Мобилизация

Удары по Вайлдберриз - это не просто удар по комфорту россиян (с понтом на то, что они не смогут закупаться на маркетплейсе и выйдут сносить власть). И не демонстрация слабости России, которая, мол, не может защитить свои экономические объекты.
Все куда сложнее и опаснее.

Это целенаправленный удар по малому и среднему бизнесу - тем, кто является солью страны. Креативным людям, пытающимся развивать национальную экономику даже в период кризиса.
И под "ударом" я понимаю не только и даже не столько уничтожение склада в Электростали. Удар имеет многоступенчатый, многофакторный характер.

Зеленский знает, что малый и средний бизнес в России испытывает крайне сложные времена из-за налогового и прочего ужесточения (в войну разорять малый бизнес налогами вместо того, чтобы поддержать его - это, конечно, умудриться надо). Он испытывает крайне сложные времена потому, что жадные капиталисты из маркетплейсов решили закрутить гайки и выжать все соки из "партнеров" (как и другие крупные компании). И сейчас, когда малый и средний бизнес попал на огромные убытки в Электростали и Котовске, Зеленский рассчитывает на то, что этот удар станет тем самым катализатором УЖЕ ИМЕЮЩЕГОСЯ недовольства. И приведет не столько к бунтам бизнесменов, сколько к закрытию этих самых бизнесов, разорению людей, потере деловой инициативы. Станет кирпичиком для условного "патриотического майдана".

Однако власть вполне может не дать ему вложить этот кирпичик. Для этого нужно сделать совсем немногое. Убрать увеличение налогов для бизнеса, а также заставить госпожу Ким в полном объеме компенсировать предпринимателям их убытки (в плане себестоимости, конечно). Напомню, что госпожа Ким должна российскому государству - в тот момент, когда господин Кадыров покушался на ее бизнес (помните "битву за Вайлдберриз" возле Кремля?) государство ее защитило. Теперь долги надо отдавать.

При этом фразы из серии "мы сейчас считаем" со стороны госпожи Ким недостаточно. Она должна четко заявить "мы вернем стоимость потерянных товаров, дайте только их посчитать". Про пересмотр кабальных соглашений, которые заключает Вайлдберриз с предпринимателями, я уже молчу. Если госпожа Ким не может работать в интересах государства, она должна перестать работать. Если по какой-то причине у нее недостаточно денег для компенсации, государство должно включиться. Можно, например, помочь бизнесу из тех денег, которые требует переобувшийся Плющенко на свое "патриотическое" шоу. Пусть у Алиева просит.

Источник: Мирзаян

Мы все знаем, что пожилые бывают очень доверчивыми – вот почему их так легко водят за нос разные мошенники. А еще им трудно дается всё новое – некоторые до сих пор смартфон не освоили и интернетом пользоваться не умеют.

Но есть еще одна особенность у этой возрастной группы – старики иногда очень упрямы. Как зациклятся на чем-то, так пиши пропало.

Вот взять хотя бы мою бабушку – ей 89 лет в этом году исполнится.

Как только ее вывозят на дачу, она там начинает дергать траву. Ну, типа с сорняками бороться. Хотя на грядках уже давно ничего не высаживают, она всё дергает да дергает.

Пару лет назад, выдергивая очередную травину, она упала, заработала компрессионный перелом позвоночника и долго потом ходила в корсете.

Но бабушка все никак не унимается. Хотя у нее головокружения, ей нельзя нагибаться, она продолжает свою бессмысленную и беспощадную войну с сорняками.

Войну, которую давно пора остановить. Вот просто взять и закончить это очевидно вредное и бесперспективное занятие и переключиться уже на что-то другое.

Но разве пожилому человеку это объяснишь?

Она ведь уверена, что в этой войне побеждает – осталось выдернуть парочку сорняков, и будет полный порядок на участке. А сорняки все никак не заканчиваются. И даже немножко кое-где отвоевывают территорию обратно.

А представляете, каких дел бы моя бабушка могла бы наворотить, если бы ее избрали, скажем, президентом России?

Ведь по Конституции президентом нашей страны может стать человек не моложе 35 лет – а вот верхнего возрастного предела не установлено. Хоть в 100 лет можно избраться, не слезая с утки.

Я считаю, что это досадное упущение в нашем законодательстве давно пора исправить.

В качестве предельного возраста для должности президента я бы установил 70 лет. Такой возрастной ценз уже действует для ректоров российских вузов.

Но, согласитесь, управлять 140-миллионой страной – это еще более ответственное и сложное дело, чем управлять несколькими тысячами студентов.

Не понимаю, почему норму о предельном возрасте президента не вписали в Конституцию, когда ее меняли в 2020 году. Забыли, наверно.

Источник: тг-канал Александра Храмова

В школьные годы я зачитывался русскими религиозными философами. Поэтому, когда я лет 20 тому назад еще школьником впервые оказался в Питере, то сразу пошел смотреть на набережную, с которой отправлялся знаменитый «философский пароход» – на этом месте сейчас установлен памятный знак.

Но только недавно, в свете текущих событий, я вдруг задумался – как же поздно, черт возьми, этот пароход отплыл! Все эти инакомыслящие интеллигенты, нелояльные действующему режиму – иноагенты, как бы сейчас сказали – прожили в советской России до осени 1922 года.

Целых пять лет прошло с большевистского переворота, а они все сидели, не эмигрировали, на что-то надеялись, пытались издавать какие-то журналы, создавать какие-то свои общества и учебные заведения, типа Петроградского богословского института и Вольной философской ассоциации.

И если бы Ленин их не вышиб пинком под зад из России – тем самым невольно спася от будущего ГУЛАГа – они бы и дальше тут оставались, наивно полагая, что их оставят в покое. Хотя, казалось бы, уже все давно было ясно. Было понятно, в каком направлении движется страна. Надо было сваливать, и как можно скорее.

Но это нам сейчас ясно, задним числом. Люди же в массе своей склонны жить одним днем и верить в лучшее. Даже самые образованные и интеллигентные. Это такой природный оптимизм, заложенный в человеческой натуре.

Нам всегда проще думать, что хуже уже не будет, что всё самое плохое уже произошло.

В книжке Норберта Фрая «Государство фюрера» меня больше всего поразило, что, оказывается, некоторые немецкие евреи, выехавшие из Германии сразу после прихода Гитлера к власти, в 1934-1935 году вернулись назад!

Они решили, что все устаканилось и нормализовалось. Жить можно. Дальше как-нибудь всё само рассосется, образуется, надо просто немного потерпеть.

Нюрнбергские законы, принятые в 1935 году, для основной массы немецких евреев тоже не стали сигналом к эмиграции. Кое-кто им даже обрадовался: ну, теперь-то правила игры известны, есть хоть какая-то определенность, вряд ли дальше будет хуже.

Сейчас, with the benefit of hindsight, думаешь: какие все-таки это наивные были люди. А потом ловишь себя на мысли – а, может быть, ты и сам, не уехавший и всё еще на что-то надеющийся – такой же наивный дурачок, которого история ничему не учит?

Источник: Александр Храмов

Отрывок из книги А. Шумилина "Ванька-ротный"
 
"Он посадил меня рядом с собой на бревно, дал папироску и сказал мне:

— Вот послушай! Одни жили-были, живут и ночуют в избах, и считают себя фронтовиками. А вас посадили в сугробы, и на вас нет смысла переводить сало и прочие съестные запасы. Кто по-твоему держит фронт? А кто просто так торчит там в окопах? Линию фронта держим мы, полковые. И нашими заботами вы сидите спокойно на передке в своей траншее. Не было бы нас, вы давно бы все разбежались!

— Без полковников армии не существует! В полку мы не одни. Тут снабженцы и кладовщики, начфины, евреи-парикмахеры, медики, повара, и сотня повозочных. При штабе портные, сапожники и шорники, сапёры, телефонисты и санитарочки в санроте, сам понимаешь! Все они фронтовики и защитники Родины. Это основной и постоянный состав полка, а вы, как это сказать… Временные людишки, переменный состав, всего на две, на три недели. Вас считай… Сегодня вы были, а завтра вас нет!

— Ты знаешь, сколько вашего брата желторотых лейтенантов за это время успело отправиться на тот свет? Нас в полку сейчас больше, чем вас там, сидящих в траншее. Мы штабные живучие, тем мы и сильны! Нас совершенно не интересует, какие у вас там потери. Чем больше, тем лучше, это значит, что полк воевал и мы поработали! Застелят вашими костьми нашу матушку землю и ни один человек после войны не узнает ни ваших фамилий, ни ваших могил. А мы будем живые и наши фамилии будут фигурировать в отчётах и наградных листах. "
 
Штабной офицер, разоткровенничавшийся с будущим автором "Ваньки-ротного" лейтенантом Александром Шумилиным, раскрывает ему реальное положение дел.
 
Армия не была единой. Есть Основной состав (штаб, тыл полка): те, кто обеспечивает функционирование военной машины, генералы, полковники, штабисты, обслуживающие их парикмахеры, повара, начфины, писари. И есть Переменный состав ("временные людишки"): линейные офицеры и солдаты передовой, расходный материал, срок жизни которого на передовой исчислялся днями или неделями.
 
Основной состав вёл войну кровью Переменного, используя его как бесправное средство.
 
Успех подразделения измерялся не столько захваченной территорией, сколько "активностью". А активность измерялась только потерями, никак не сохранением личного состава.
 
Штаб был заинтересован в высоком уровне потерь линейных подразделений, потому что это было единственным понятным языком общения с вышестоящим командованием. Малые потери могли быть истолкованы как пассивность, бездействие или даже саботаж. Кровь солдат становилась валютой для карьеры штабных офицеров.
 
Основной состав использовал Переменный ещё и для того, чтобы списать на него свои ошибки и провалы.
 
"[Генерал-майор Александр] Березин выгородил себя, отдав под суд трех младших офицеров. Нас судили потому, что мы остались в живых и судить больше было некого. В течение одной ночи Березин потерял полк, который попал в плен. Березин потерял десяток деревень и территорию пятнадцать на двадцать километров".
 
А чтобы удобнее переложить вину, автора этих строк перед судом трибунала произвели в командиры роты.
 
Это системный каннибализм: система пожирает своих "крайних" ради самосохранения тех, кто наверху.
 
Теперь вам понятно, почему полковник Игорь Пузик с позывным "Злой", до этого командовавший 87-м мотострелковым полком 1-й Славянской бригады и "обнуливший" дроноводов Дмитрия Лысаковского ("Гудвин") и Сергея Грицая ("Эрнест"), назначен врио командира 114-й бригады?
 
Понятна логика "мясных штурмов" и "командирского авось".
 
А что из этого вытекает, понятно?
 
Армия не может быть устроена иначе, чем государство, которое её формирует. Система, где верх приватизирует победы и национализирует потери, может пережить любую войну, пока у неё есть ресурс – народ. Не может она только одного – развиваться.
 
1945 нельзя отдавать власти. Потому что правда о 1945 открывает на неё глаза.

Источник: Тени Руси

Мы, русские – люди унаследованной национальной травмы, разучившиеся создавать социальную ткань, и не знающие, как учить этому детей, потому что нельзя передать навык, которого нет.

Государство когда-то забрало у нас монополию на горизонтальные сетевые связи – уничтожило семейные общины и братства, заменив их вертикалями: школа, институт, армия, церковь. Потом государство заболело и морально разложилось, а механизмы горизонтали не выросли — их негде и некому было выращивать. Осталось бессвязное общество, которое может только ворчать в комментариях.

Наши друзья теряются, как только мы меняем среду, наши семьи разрознены уже в собственной квартире – деды в одном месте, братья и сестры порознь в других. Мы одиночки везде – дома, возле дома, на работе и вне её, а что говорить о стране.

Наибольшего успеха в жизни достигают те, кто хорошо ориентируется в социальной ткани, умеет ее достраивать и анализировать. Я сам, последний советский икс, начал понимать и учиться этому только годам к пятидесяти. Детей растил, не уделяя этому внимания – не знал, что социальность это отдельный воспитываемый навык, а не черта характера. Результат: кому досталось от природы – ориентируются, общаются, строят связи, кому нет – живут в капсуле, затягиваемые виртуалом. Оглядываясь назад, понимаю, как многое было бы иначе, если бы мы жили в связанной среде – от двора у дома до института и работы. Вся наша история была бы другой.

Общество, где нет связующей ткани, не может помочь тому, кто не умеет карабкаться сам. Стартовые условия семьи становятся приговором для родившихся в ней – у интеллигентов рождаются интеллигенты, у пролетариев – пролетарии, в итоге большинство не поднимаются выше плинтуса. Страна без горизонтальной социальной ткани – гетто для одиночек.

Это больно отражается во всем, и в политике тоже. Политика и есть искусство ткать социальные сети и вертикали, и в ней бессвязность проявляется буквально: лидеры каждого десятилетия не знакомы с лидерами предыдущего. Нет преемственности, нет школы – нет и интеллигенции как среды, нет политической элиты как ремесла, передаваемого из рук в руки. Каждое поколение начинает с нуля, наивно наступает на те же грабли и приходит к тому же финалу. Ошибки не фиксируются, не осознаются и не анализируются, потому что делать это некому: опыт умирает вместе с теми, кто его получил.

Это выглядит как запущенная болезнь – пока не поймешь, что эта болезнь выгодна. Для вертикали наша атомизация – не помеха, а ресурс. Связанные вместе люди – это неудобный субъект со своей волей, а бессвязный человеческий компост – это подданные, нефть, пушечное мясо. Ткань опасна: она требует договорённостей, сопротивляется солидарностью, способна сказать "нет". Поэтому разрыв социальной ткани не чинится, а поддерживается сверху. Это не заговор, а техническое устройство: система, выжигающая любую горизонталь (от независимого профсоюза до родительского чата, который насильно загоняют в МАХ), делает это инстинктивно, просто отторгая чужие для неё формы. Бессвязность – то, что с нами случилось, и то, чем нами удобно управлять.

Источник: Тени Руси