спохватывается она.

— Где надо, — отрезает Аделаида. — Иди приляг, силы к ночи понадобятся.

Клара ложится, но уснуть не может. Ей страшно. Она ждет эту ночь с надеждой и ужасом. Она думает о родителях, которые сейчас сбились с ног в поисках пропавших малышей. Думает об Анне. Думает, что станет с Илли, Идой и остальными. Думает, что ей никогда нельзя заходить в волшебный сад, за такое Господь должен покарать ее прямо на месте. И думает о Саре. Своей маленькой Саре, воспоминания о которой не стираются несмотря на много-много дней. Думает о ее холодных ладошках и приоткрытом ротике, из которого больше не доносится ни звука. Думает об ужасной ране на спине, переломавшей ее девочку пополам. Думает, что без нее жизнь бессмысленна. А самое страшное, она знает, что отдаст семь сотен детей взамен одной Сары, если потребуется.

Ночь приходит неожиданно. Клара всё-таки задремала. В комнате пахнет цветами из сада. Должно быть, у них дурманящий аромат, решает Клара. Малыши спят, так ни разу и не проснувшись. Маленькие чистые души.

Аделаида велит перенести их в сад.

— Не будем будить, так проще.

Клара бережно переносит одного ребенка за другим, пока они все не оказываются в саду. Там всё так же ярко светит солнце, только цветы теперь пахнут удушающе, сладко, гнилостно. Птиц нет, бабочки не летают, трава как сеть опутывает ноги. Аделаида прикрикивает и трава замирает.

Дети лежат в ряд. Бездвижные, тихие. И вдруг начинают шевелиться. Клара зажимает рот рукой, чтобы сдержать крик. У малышей отрастают перья, руки превращаются в крылья, а ноги в лапы. Вместо детей перед ними синие птицы, красивые, с темными перьями, отливающими индиго.

Они просыпаются и печально смотрят на Клару. Из их глаз стекают голубые слезы.

— Красота, какая красота, — разевает рот Аделаида. И сует Кларе нож в руки. — Идем! — зовет она.

Клара идет за ней, и птицы плетутся следом, словно им на шею надели веревку.

Они приходят к раскрытой могиле. Там, на дне, лежит Сара. Точно такая же, какой Клара принесла ее сюда год назад. Клара кидается к дочери и сильнее ощущает гнилостный запах. Там, в могиле она видит корни цветов. Каждый растет из мертвого ребенка.

— За этих выкуп не дали, — поясняет Аделаида, хватает одну синюю птицу и кидает ее Кларе. — Режь горло!

Клара мотает головой, она не может дышать, птица выскальзывает из рук и падает в могилу.

— Режь! — страшно кричит Аделаида. — Их уже не спасти, а свою дочь ты еще можешь забрать!

Клара наклоняется над могилой и трясущимися руками поднимает птицу.

— Давай! Горло! — кричит Аделаида.

Клара втыкает нож. Птица трепещет, жалкий клекот доносится из ее клюва, и горячая кровь течет по рукам Клары прямо на Сару.

— Хватит! — Аделаида вырывает у нее птицу и припадает к ране, жадно высасывая кровь. Отбрасывает птицу в сторону и кидает Кларе новую. — Теперь эту!

Клара не чувствует своих слез. Гнилостный запах смешивается с запахом крови. Она размазывает ее по лицу, а потом видит что-то в могиле. Сара открывает глаза!

— Быстрее!

Клара судорожно втыкает нож в следующую птицу, ей уже неважно, кто это и что, она не видит их слез и не слышит их жалобных криков. Все ее внимание на Саре.

Новые капли крови — и девочка шевелит пальцами.

— Сара! — плачет Клара и режет новую птицу.

Аделаида выпивает их до дна. Обмякшие тушки падают на землю и пропадают в зарослях травы.

— Вкусно-вкусно-вкусно, — слышит Клара тихий шелест. Но она слышит и другой звук — Сара садится в могиле и тянет к ней руки.

Когда кровь седьмой птицы орошает ее, Сара выбирается наверх и прижимается к матери.

— Доченька, моя любимая доченька! — Клара покрывает ее поцелуями, не веря глазам. Ощупывает личико, ручки, ножки, добирается до спины и видит, что раны больше нет.

Сытая Аделаида издает утробный звук и тянет ее к выходу.

— Пора!

Сара сонно хлопает глазками и улыбается, прижимаясь к Кларе.

— Мама, мамочка, я так скучала.

— Спасибо! — говорит Клара Аделаиде, ни на секунду не выпуская дочь из объятий. — Спасибо-спасибо-спасибо!

— Теперь вы должны уйти, — ворчит Аделаида, и Клара радостно кивает.

Подхватывает дочь на руки и уходит в ночь, отстукивая последние шаги в волшебном саду на дворовой плитке.

Когда дом исчезает из виду, она слышит как оживает ее сердце. Оно стучит быстро, громко, и живо. Синие птицы исполнили ее мечту — вернули ей дочь.

* * *

— Бяша! Бяша!

Данил бродил у границы Черного леса, без особой надежды высматривая козу. Подходить ближе он не решался, еще никто из простых жителей не вернулся с той стороны. В лесу бывали только дровосеки, но даже они никогда не ходили по одному и к ночи.

Деревья стояли плотной стеной, неподвижные, высокие, холодные. Ни единого птичьего крика не доносилось оттуда, ни единого комариного писка — только тишина, от которой в груди что-то тревожно шевелилось.

Данил знал, что найти козу он не сможет. Никто уже не сможет, в лесу не было места живому. Еще он знал, что домой без козы возвращаться нельзя, вот и бродил вокруг, надеясь сам не зная на что. При одной мысли об отце сводило скулы, слишком свежа в памяти была последняя порка. Еще нескоро Данил дорастет до того времени, когда сможет дать отпор, сейчас оставалось только терпеть. В деревне никому не было дела до воспитания чужих детей, отца уважали, никто бы не осмелился его жизни учить. Так и вышло, что после смерти матери Данил остался один на один с отцовской яростью. Хлипкого Ваську отец никогда не наказывал, срывая всю злость на старшем сыне. Данил часто размышлял, за что отец так его ненавидит, и в конце концов пришел к выводу, что дело в их непохожести. Черноволосый и черноглазый Данил был полной противоположностью кучерявому, коренастому Матвею. Не пошел он и в мать, рыжеволосую, полнотелую Елену. Зато Васька взял и от нее и от отца понемногу, да так удачно, что с первого взгляда поймешь чей это сын.

Мать при жизни украдкой говорила, что Данил похож на деда. Украдкой, потому что отец таких разговоров не выносил. Дед считался колдуном, а ведовство теперь в деревне крепко осуждалось.

— Сучий сын! — окрик отца заставил Данила дернуться на месте. Вынырнув из мыслей, он не сразу понял, что всё еще стоит у края Черного леса, а солнце почти скрылось за горизонтом.

Отец держал в руке плеть, взгляд его полыхал злобой, и никакая темнота не могла этого скрыть.

— Это не я, батя, не я... — Данил сам себя презирал за севший голос, но не мог с собой совладать, накрепко вбитый с детства ужас делал его перед отцом слабым и безвольным.

— Сучий сын, — повторил отец, шагнув к Данилу. — Я...

Он со свистом рассек воздух плетью.

— Тебя...

Новый взмах.

— Научу...

Он не торопился, шаг за шагом продвигаясь по направлению к сыну.

— Я её найду! — вставая на колени, сам не зная, на что надеясь, ведь это никогда не помогало, закричал Данил.

Свист, плеть разорвала кожу на щеке, боль обожгла лицо, Данил повалился на землю, закрывая голову руками.

— Найдешь, сученыш, еще как найдешь! — взревел отец, снова замахиваясь.

Но вместо удара плетью он рывком поднял сына на ноги и развернул к лесу.

— Без козы не возвращайся! — приказал он и пинком отправил Данила прямо в черные ветви.

* * *

Данил прежде не понимал, что значит "оглушительная тишина", но сейчас, поднявшись на ноги по ту сторону границы с Черным лесом, не просто понял — прочувствовал. Тишина действительно оглушала. Не было слышно даже собственного дыхания. Он вытянул перед собой руки, чтобы удостовериться, что не умер и не превратился в духа.

— Отец? — позвал он, но не услышал своего голоса.

Сглотнув, Данил оглянулся. К его удивлению, в лесу не было темно. Сумрачно, но все же отчетливо видно голые ветви и тропки между деревьями. Непонятный свет отражался от всех поверхностей как свет свечи отражается от спинки жука. Он смог разглядеть даже черную, каменистую землю под ногами.

Кустарник за спиной сомкнулся плотной стеной. Данил дотронулся до него, в надежде выйти обратно и как-нибудь умилостивить отца, но тонкие веточки стали тверже камня. Он водил ладонями по переплетениям, давил и даже колотил по ним кулаками, однако стена не дрогнула. Тогда он пошел вдоль нее, ощупывая каждый выступ, но сколько бы он не шел, ничего не менялось.

Осознав, что его усилия ни к чему не приводят, Данил испугался, что уйдет слишком далеко и совсем не сможет вернуться в деревню. Тогда он сел на неожиданно мягкую землю и облокотился о стену.

"Дровосеки приходят сюда каждое утро воскресенья," — размышлял он, — "и выходят после полудня, а значит, проход должен будет снова открыться уже завтра, нужно только подождать. Всего одна ночь и я отсюда выйду." Про то, почему проход открылся сегодня для него, он предпочел не думать.

Немного успокоив себя этими мыслями, Данил снова огляделся. Про Черный Лес он знал немного. Детям строго-настрого запрещалось подходить близко, что, конечно, привело к тому, что каждый ребенок хоть раз побывал у границы. Лес появился еще до рождения Данила, из обрывков разговоров, что велись шепотом между взрослыми, он знал, что создали Лес колдуны, и его дед в том числе. Раньше колдовство было в почете, дедам подносили подарки и просили милостей для семьи. А потом пришла большая засуха. Два неурожайных года подряд, начался голод и жители обвинили во всем колдунов. Их было двое, Данил не знал их имен, даже имени собственного деда, произносить их в деревне запрещалось, чтобы не привлечь новую беду.

Колдунов сожгли, привязав к сухому дереву на краю деревни, у самой кромки леса. Костер получился большой и жаркий, старики умирали долго и мучительно под хор проклятий от деревенских. Когда огонь, наконец, потух, сухое дерево осталось стоять как и стояло, только стало черным, гладким и твердым, словно камень. От тел не осталось даже праха. Никто не догадался уничтожить и дерево, и утром за ним вместо привычного леса стоял черный, мертвый лес, в котором пропадало все живое.

Несколько добровольцев, которые отважились войти туда, так и не вернулись. Позже их обугленные кости нашли дровосеки, но побоялись возвращать их в деревню, так и оставив неупокоенными в бесовском месте.

Дровосеки появились случайно, пятеро смельчаков, что решились пойти в лес после первых пропавших. Они обвязали себя веревкой, конец которой держали самые крепкие мужчины, в числе которых был и отец Данила, Матвей. Вернувшись, они принесли с собой обломки каменных ветвей, которые староста приказал немедленно сжечь. И оказалось, что ветви те горят долго-долго, куда дольше обычных дров, и жара дают в три раза больше. Сначала деревенские испугались адова огня, но подошедшая зима и нехватка дров сделали свое дело, и скоро за колдовские дрова торговались, закрыв глаза на их происхождение.

Так и повелось, что каждое утро воскресенья все те же пятеро дровосеков отправлялись в Черный Лес за добычей. Каждый раз приходилось идти все дальше на поиски обломков, ведь ни топор, ни пила не причиняли деревьям никакого вреда, рубить их было бесполезно, и приносили их всё меньше.

Данил не заметил, как задремал под эти мысли. Ему снился дед, которого он совсем не знал. Черный, худощавый, он смотрел на него черными глазами и одобрительно кивал, обугленной рукой подзывая ближе. И Данил шел. Не хотел, но шел, шаг за шагом, обливаясь потом от страха, чувствуя как запах горелого мяса от деда забивает нос и оседает в горле. Вот черные пальцы легли на плечо и притянули к шипящей красными угольками груди.

— Не бойся, мой мальчик, не бойся, — шептал дед, и обнимал Данила, укутывая в кокон из черных, голых ветвей.

Угольки в его груди тлели, уютно потрескивая и грея Данила. Глаза закрывались и он провалился в сон во сне.

Теперь он видел Ваську, бестолкового братца, которому отец позволял все, в то время как с Данила готов был содрать шкуру за малейшую провинность. Васька вел на веревке Бяшу и манил Данила за собой. Он подвел козу к Черному Лесу и хлестнул ее палкой. Бяша взбрыкнула и скрылась среди черных веток, а Васька хитро посмотрел на Данила, а потом провел ладонью под горлом и рассмеялся.

— Ах ты гаденыш! — завопил Данил, бросился к братцу, а тот кинулся бежать.

Данил споткнулся и упал лицом в мягкую, как перина, землю, и закрыл глаза.

Когда он их открыл, рядом стоял отец. Довольная улыбка обнажала кривые зубы, он перехватил плетку двумя руками, накинул ее на шею Данилу и потащил. Данил хрипел, дергал за плетку, сучил ногами, но отец невозмутимо тащил его к корыту с водой. Схватил за волосы и окунул в мутную воду.

— Матвей, убьешь ведь! — спасительный голос молочницы Варвары отвлек отца и Данил закашлялся, без сил распластавшись у корыта.

— Иди куда шла! Не твоего ума дело! — весело отозвался отец.

Варвара улыбнулась, подмигнула:

— И пойду! А ты уж знаешь, куда.

И убежала, подняв юбку больше чем было нужно.

Отец обернулся к Данилу, задумался о чём-то на миг, махнул рукой вслед Варваре и снова засунул сына в воду.

Тысячи игл влились через нос и пронзили голову, Данил сжимал края корыта руками и задыхался под отцовской рукой, которая все давила и давила.

— Всё, вернись! — хриплый голос вырвал из кошмара.

Перед ним снова стоял мертвый дед.

“Еще сплю?” — подумал Данил.

Вокруг Черный Лес, тишина, и дед с тлеющими углями в груди.

— Деда?

Данил боялся, что его голоса снова не будет слышно, но дед услышал и закивал.

— Ты же умер?

Дед снова кивнул.

— Но я тебя вижу. Почему?

Дед покачал головой.

— Может, ты тоже умер?

Данил обдумал эту мысль. Она его не пугала, скорее, наоборот, казалась приятной.

— А может, — продолжил дед, — я хочу тебе помочь. Только ты должен выбрать.

— Что выбрать? — спросил Данил.

Дед усмехнулся.

* * *

— Где Данилка? — спросила Варвара, надевая сарафан.

Матвей брезгливо поморщился.

— Ушел в Черный Лес.

Варвара ахнула, замерев на пороге.

— Зачем ты так?

— Не твое дело! — бросил Матвей, оттолкнул ее и вышел первым.

В деревне творилось неладное, народ толпой бежал в сторону леса.

— Эй! — поймал Матвей соседа. — Что случилось?

— Ты не знаешь? Данил мешки с дровами из леса вынес! Раздает просто так!

У леса и правда стоял Данил и раздавал всем чёрные обломки. Матвей подлетел к сыну и залепил ему затрещину.

— Ты что это удумал, сученыш?

Но Данил даже не согнулся, только глянул исподлобья так, что у Матвея мороз по коже пошел.

— Набрал много, раздаю, чтобы всем хватило, — ответил ровным голосом сын.

— Да я тебя! — Матвей снова замахнулся, но его руку перехватили.

— Спокойно, Матвей, доброе дело сын твой придумал, не надо, — сказал староста, положив тяжелую руку на плечо.

— Ты меня не учи как с сыном разговаривать, — Матвей небрежно передернул плечом, схватил Данила за шею и потащил домой.

Толпа зароптала, но вмешиваться больше никто не стал. Мешки были почти пусты, каждый уносил с собой запас колдовских дров, которых хватит на всю зиму.

Данил безропотно шел за отцом, лицо его было спокойным, взгляд отстраненным.

Матвей завел его в дом и пихнул за стол, сам сел напротив.

— Ты что же это, козу мою потерял, и вместо того, чтобы дрова продавать и денег на новую козу добывать, просто так добро раздаешь?

Данил посмотрел ему прямо в глаза и неторопливо ответил:

— Бяша дома, я ее вернул.

Матвей недоверчиво покосился в окно, там, во дворе, за Васькой и правда ходила коза.

Не зная, что сказать, Матвей встал и заходил по комнате.

— А дрова? Ты про нас подумал, мы чем греться зимой будем? Всё раздал, бестолочь!

Данил указал на угол, где лежал мешок.

— Подумал. Нам хватит. А не хватит, я еще достану.

— А ты еще можешь?

— Могу. Я теперь много могу, — ответил Данил да так, что у Матвея в груди что-то неприятно зашевелилось и расхотелось оставаться с сыном в одной комнате.

Вечером потянулись гости, каждый нес с собой подарок, каждый благодарил Матвея за щедрость и доброту, молча кивал Данилу и уходил восвояси. Матвей заметил, что сын смотрел на каждого гостя, словно ждал чего-то, и с каждым посетителем все явственнее проступала складка между его бровей.

К ночи он растопил печь, закинув колдовских дров, и обратился к Матвею.

— За что ты меня не любишь, отец? Чем я перед тобой провинился?

Матвей поперхнулся квасом и уставился на сына.

— За что тебя любить, гаденыша?

— За то, за что родители любят своих детей. Просто потому что они их дети, — ответил Данил. Помолчал задумчиво поворошив дрова, и продолжил: — Я встретил деда там, в лесу.

У Матвея сердце захолодило.

— Он сказал, что я должен выбрать. И дал мне время, до сегодняшней ночи. И я знал, что выберу, с самого начала знал. Но боялся. Думал, вдруг ошибусь, вдруг это неправильно. Вдруг я хоть кому-то нужен, хоть кому-то не всё равно. Дед сказал, что я должен проверить, чтобы не жалеть. И я проверил. И теперь точно знаю что выбрать.

У Матвея пересохло в горле, он с трудом выдавил:

— Что ты выбрал?

Данил не ответил. В последний раз поворошил дрова и шепнул что-то в огонь.

* * *

Уютно пахло гарью, угольки в груди потрескивали, руки стали гибкими и сильными. Данил смотрел на свою пылающую деревню и впервые за много лет чувствовал настоящее тепло.

Но стук продолжался все настойчивее, вот в дверь уже молотили, и это было не похоже на хиленькие кулачки бабуси. Нехотя я все же встал с кровати и пошел открывать.

К моему удивлению на пороге стояли незнакомые мужчина и женщина. По их смущенно-встревоженным лицам и переглядкам я сразу понял, что и этот день не будет спокойным.

— Вы кто? — не церемонясь, спросил я.

Мужчина нахмурил бесцветные брови, его краснощекое лицо с грубыми чертами напоминало африканскую маску.

— Вы простите, пожалуйста, — не дождавшись спутника, наконец, сказала женщина. У этой лицо было измученным, как у зверя, которого сутки гнала стая гончих, и теперь он готов к смерти, лишь бы все закончилось. — Мы соседи.

Я чуть не рассмеялся. Хватит с меня соседей.

— Понимаете, у нас там свекровь... Мама, — тут же поправилась она под неодобрительным взглядом спутника. И показала на бабкину дверь. — Она пропала. Может вы что-то видели?

Вот теперь я не смог сдержать смех.

— Сегодня ищем полоумную бабку? — саркастически спросил я.

— Ты за словами-то следи, — тихо сказал мужчина.

— Она правда немного не в себе, — затараторила женщина, — но безобидная. Понимаете, у нас горе случилось, и она на этой почве...

— Так, стоп! А Миша? Вы как с этой больной вообще ребенка оставили?

Женщина побледнела и прикрыла рот рукой, а мужчина напрягся так, что я услышал хруст его зубов.

— Это она вам рассказала? — тихо спросила женщина.

— Что рассказала? Вчера все утро искали с ней пацаненка, а он дома, в шкафу сидел. Или он у вас тоже... Того? — я покрутил у виска. — Сами разбирайтесь со своими потеряшками, меня это достало!

Я потянул дверь, но мужик схватился за нее и дернул обратно. "У них это семейное что ли?" — промелькнуло в голове.

— Слушай, я не знаю, что ты тут несешь, — открыл он снова рот, — но Миша умер семь лет назад. А сейчас моя мать куда-то ушла, и если ты что-то знаешь, то лучше скажи.

Пришла моя очередь бледнеть.

— Как умер? Но я же слышал, у вашей бабки бегал, орал, смеялся. Мы искали его вчера!

— Вы его видели? — быстро спросила женщина.

— Нет, но... — я замялся. Черт, неужели бабка настолько поехала? Могут бабки имитировать так точно детский смех? Бред, она же сидела в другой комнате, когда мы услышали... Или я это придумал?

— Вы не видели, — удовлетворенно констатировала женщина. — Это все мама. Она с ним разговаривает с самой его смерти, понимаете? Сначала безобидно было, а потом все хуже. Мы ее по врачам возили, и она перестала. А сейчас, значит, снова. А куда она вчера пошла? Ну, после?

— Дома осталась, с Мишей своим говорила, радовалась, что он нашелся. — Я пытался вспомнить в подробностях вчерашнее утро, мысли путались как с похмелья.

— И вы ее больше не видели?

— Не видел, — отрезал я. Голова кругом пошла, какой-то дурдом на выезде. И снова холодок по плечам, захотелось встряхнуться или залезть в горячую ванну. — Идите уже, ищите свою бабку, а меня оставьте в покое, ничего я не знаю!

На этот раз я с силой дернул дверь и захлопнул её прежде, чем мне снова помешают.

"Идиоты, кругом идиоты, куда я переехал?" — ворчал я, набирая горячую воду в пожелтевшую ванну. Пока она наполнялась, я нашел в спальне коробку с полотенцами, достал трусы и пошел в ванную. И замер на пороге. На темной, запотевшей плитке пола отчетливо выделялись следы маленьких босых ног. Я захлопнул дверь и вернулся в спальню. "Бред. Все эта бабка с мертвым внуком. И плохой сон. Сейчас соберусь, вернусь обратно и никаких следов там не будет".

Настроив себя на позитив, насколько это было возможно, я снова пошел в ванную. Следов и правда не было, а вода добралась почти до края. Я выключил кран, как-то мимоходом отметив, что испарина со стен и пола исчезла, и опустил руку в воду, проверить температуру. Вода была ледяной.

Я отдернул руку и поежился. Черт! Что за черт?

"Шшшш", — зашуршало над ухом, а потом послышался смешок и топот ножек.

Бросив полотенце, я кинулся к двери. Никакой я не герой, не собираюсь выяснять, что тут происходит, кирпичей бы не отложить, вон из этой треклятой квартиры с мертвыми детьми по одному на кубометр!

Открыл замок и толкнул дверь, но она не открылась. Навалился всем весом, снова закрыл и открыл замок, ничего не помогало, дверь даже не дернулась под моими усилиями.

Тогда я побежал на балкон, плевать, что пятый этаж, я бы прыгнул не раздумывая. Балконная дверь открылась и я уже обрадовался, повернул пластиковую ручку окна и завыл — не открылась! Вторая, третья — все бестолку. Я схватил кусок плитки, валявшийся на полу, и ударил в стекло — ничего, ни царапины. Я бил в него кулаками, но оно не поддавалось. А за дверью шуршало и топало. Прижавшись к окну я выглянул наружу и увидел бабку. Она лежала внизу на животе, под своим балконом, во вчерашнем платье. Раскинула руки, как-будто обнимала землю, а ее голова была повернута вверх. Она смотрела сквозь меня своими мертвыми глазами тем же взглядом, каким смотрела вчера в квартире. На кого-то сзади.

Волосы зашевелились на затылке, я закрыл глаза и пулей пролетел обратно к двери.

Не знаю, сколько времени я там провел, тщетно пытаясь ее открыть, когда снаружи послышался шум. Я посмотрел в глазок. У соседней двери стояли мои недавние посетители с мужчиной в форме полицейского. У мужчины были красные глаза, женщина вздыхала. Я замолотил по металлу кулаками и заорал, но они меня не слышали!

— Эй! Эй! Помогите! — надрывался я до сиплоты, а они продолжали что-то обсуждать, не обращая на мои вопли никакого внимания.

"Шшшш", — снова раздалось совсем рядом. И шаги. Легкие, еле слышные. Я заставил себя обернуться и выдохнул почти с облегчением. Там стоял мальчик. Маленький, но вполне обычный. Розовые щечки, белокурые волосы, большие глаза. Босые ножки в шортиках, маечка, какие носят все малыши. Он лукаво смотрел на меня, чуть наклонив голову набок.

— М-миша? — спросил я.

Мне тогда казалось, что я смогу все объяснить, вот же он, живой, обычный ребенок. Может, у жильцов этого дома такое посвящение? Свой тайный клуб? Кто выжил и не обосрался, тот и достоин жить в их элитной полоумной этажке?

А потом я увидел, как под его ступнями замерзает пол.

Мальчик засмеялся и побежал, оставляя за собой мокрые следы. А я спустился спиной по двери, не в силах пошевелиться от страха. Кто он? Призрак? Черт? Может, зря я столько чертыхался, вот и приманил на свою голову? И в церковь надо было ходить, как мама всегда просила.

И когда я уже почти не соображал, в дверь постучали. И она открылась!

Я вывалился под ноги соседям и полицейскому, вскочил и побежал. Прочь отсюда, как можно дальше!

Но сбежать не удалось, проклятый полицай свалил меня у самого выхода и заломил руки.

— Куда! Дурака кусок, лежи смирно! Ты бабку убил?

Я закивал как можно энергичнее.

— Убил, и в землю закопал, и надпись написал, только заберите меня отсюда! Сейчас же, только не обратно!

Полицай поднял меня на ноги и потащил в машину. Следом вышли соседи, мужчина хмурился, а женщина улыбалась. Стерва, радуется что свекровке кранты.

— Сумасшедший, похоже, — крикнул им полицай. — Разберемся. Жаль, что с вашей матушкой такое приключилось.

А мне было уже все равно. Только бы не видеть больше шизанутых бабок и мертвых детей. Я счастливо рассмеялся.

* * *

Лизавета Петровна варила суп. "Мишеньке полезно куриный бульон, а то Ритка его кормит ерундой покупной, лентяйка", — рассуждала она про себя. — "Малышам витамины настоящие нужны, супчик вот, домашний, не разведенный из пакета".

Мишенька играл в кубики в комнате.

"Не продуло бы, на полу сидит", — спохватилась Лизавета Петровна, вспомнив, что приоткрыла балкон, когда готовила зажарку.

Бросила половник и поспешно потопала в комнату. На полу сиротливо лежали кубики, а Мишеньки нигде не было.

— Миша? Мишутка! Ты куда спрятался, паразит? — закричала Лизавета Петровна, прикрывая балкон. Внук не отзывался.

Не было его ни под диваном, ни в шкафах. Ни под кроватью, ни в ванной.

— Как ты хорошо спрятался, ух, получишь у меня, партизан!

Лизавета Петровна еще не понимала. Но сердце уже тревожно заходилось.

— Миша! Я сдаюсь, выходи, — жалобно проскулила она. Отчего-то по щекам побежали слезы. Запахло горелым, суп, позабытый на плите, превратился в кашу.

— Не могу вдохнуть, — прохрипела Лизавета Петровна. — Надо подышать, надо...

Она открыла балконную дверь и увидела табуретку у распахнутого окна. Дышать стало совсем невозможно. С трудом держась за подоконник, она подтянулась к окну и выглянула наружу.

Там, в белом сугробе лежала кукла. Кукла же? Похожая на Мишку, но кукла. В таких же красных шортиках и белой маечке. Неподвижная, с вывернутой ручкой.

— Миша? Миша! — закричала Лизавета Петровна, не желая верить. Кукла, это кукла. Не мог же Миша… Он же еще ребенок… Ему жить и жить.

Она снова выглянула в окно. Нечто, напоминавшее Мишу, расплывалось в мутное пятно, пока не стало похоже на кляксу.

“Глупости” — решила для себя Лизавета Петровна. Ее Мишенька дома. Все с ним хорошо. Да и куклы никакой внизу нет, просто кто-то мусора накидал. Да-да, просто мусор, даже не кукла.

И тогда из комнаты послышался смех. Воздух, наконец, вернулся в легкие. Мир встал на свое место. Сердце застучало ровно, может, чуть быстрее чем надо. Лизавета Петровна закрыла окно, убрала табуретку и плотно закрыла балконную дверь. А то мало ли.

Мишки в комнате не было видно, наверное, спрятался под диван. Что ж, она его поищет, чем бы дитя не тешилось.

— Ой, как хорошо! — отчего-то обрадовалась она, даже в ладоши хлопнула. — Когда мужчина рядом есть, это всегда хорошо! Меня баба Лиза зовут, а вас?

Очень хотелось ответить "Авас", но я сдержался.

— Марк. Вы, баб Лиз, извините, но у меня дел полно, переезд, вещи разбирать, так что...

— Ох, да-да, простите курицу старую, я ведь познакомиться только, все-таки за стенкой жить будем, хочется знать с кем.

— Конечно, всё понимаю. Приятно было, — я натянул самую вежливую улыбку из своего арсенала и попытался закрыть дверь, но бабка с неожиданной силой дернула створку на себя.

— Я буду иногда заходить, можно? Если помощь нужна будет, вы же не откажете, Марк? — в тоне ее, всё таком же заискивающим, что-то поменялось. Появилась новая нотка, которую сходу не получилось определить, как когда начальник спрашивает, готов ли ты взять переработку, и вроде дает тебе выбор, но по факту его нет.

Я бы мог нагрубить, сказать, что не нанимался помогать соседским бабулькам, но чертово воспитание мне этого сделать не позволило.

— Конечно, заходите, — ответил я с раздражением, надеясь, что она поймет, как я рад такой перспективе.

Она радостно закивала, как собачки, которыми раньше любили украшать салоны авто, отпустила дверную ручку и пошаркала в свою квартиру.

Не успел я закрыть дверь, как раздался истошный вопль:

— Миша! Твою мать! Быстро вернись в комнату!

Баба Лиза орала кому-то за открытой дверью и сейчас из ее голоса пропал даже намек на милоту. Мне стало жаль бедного Мишу, кем бы он ни был.

Бабка обернулась, и, как ни в чем не бывало, улыбнулась мне:

— Проказничает, — пояснила она и быстро скрылась в темноте своего коридора.

"Кот?" — подумал я, впрочем, сразу же выбросив и бабку, и загадочного Мишу из головы. Дел было и вправду невпроворот.

Переезд вышел спонтанным, квартиру я купил сразу, не пробыв в ней и десяти минут, и теперь начинал об этом жалеть. Проводка прогнила, полы под двумя слоями линолеума были кривыми, косметический ремонт, который расхваливал риэлтор, оказался действительно косметическим — наклеенные кое-как обои в обход шкафов и батарей.

— Чертова баба, — бормотал я, разбирая советский шкаф, чтобы вынести его на помойку. — Не могла подождать еще немного...

Бывшая жена, подождать, конечно, могла. Это я не выдержал и решился разменять совместно нажитую трешку и разъехаться окончательно после очередной ее истерики. Денег, чтобы выкупить у нее долю, мне не хватало, она готова была подождать при условии, что жить мы будем вместе, как соседи. Меня хватило только на два месяца. Но обвинять бывшую было приятно. И вот я здесь, в убитой двушке с долбанутой соседкой за стенкой.

Ближе к ночи я привел квартиру в относительный порядок и устроился перед ноутом с банкой пива и разогретой готовой бурдой, именуемой гуляш. Впереди еще два выходных, и я мысленно составлял примерный чек, в который мне обойдется ремонт квартиры и покупка мебели. От цен на сайтах и усталости накатило раздражение, я захлопнул ноут и пошел спать, как вдруг услышал детский крик.

Ребенок визжал, как резаная скотина, и визжал он прямо за стеной спальни, в квартире бабы Лизы.

"Значит, не кот", — отметил я и зачем-то приставил ухо к стене. Визг тут же оборвался, и я с трудом различил глухое бормотание бабки. Слов было не разобрать, но голос у нее был испуганный.

Поразмыслив пару секунд о том, стоит ли сходить и узнать в чем дело, я решил, что меня это не касается, открыл новую банку пива и вернулся к ноуту. Визг возобновился, и я надел наушники, врубив погромче первый попавшийся фильм, который мне подсунул Кинопоиск.

Проснулся я, как и накануне, от настойчивого стука в дверь. Снова притащилась бабка, черт бы ее побрал. Стояла на моем коврике, постоянно оглядываясь по сторонам, лохматая, в одной сорочке.

— Доброе утро, — хмуро бросил я, широко зевая прямо на бабку.

— Ох, Марк! Как хорошо, что вы дома! Миша пропал!

И утро перестало быть томным.

— Миша? — Мой мозг не соображал без кофе и плотного завтрака, а еще во рту от пива был такой вкус, словно там хомяки сдохли.

— Мишенька, да! Утром встала, а его нет! Везде искала, любит он прятаться, но нигде, нигде нет! К вам не заходил?

— Нет.

— Ушел, ушел проклятый паразит! До инфаркта меня доведет! Только играл, я смотрела сквозь сон, а потом нет.

— Подождите, может он гулять пошел? Где он обычно гуляет?

— Нигде! — заорала бабка и схватила меня за футболку. — Не гуляет он! Всегда дома, он еще маленький!

Взгляд у нее был совершенно безумный, губы тряслись, в уголках белела какая-то гадость. И пахло от нее премерзко, кислым молоком и гарью.

Я осторожно снял с себя ее руки и строго спросил:

— А где его родители?

Бабка как-то сразу обмякла, забормотала что-то невнятное, а потом зло на меня посмотрела и с нажимом сказала:

— А нетути. Кончились. Одна я у него, понял? Искать поможешь уже?

Только этого мне не хватало в выходной. Очень хотелось послать бабку подальше и снова завалиться спать, но ребенок. Какой малыш в семь утра попрется гулять в одиночестве? В голове пронеслись криминальные сводки про пропавших детей и извратов.

— Сейчас, оденусь. И вы бы тоже... Накинули бы чего, — я покосился на ее сорочку, с дыркой на левом боку, из которой виднелась сероватая кожа.

Бабка снова злобно на меня зыркнула и потопала к себе. А я пошел в ванную, ополоснул лицо и шею холодной водой, в надежде проснуться, натянул трико и толстовку и вышел в подъезд, на ходу прикуривая сигарету.

— Миша? — без особой надежды крикнул я, перегнувшись между лестничными пролетами. Сходил наверх, спустился вниз — никаким пацаном в подъезде и не пахло. Поднялся к бабке, постучал в дверь. Она долго копошилась, прежде чем открыть, а когда открыла, я так и замер. Бабуля надела линялое платье в пол, накрасила губы морковного цвета помадой и нацепила шляпку. Натурально, маленькую черную шляпку с зеленым пером.

— Я готова, — протянула она томно и взяла меня под руку. — Куда пойдем, молодой человек?

— Баба... Э-э... Лиза! Давайте я сам поищу Мишу, — я уже вообще не понимал, что происходит. — Есть у вас фото? Сколько ему лет? Приметы какие?

Она застыла, взгляд на миг расфокусировался, а потом она посмотрела на меня уже не томно, а со страхом.

— Что вам надо? А? Что вы ко мне прицепились все! — заорала, отпихивая мою руку, в которую сама же и вцепилась минуту назад.

Шизофреничка. Вот же я идиот, сразу не понял. Но где ребенок?

— Послушайте, я ваш сосед, — я старался говорить как можно мягче. — У вас внук пропал, помните? Миша. Нам надо его найти. Помните?

Она растерянно на меня посмотрела, морковная губа затряслась и бабка заплакала.

— Миша! Да-да, он пропал! Вот мы сидели за столом, пили чай, а потом он как побежит. И все. Я не могу его найти! Помогите!

— Да-да, мы его сейчас найдем, только скажите, сколько Мише лет? Есть фотография?

"Господи, кто оставил ребенка с этой ненормальной?"

— Я только чай, а он, — всхлипывала бабка. — Бах, и нет. И в сугроб. Может, лежит там тихо, а никто не знает? Мишенька, мой мальчик! Три годика всего, он же и дверь сам открывать не умеет!

Учитывая, что на улице стояла поздняя весна и никаких сугробов давно не было, эту версию я сразу отмел. А вот про дверь задумался.

— Может, он дома у вас? Идемте вместе поищем.

Бабка недоверчиво на меня посмотрела, но, подумав о чём-то немного, пропустила в квартиру.

— Вот, — вела она меня по темному коридору, — он любит под стол прятаться, но его там нет, правда?

На кухне, под столом и двумя стульями, мальчика и правда не было.

— В ванную зашел? — продолжала бабка, уже не обращая на меня никакого внимания, — нет, и здесь нет. Под диван? Миша! Ты снова под диван забрался, паршивец? А ну вылезай!

Она взяла швабру и с трудом протиснула ее под диван, пошерудила там и вздохнула.

— И здесь нет.

Я бегло осмотрел квартиру с минимумом мебели, чистую, но темную, чересчур темную при наличии довольно больших окон в каждой комнате. Мальчика нигде не было. Как не было ни единого намека на то, что в квартире вообще проживает ребенок.

Но я же его слышал прошлой ночью!

Или это бабка? Умеют бабки визжать как дети? По коже прошелся неприятный холодок, сразу стало как-то неуютно, захотелось поскорее отсюда уйти.

Бабка тем временем уселась на диван, утирая лицо подолом платья, помада размазалась и теперь она напоминала плохой косплей на Джокера.

— Слушайте, баб Лиз, а есть у вас дети? Или близкие? Кому позвонить можно?

Она подняла на меня пустые глаза и посмотрела куда-то сквозь. Нестерпимо захотелось обернуться, чтобы убедиться, что сзади никто не стоит, а еще лучше убраться отсюда как можно быстрее.

И тут я услышал топот и смех. За стенкой, в спальне, где стояла одна узкая кровать и шкаф-пенал, в котором кучей лежали какие-то тряпки. Я ведь проверял и под кроватью, и в шкафу, никакого мальчишки там не было! Но смех говорил об обратном.

— Нашелся! — взвизгнула бабка и, резво подскочив с дивана, пошаркала в спальню.

Я сунулся было за ней, но она остановилась перед закрытой дверью (хотя я хорошо помнил, что оставил ее открытой, малец успел закрыть?), и, смущенно улыбаясь, сказала:

— А вы идите-идите! Мишенька дома, всё хорошо.

Очень хотелось последовать ее просьбе, но любопытство взяло верх.

— После такого я просто обязан познакомиться с Мишей, — нарочито веселым голосом сказал я, и попытался открыть дверь, но бабка пребольно стукнула меня кулаком по кисти и зашипела:

— Вон пошел, я сказала!

Она смотрела как кошка, у которой пытаются отнять котят.

— Да пошла ты, карга полоумная! — не выдержал я и почти бегом пошел на выход. Когда я переступил порог своей квартиры, услышал, как открылась дверь в бабкиной спальне, по спине прошел сквозняк, и прямо над ухом раздался детский смешок. Я дернулся, обернулся, но сзади никого не было. Я с силой захлопнул дверь, не зная, смеяться или пить успокоительное. Чертова бабка с чертовым Мишей.

Малыш кривил ротик, удобнее пристраивая катетер для питания, рефлекторно сжимал палец Марты и снова засыпал. А она продолжала сидеть рядом, напевая все известные ей колыбельные, и молиться, пусть и не верила в бога. Сил у нее почти не осталось, третьи сутки она сидела рядом, не оставляя сына больше чем на десять минут, грудь болела, но молоко так и не пришло. Всё это сейчас было неважно. Самым главным стал Малик, ее сын, ее частица, вырванная из тела раньше времени. Словно с ним вынули и ее сердце, подвесив в прохладной палате на тоненькую нитку прямо к его тельцу. И она точно знала — если с ним что-то случится, нить оборвется и ее сердце расплющится о кафельный пол.

В железную раковину за стеной капала вода, подрагивал тусклый свет ламп и гудели приборы, а за окном шумел дождь. Третья ночь подкралась незаметно, мягко, убаюкала Марту, и на какое-то время она уснула.

— Я заберу его, — прошелестел мягкий голос прямо у ее уха, мгновенно прогнав остатки сна.

Марта вскинулась и первым делом посмотрела на сына. Малик все так же лежал на белой простынке, веки его были полуоткрыты и подрагивали, губы посинели, а грудь при дыхании поднималась слишком медленно.

— Мой, — снова прозвучал голос.

Марта обернулась. Прямо за ней нависла тень, вытянутая, черная, с острыми пальцами, которые она тянула к ее сыну.

Марта подскочила и загородила кювез. Мысли путались, казалось, она еще спит, но кожа, покрывшаяся мурашками от холода, которому не могло быть места в больнице, убедила ее, что это не сон.

Тварь издала тихий, шуршащий звук, который Марта расценила как смех.

— Глупая, глупая Марта. Ты не сможешь помешать мне, что моё — то моё.

В тот же миг Тварь исчезла и появилась снова, внутри кювеза. Она обняла Малика длинными пальцами, укутав его в свою тьму, и вытащила темный кокон наружу. Приборы запищали, малыш дернулся.

— Отдай! Верни! Пожалуйста! — закричала Марта, — Я все для тебя сделаю!

Тварь замерла, словно в задумчивости, покачивая кокон в черных лапах.

— Всё, говоришь?

— Все! Обещаю, клянусь! Отдай! — Марта протянула руки.

— Не так просто, дорогая! Я подумаю, — и Тварь исчезла.

Малик лежал, раскрыв глазки. Пленка пропала, и сейчас они были серыми, круглыми, и совсем неподвижными.

— Нет-нет-нет! — закричала Марта снова и кинулась открывать кювез, но не успела — в палату вбежали люди, ее кто-то с силой оттащил и выпроводил в коридор, а над ребенком склонились врачи.

— Пустите! — стучала она в дверь, а в голове звучал шуршащий смех Твари.

* * *

Она лежала на больничной кровати, смотрела перед собой и ничего не видела. Ее сердце упало, разлетелось в кровавые ошметки и жить теперь было невозможно.

— На всё, говоришь, — прошелестел знакомый голос и Марта вздрогнула.

Тварь стояла рядом, подрагивая при ярком свете лампы.

— На все! Верни его, прошу тебя, — Марта слезла с кровати и встала на колени, молитвенно сложив перед собой руки.

— А ты уверена, что хочешь? Он ведь не будет здоровым, твой мальчик. Он будет страдать. Ты будешь смотреть, как он мучается, и думать — лучше бы он умер еще тогда, сразу.

Марта замерла. Все три дня, что она провела у кювеза, разные мысли мелькали в ее голове, но чаще всего эта — нужно ли, чтобы он выжил? Не будет ли ему хуже?

— Ты не можешь знать, — неуверенно протянула она.

— Это ты не можешь, — оборвала ее Тварь, — а я могу всё. И отдать его тебе обратно тоже могу, пока докторишки из морга не разрезали его тело на маленькие кусочки.

Марта содрогнулась — еще одна картина, которую она гнала от себя прочь.

— Отдай, отдай мне его! — снова зашептала она. Сейчас она вдруг осознала, что Малик не будет несчастен. Она сделает для этого все возможное.

— Ну что ж, раз ты так уверена, пойдем.

Тварь протянула руку и Марта дотронулась до влажной, холодной тьмы.

* * *

Под ногами хрустело. Марта старалась ступать осторожнее, чувствуя босыми ступнями мелкие, как горошинки, и твердые бусины. Некоторые чуть светились, другие же были непроницаемо черными.

— Не останавливайся! — приказал голос Твари, когда она замедлила шаг, чтобы получше рассмотреть бусины. И она послушно пошла дальше по еле видимой дороге.

Скоро впереди показался мягкий свет и Марта ускорила шаг. Маленьких бусин становилось все больше, вот ноги уже увязали в них по самую щиколотку, невнятный гул нарастал с каждым шагом, а свет становился ярче.

— Мама... Мама... Мамочка... — теперь она различала голоса, целый хор детских голосов, которые звали своих матерей.

С удивлением она поняла, что звук идет из бусин. Здесь светящихся было больше, и каждая кричала и звала.

— Что... — она снова остановилась и наклонилась, чтобы поднять горсть, но Тварь цыкнула.

— Рано. Иди.

И она пошла. Скоро перед ней возвышалась гора из бусин, все они светились, были крупнее, кричали громче. Идти через гору стало невозможно и Марта остановилась.

— Что теперь? — спросила она.

— Ищи. Один из них твой. Найдешь, я вложу его обратно. Нет — останешься здесь. Тело твоего сына скоро испортят, поторопись.

— Но как я его найду? — в голос закрались слезы. Миллионы бусин, миллионы маленьких душ, как поняла теперь Марта.

— Я не знаю. Придумай что-нибудь, ты же мать! — зашуршала смехом Тварь. .

Марта опустилась на колени и взяла первый попавшийся шарик. Мягкий свет исходил изнутри, а в самом центре сидел маленький ребенок. Он стучал о невидимую преграду и звал маму, размазывая слезы по щекам. Заметив Марту, он вскочил и с надеждой потянулся к ней.

— Мама! Забери меня, мама!

Марта захлебнулась слезами, мягко отставляя беснующегося ребенка в сторону. Это был не ее сын.

— Мама, пожалуйста, забери! — визжал другой ребенок.

— Не могу! Прости, я не твоя мама, — тихо шептала Марта, рассматривая по очереди всё новые бусины.

— Тик-так, — насмешливо протянула Тварь.

Марта ускорилась, сжала зубы, запретив себе плакать и думать о детях, которым предстоит остаться здесь, пока душа их не потухнет и не превратится в гравий на дорожках. Одна, вторая, сотая, всё не то. Она перебирала бусины, не представляя, как узнает сына, все дети здесь были одного возраста. Может, она его уже пропустила? Может, взять любого? Может, она навсегда останется здесь, в гуле плачущих голосов и сойдет с ума?

— Тик-так, — повторила Тварь.

Марта судорожно вздохнула. "Думай!" — приказала она себе. Вспомнились часы в палате у кювеза, маленькие ручки, мутные глаза, частый стук сердечка. Сердце! Ее сердце сможет жить только если он в безопасности. Она разодрала сорочку на груди, попробовала разодрать кожу и поняла, что не сможет.

— А ты и правда на все готова, — прошелестела Тварь. — Держи!

Она протянула ей длинный нож. Марта схватила его, не думая, и воткнула в грудь. Тело взорвалось болью, но она запретила себе отвлекаться. Достать сердце оказалось удивительно легко, оно словно само скользнуло ей в руки. Влажное, пульсирующее, оно капало кровью и стук его становился все слабее.

— Вот теперь точно тик-так, — засмеялась Тварь. — Что же ты будешь делать дальше?

Марта бросила на нее яростный взгляд и встала. Взяла свободной рукой горсть бусин и с силой сдавила. Плач и крики из них стихли, свет погас, и бусины пылью осыпались вниз. Сердце стучало все так же ровно.

— Жестокая, — удовлетворенно хмыкнула Тварь.

Марта не стала терять времени, она хватала бусины, давила их рукой и топтала ногами, вой нарастал, голова взрывалась от чужой боли, дыра на месте сердца истекала кровью, но она продолжала.

Когда она уничтожила с сотню душ и взяла в руки новую горсть, ее сердце забилось чаще. Марта обессиленно села и бережно положила бусины на подол сорочки.

— Тик-так, — поторопила Тварь.

И Марта заспешила. Одну за одной она рассматривала бусины и откидывала в сторону. Вой чужих детей уже не трогал ее, она их не слушала, торопясь найти своего, перебирала светящиеся шарики пока ее рука не дрогнула. В бусине сидел мальчик с темными серыми глазами, и печально смотрел на нее. Он не плакал и не звал. Он смотрел укоряюще, словно говорил: "не такой матери я ждал".

— Малик? — тихо позвала Марта. — Малик, масенький мой, я тебя нашла!

Мальчик отвернулся.

— Что ж, — прошептала Тварь, — это было забавно. Как видишь, твой сын не желает к тебе возвращаться. Тебе придется уйти одной. Но я рад, что ты согласилась прийти, всегда приятно узнать родственную душу.

— Малик! Малик, посмотри на меня! Я люблю тебя, солнышко, слышишь? Люблю больше всего на свете! — кричала Марта, не обращая внимания на Тварь.

Но сын не ответил. Он печально смотрел вниз, где под ногами матери черным пеплом лежали раздавленные ею души.

— Хватит, — строго сказала Тварь и дернула Марту.

Ее сердце выскользнуло из ладони и покатилось вниз, сократившись еще только два раза.

* * *

— Бедняжка, — причитала медсестра, — не дожила. Сидела у него сутками, не ела даже, вот и результат. Врачи куда смотрели, отправили б ее силком хоть...

— Да, жаль, — отозвалась вторая, — ребеночек без матери остался. Хорошо, хоть папа у него есть.

В углу палаты что-то зашуршало, словно кто-то хрипло смеялся.

Мой крик потонул в раскате грома. Парень вскочил на ноги и побежал.

— Эй! Куда ты? — я кинулся следом, опасаясь, что он снова полезет на мост, но неудавшийся прыгун бежал по дороге, раскинув руки в стороны и подставив лицо начавшемуся дождю.

Я остановился и просто следил за удаляющейся фигурой. С новой вспышкой молнии он обернулся и по моему телу пробежала дрожь — он улыбался, вперив в меня совершенно безумный взгляд. Еще миг — и его фигура скрылась за конечной мостовой опорой, а я, немного постояв под хлесткими струями дождя, побежал к машине.

* * *

— Иногда ты меня пугаешь.

Есть у Ани такая привычка — бросит фразу без объяснений, а я гадаю, к чему это. Но не сегодня. Вместо того, чтобы доставать ее вопросами, я просто смял фотографию и спрятал ее в карман, подальше от любопытных Анькиных глаз. Шестая открытка за полгода, с короткой подписью, перечеркнутой зигзагом молнии: "тв". Кто-то подкладывал их в почтовый ящик, и я до дрожи боялся, что однажды не успею вовремя и жена обнаружит мою тайну.

— Так что ты там прячешь? — Она попыталась скрыть настороженность за игривым тоном, но я слишком хорошо ее знал.

— Ничего! — получилось грубо, но плевать.

Анька обиделась, только сейчас мне было все равно. Фотография жгла кожу через карман. Я так и видел, как женщина, изображенная на ней кривит губы, демонстрируя раскинутые ноги. Руки стали влажными.

— Мне надо... — Я не придумал, что мне надо, поэтому просто вбежал в ванную и запер дверь. Анька что-то крикнула, я уже не услышал, быстрее включил воду на полную и засунул голову под кран. Когда сердце перестало колотится, я достал фото, стараясь не смотреть на изображение, разорвал его на клочки и спустил в унитаз. А потом меня вырвало и я улыбнулся.

* * *

— Что это? — Аня все же нашла седьмое послание.

Она сидела за столом, а перед ней лежало фото. Ее губы тряслись, а пальцы, как белые, тонконогие пауки, боролись друг с другом.

— Не знаю, — в тишине кухни мой голос прозвучал жалко.

— Кто их тебе шлет? Что такое “тв”?

— Я не знаю!

— Это… это ненормально! — наконец, заорала она. — Ты что, не видишь, как это ненормально? Почему ты ничего не делаешь?

Она отодвинула от себя фото и я увидел, что там на этот раз. Парень, совсем молодой, губы разрезаны до самых ушей, веки отрезаны. Он смотрел сквозь фотографию прямо на меня. Каждый мертвец из семи открыток смотрел на меня и скалился безгубым ртом, протягивая в камеру часть своего тела.

Я сел напротив жены и сгреб фотографию в кулак.

— Что я, по-твоему, должен сделать?

Она открыла рот и снова его закрыла.

— В полицию? Мы должны пойти в полицию! Какой-то извращенец шлет тебе эти картинки, а ты их просто выбрасываешь? О чем ты думаешь, Рома!

Я не мог ей объяснить, сам до конца не понимал. Когда увидел первое фото, я испугался и просто выбросил его. Списал на дурную шутку. Постарался забыть. Но та девочка преследовала меня, вставала перед глазами каждый раз, как я пытался уснуть. Неуловимо знакомая, таращила голубые глазенки и дразнила высунутым язычком. А потом я увидел ее в новостях, пропавшую без вести. Ее искали почти месяц, вот откуда я ее знал — встречал на постерах поисковых отрядов, которыми любила делиться Анька. Тогда мне стало по-настоящему страшно и я пошел в полицию.

На второй открытке была старуха. Мерзкая, морщинистая, с мутными глазами, она смеялась надо мной с фотографии, раскрыв беззубый рот.

Эту я сжёг. Но старуха приходила ко мне во снах, держа за руку ту девченку, они обе тыкали в меня пальцами и хохотали, выкрикивая два слова. Через полгода их было уже шестеро. Последняя, бесстыдница с голыми ногами, гладила себя и выгибалась, и это было так… Волнующе?

Я знал, что это отвратительно, ненормально, страшно. И ничего не мог с собой поделать. Я ждал эти открытки, ждал новый экспонат в мерзкой коллекции, и засыпал теперь с радостью, предвкушая встречу. И в то же время был себе отвратителен. Это я должен сказать жене?

— Я ходил. Никому нет до этого дела, понимаешь? Ань, давай я просто это выброшу, а ты забудь, хорошо?

— Нехорошо, Рома! Ты совсем сдурел? А вдруг этот псих следит за нами? Ты об этом думал? Вдруг ему станет мало просто слать нам гадкие фотки, и он решит сделать что-то похуже?

— Что похуже?

— Не знаю! Придет к нам в дом, или подкинет убитую кошку, откуда я знаю что у таких извратов в башке!

Я хотел сказать, что мертвые люди хуже, чем кошки, но пусть дальше думает, что это лишь картинки. Анька была очень красивой в тот момент. Глаза большие и яркие, всегда любил ее черные глаза. И грудь, я вдруг подумал, что на фото ее голая грудь хорошо бы смотрелась в кадре вкупе с таким взглядом.

***

Шоссе извивалось, убегая вдаль и напоминая влажную змеиную спину с желтыми маячками по центру, сигнализирующими "опасно!". Я вглядывался в тяжелые тучи и думал, что надо успеть до того, как разразится гроза. Мои желания выходили из-под контроля. В эту ночь я решил покончить с этим, пока все не зашло слишком далеко. Когда я балансировал на парапете, сверкнула молния, и в ее свете я увидел его.

— Ты что творишь?

Мы повалились на землю и я понял — это знак. Мне разрешили делать то, что я хочу. Он взял ответственность за мои будущее на себя. И я постарался не подвести. Каждый месяц в дату своего спасения я радовал его открыткой со скромной подписью “тв” — твоя вина. И молния — как символ нашего разделения и встречи.

— А, ладно, заходите! — радушно сказала она, мягким жестом переведя руку на его плечо, и повела в квартиру, ловко отстранив от Жанки. Махнула той на диванчик у двери в комнату: — А ты тут посиди, дорогуша!

— Спасибо, Лелечка! — Жанка послушно присела на диван, показав  два больших пальца.

Шарлатанка, как обозначил ее Вадим с первых восторженных рассказов Жанки, завела его в комнату, завешенную цветным тряпьем, и усадила за круглый столик с красной скатертью, в центре которого стояли две зажженные свечи и хрустальный шар.

— В лучших традициях, — хмыкнул Вадим, обводя взглядом театральный антураж.

"Ведьма" не обратила на его слова никакого внимания. Села напротив и протянула руки ладонями вверх.

— Давай! — приказала, маня пальцами.

Вадим сглотнул и накрыл своими большими ладонями ее тонкие кисти. То ли атмосфера комнаты добралась до его психики, то ли он дал слабину от взгляда черных глаз, но ему показалось, что между их ладонями побежали искорки. Он даже почувствовал иголочки на коже.

— Я в это все не верю! Жанка притащила, я только из-за нее... — Решил он сразу обозначить свою позицию.

— Знаю, Вадим Ильич, все знаю. А теперь тихо!

— Откуда…

— Тихо, сказала! — грубо оборвала ведьма, сжала его руки и уставилась в свой дурацкий шар.

Вадим насупился и в свою очередь уставился на ведьму.

"А она ничего такая, — рассуждал он про себя, разглядывая нос с горбинкой, белую кожу и кудри, выбившиеся из-под платка. — одеть нормально и..." Он смущенно оборвал свои мысли, вспомнив о Жанке, волнующейся за стенкой.

— Всё с твоей поездкой будет нормально, — забубнила ведьма. — На новом месте справишься, язык знаешь, почву прощупал. Шеф оценит, но повышения сразу не жди. Друг у тебя — козлина, Игорь который, завидует. Сам хотел в эту командировку, а теперь кипятком ссытся. Бабку перед отъездом навести, скучает она, ждет "орленочка"...

Вадим выдернул руки, вскочил и уставился на ведьму.

— Ты как узнала? Про Игоря и... орленочка? Это невозможно! Жанка рассказала?

Тут же понял что нет, не Жанка. Не знала она про орленочка, так его только бабушка звала, никому он об этом не рассказывал.

— Сядь! — прикрикнула ведьма. Вадим вытер вспотевший лоб и сел. — То, что ты не веришь, ничего для духов не значит. А теперь главное — зачем тебя Жанна привела.

Она замолчала, прикусила губу, словно раздумывая, говорить или нет.

— Ну? — поторопил Вадим. Жанка хотела перед его отъездом на полгода в другую страну выяснить только одно: есть ли у них общее будущее. Ответ в глубине души он уже знал. Наверное, поэтому и согласился прийти, вдруг ошибается?

— Не дождется, — мягко сказала ведьма.

— Бред! — выплюнул Вадим. В его варианте не дождаться мог только он. — Она меня любит!

— А потом другого полюбит. Отношения на расстоянии — штука сложная.

— Да что я тебя слушаю! — Думать о том, что это Жанка его бросит, было до стиснутых зубов неприятно. Опрокинув стул, он пошел к выходу и толкнул дверь.

— Ай! — покрасневшая Жанка потерла лоб.

— Пошли отсюда! — Вадим схватил ее под руку и потащил вон из квартиры. — Говорил же, шарлатанка! Несет какой-то бред!

— Вадик... — Жанка пыталась что-то расспросить, но Вадим не слушал, только шагал все быстрее, не выпуская ее руки.

* * *

Леля стянула платок, сняла очки, браслеты, тяжелые бусы, включила свет и задула свечи.

— И че это было? — спросила  Марьяша, появившаяся как призрак из задрапированной шторой двери. — Ты как его? Реально третий глаз открылся? Мы же про него ничего не знали, а ты впустила!

— Это, сестренка, называется судьба, — улыбнулась Леля. — Когда Жанка-дурында пришла и показала фото своего Вадички, он мне так в душу запал, что я на него всю неделю инфу рыла. Такой красавчик! — мечтательно вздохнула она. —  А тут сам пришел. Точно судьба!

— Судьба, — хмыкнула Марьяша, — кто тут дурында еще... У них же любовь.

— Нет там любви никакой, ты бы видела, как он на меня пялился. А Жанке я завтра такое расскажу, она быстро его бросит. Наплету про родовое проклятье какое-нибудь. Найди, кстати, что там подходит. Да, и лавочку прикрываем. Послезавтра летим в Канаду, ты же хотела путешествовать.

— Ну-ну, вообще нигде не дурында, — пробормотала под нос Марьяша.