Как вы уже знаете, я работаю на линии психологической помощи. И вот история, над которой я размышляю сегодня.
— Скажите, я подонок? — голос в трубке прерывается треском помех. Связь плохая, «оттуда» всегда звонят с таким звуком, будто между нами не километры, а свинцовая стена. — У меня жена, двое пацанов… А я сижу здесь, в блиндаже, и думаю только о Марине.
Я молчу, давая ему пространство. В эфире — тяжелое дыхание и далекий, глухой гул.
— Я, кажется, впервые жить начал, понимаете? По-настоящему.
Его зовут Саша. Ему 37. Полгода назад он подписал контракт. Уходил не от бедности и не за адреналином. Уходил, как многие: потому что «надо», и, возможно, потому что дома стало невыносимо душно. Там, в «мирной» жизни — ипотека, школьные собрания, жена, с которой давно стали соседями, и бесконечный день сурка.
Здесь, на грани жизни и смерти, краски стали ярче. И в этом хаосе появилась Марина.
Саша говорит о ней, и его голос меняется. Исчезает металл, появляется мягкость. Он описывает её не как любовницу, а как спасательный круг. «Родная душа», «та, о которой не смел мечтать». С ней он не «отец семейства» и не «боевая единица». С ней он живой.
Но как только эйфория отступает, накатывает вина. Чувство долга перед семьей вгрызается в сознание сильнее, чем страх перед прилетом. Он разрывается. Вернуться к жене — значит предать себя и эту новую, звенящую жизнь. Остаться с Мариной — значит предать детей и женщину, которая ждет его дома, собирая гуманитарку.
Этот тупик сводит его с ума вернее, чем война.
Здесь ярко срабатывает механизм гиперкомпенсации на фоне экзистенциальной угрозы. Когда человек находится в зоне смертельной опасности, его психика работает на пределе. Потребность в привязанности, любви и остром ощущении жизни (витальности) возрастает многократно.
Дома эмоции были «заморожены» рутиной. На фронте психика ищет мощный дофаминовый ответ, чтобы перекрыть кортизол (стресс). Новая любовь в таких условиях часто идеализируется. Это не просто «интрижка», это попытка психики уцепиться за жизнь здесь и сейчас. Проблема в том, что герой путает интенсивность переживаний с глубиной близости. В критической ситуации «родной душой» может показаться любой, кто просто держит тебя за руку в темноте.
— Саша, — тихо говорю я, когда поток его слов иссякает. — Сейчас вы пытаетесь решить уравнение, в котором слишком много неизвестных. Вы принимаете решение за всю оставшуюся жизнь, находясь в точке, где горизонт планирования — полчаса.
В трубке тишина и скрежет радиопомех.
Мы договорились об одном: не рубить сплеча. Не обещать Марине вечную жизнь, не писать прощальных писем жене прямо сейчас. Его главная задача — выжить физически. Разбираться с руинами брака или строить новый фундамент можно только на твердой земле, а не в эпицентре землетрясения.
— Спасибо, — выдохнул он. — Просто, чтобы кто-то услышал. Без осуждения.
Связь оборвалась. Я положила трубку. Где-то там Саша пошел выполнять свой долг, неся в своем сердце неразрешимую задачу.
Имеет ли он право на любовь с Мариной? Или семья превыше всего? Я не знаю однозначного ответа на этот вопрос…
