Рецензировать «Мастера и Маргариту» в формате короткого текста — задача не просто сложная, а метафизически абсурдная. Этот роман подобен матрёшке, которая раскрывается бесконечно: за каждой сценой — новая, за каждым смыслом — следующий. Ввиду невозможности в формате блога препарировать целое, предлагаю рассмотреть один эпизод, работающий как фрактал: в нём отражается вся структура, поэтика и философия булгаковского текста. Всё равно получится длинно, но, надеюсь, интересно.

Речь о сцене погони Ивана Бездомного за свитой Воланда. То, что неискушённый читатель спишет на галлюцинации раздетого поэта или просто на безудержную фантазию автора, на самом деле является жёстко выстроенным архетипическим сюжетом инициации — перехода «маленького человека» из плоского мира идеологии в многомерное пространство Вечности. Причём, в данном случае, это не герменевтика. Обилие указывающих маркеров, оставленных автором, убеждает в том, что это и есть его замысел.

География как метафизика

Маршрут Ивана, который кажется хаотичным бегом, на деле является нисходящей спиралью, протыкающей один за другим слои реальности.

Патриаршие пруды (точка отсчёта): Здесь Иван был «приличным» человеком, сочиняющим атеистическую поэму на заказ. Появление Воланда вдребезги разбивает его картину мира. Иван бежит — но за чем? За нечистой силой? Думается, нет. Он бежит за истиной, а догнать истину в его нынешней инкарнации невозможно. Поэтому Ивана ждёт болезненный процесс перерождения.

Арбатские переулки (чистилище): Попав в лабиринт обывательской Москвы, Иван становится «чужим среди своих». Это путь через «Нижний город» — суетный, запутанный мир обывателей, от которого герой постепенно отрывается. Ткань реальности начинает рваться. Здесь появляется важный маркер: «прохожие обращали на него внимание и оборачивались». Эта деталь сигнализирует: Иван перестал быть частью «нормального» мира, он выпал из оптики обыденности.

В этом эпизоде Булгаков вообще не оставляет ничего случайного. Иван уверен: профессор «непременно должен оказаться в доме №13 и обязательно в квартире 47». Почему? Вроде бы бред. Но на самом деле — шифр, ребус.

13 — чертова дюжина, число перелома и нестабильности. В астрологии число 13 неразрывно связано с Луной: за сутки она смещается по небосводу примерно на 13 градусов, полнолуние наступает на 13-ю ночь после новолуния.

47 — здесь работает простая арифметика: 4 × 7 = 28. 28 дней — это усреднённая длительность лунного месяца.

Так бытовая деталь превращается в астрономический шифр. Иван интуитивно называет параметры луны — главного светила романа. Вся фантасмагория романа происходит под знаком луны. Она присутствует и в сценах древнего Ершалаима, и в сцене «отрезания головы» Берлиозу, и в полёте Маргариты, и в мечтах Понтия Пилата… Лунная дорожка — один из важнейших архетипических символов романа. И Иван, сам того не ведая, уже принадлежит этому мистическому миру. Финал романа замкнёт этот круг: Понырев (бывший Бездомный) каждое полнолуние возвращается на Патриаршие, чтобы вспоминать.

Интересно, что лунная символика пронизывает и другие адреса романа. Квартира №50 в доме 302-бис на Садовой тоже «лунная»: 3+2=5, а число 5, как и 13, связано с ночным светилом. И хозяйка той квартиры — Анна (отсылка к Анне Перенне, древнеримской богине Луны) Францевна с фамилией Фужере (fougere в переводе с французского— папоротник, растение, цветущее в ночь на Купалу, праздник летнего солнцестояния, управляемый Луной). Булгаков выстраивает целую астрологическую топографию Москвы.

Москва-река (граница миров): Водный рубеж в мифологии всегда означает границу между миром живых и миром мёртвых — как античный Стикс. Ритуальное купание в ледяной воде — это не просто комичная деталь, а акт символического очищения. Иван сбрасывает одежду, освобождаясь от ветхой личины советского поэта-безбожника. На берегу появляется загадочный «бородач, курящий самокрутку» — фигура пограничная, проводник между мирами, свидетель перехода — такие часто встречаются в мифах, и они далеко не всегда добры, скажем, пёс Цербер, охраняющий вход в Аид. Оставшись в кальсонах, Иван предстаёт перед миром нагим, уязвимым и открытым для новой истины.

Булгаков вводит блистательный сбой: во время погони из каждого окна, двери, подворотни, с крыш и чердаков «вырывался хриплый рёв полонеза из оперы «Евгений Онегин». Иван слышит эту музыку везде — навязчивую, вездесущую, как сама атеистическая действительность, от которой он пытается убежать.

Забавный парадокс: Бездомный, поэт-агитатор, малообразованный и вряд ли обладающий музыкальным слухом, почему-то точно знает, что звучит именно полонез из оперы Чайковского, и даже различает, что «тяжёлый бас пел о своей любви к Татьяне». Это несоответствие работает на создание эффекта «изменённого сознания» — Иван уже не вполне в реальности.

Есть и хронологическая странность. Начав путь при звуках полонеза, Бездомный закончил его при исполнении следующей за ним по либретто арии Гремина. А это — считанные минуты, за которые до Тверского бульвара разве что на такси можно доехать. Чтобы успеть услышать эти два фрагмента подряд, надо было либо двигаться со сверхъестественной скоростью, либо находиться в особом состоянии. Так или иначе, время и пространство для Ивана уже искривлены вмешательством Воланда.

Полонез здесь — это голос «нормального» мира, который пытается вернуть Ивана в реальность. Музыкальная вакханалия создаёт образ тотального звукового давления, массовой культуры, которая обволакивает человека. Иван пытается прорваться сквозь неё к истине, а она «невыразимо мучит» его, сбивает с ритма, мешает. Интересно, что Чайковский для Булгакова — фигура особенная: в одной из ранних редакций Берлиоз носил фамилию Чайковский. Композитор, таким образом, связан с темой судьбы и рока, которая пронизывает весь роман.

«Грибоедов» и Клиника (Ад и Храм): Ресторан МАССОЛИТа — это ад наизнанку, где чревоугодие и фальшь выдаются за духовную жизнь. Там Ивана объявляют безумцем. Но в карнавальной поэтике романа смех — это способ уничтожения старого и утверждения нового. Осмеянный как «сумасшедший», Иван освобождается от власти литературного истеблишмента. И только клиника Стравинского, место внешней изоляции, становится для него пространством внутренней свободы и встречи с Мастером. В палате №117 (а Мастер, заметим, «скончался» в соседней, 118-й — Булгаков даже нумерацией подчёркивает близость учителя и ученика)  происходит то, ради чего затевалась вся мистерия.

В клинике Стравинского происходит финальная метаморфоза. Интересно наблюдать за эволюцией имени героя: в первый вечер после укола он из Ивана Николаевича превращается в Ивана, наутро после нового укола — в Иванушку. Эта регрессия имени — от отчества к полному имени, от полного к уменьшительному — парадоксальным образом знаменует не потерю личности, а её обретение. Сбрасывая социальные маски, Иван становится самим собой — чистым, открытым, готовым к принятию истины.

Иван Бездомный — это пародийный двойник Левия Матвея, единственного ученика Иешуа.

✓ Оба теряют своего учителя (Левий — Иешуа на кресте, Иван — Мастера, который «исчезает»).
✓ Оба становятся летописцами, хранителями памяти.

В эпилоге Иван Николаевич Понырев — профессор истории (как и его учитель Мастер в прошлой жизни). Здесь тоже наблюдается забавная перекличка с первыми главами, где «профессор» Воланд обещает «сегодня на Патриарших» «интересную историю». Иван Николаевич больше не пишет стихов, считая свои прежние опусы «чудовищными». И только раз в году, в весеннее полнолуние, им овладевает та же тоска, и он возвращается на Патриаршие, чтобы увидеть сон о казни и прощении Пилата. Он выполняет завет учителя — мысленно завершает роман.

Итог

Погоня Ивана Бездомного — это инициация «маленького человека», столкнувшегося с Вечностью. Пройдя через унижение, воду и безумие, он приходит к главному открытию романа: мир устроен сложнее, чем кажется атеистам с Патриарших.

Иван теряет всё: одежду, репутацию, веру в советскую литературу. Но обретает душу и знание. Именно поэтому в финале романа он — один из немногих, кто продолжает помнить правду о той удивительной весне. В эпизоде погони мы видим не сумасшествие, а рождение свидетеля, на чьей памяти держится связь времён. Как Левий Матвей записывал за Иешуа, как Мастер писал свой роман, так Иван Понырев становится звеном в цепи передачи истины.

Булгаков показывает: настоящее ученичество — это не механическое повторение, а мучительное перерождение. И начинается оно всегда с погони за тем, кого нельзя догнать, и с купания в водах, после которых невозможно остаться прежним.

Алексей Черкасов, писатель

Но тут, мне кажется, читателей испортил квартирный вопрос. Ослепленные лоском 7-комнатной квартиры на Пречистенке они не заметили главного:

А чем собственно занимался профессор в своих хоромах?

С одной стороны все очевидно и подробно описано: ходил в оперу, пил водку за ужином (а другим не давал), придумывал мемы про разруху в головах и ругал управляйку. Да, он, кстати, не советскую власть критиковал, а домком. Это что-то типа ТСЖ или управляющей компании. Ну, как минимум, одной из функций этой организации было поддержание порядка в доме (в том числе, следить, чтоб калоши не воровали).

И в перерывах между этими увлекательными занятиями он ставил экаперимент: а что будет, если собаке вживить гипофиз какого-то левого чела? Практической пользы от этого никакой. Как минимум в краткосрочной перспективе. Чисто научный интерес.

Короче, ученым он был. Причем увлеченным своим мделом. От стереотипного ученого, который полностью забил на всё, кроме науки его отличают 2 вещи:

1. Он любит и ценит комфорт. Хотя это под вопросом.

2. Он умеет самостоятельно с нуля организовать условия для своей научной деятельности.

Вот почему он оперирует в своей квартире? Что, советская власть не могла организовать ему место в клинике? Наверняка могла.

Самое очевидное — конфиденциальность. Принимать всяких высокопоставленных лиц для подпольных абортов или лечения сифилиса в квартире гораздо удобней и безопасней. Но мне кажется, это не цель, а средство. Потому что попробуйте притащить в операционную клиники какого-нибудь блоховоза с улицы. Узнаете от коллег много новых медицинских терминов. Но порезать бобика и повтыкать в него всяких гипофизов не получится.

Вот для этого Преображенскому и нужна была квартира с операционной. А подпольные аборты это просто способ получить такую бумажку, при наличности которой ни Швондер, ни кто-либо иной не мог бы даже подойти к дверям моей квартиры.

Ну подумайте сами: разве аборты это уровень профессора? Даже ради денег. Ради денег он мог бы пересаживать яичники обезьян престарелым теткам. Гораздо выгодней и интересней.

А что касается ненависти к советской власти, то выражалась она в недовольстве домкомом (по сути управляйкой): калоши пропадают, ковры с лестниц убрали и главный вход заколотили. А в остальном получается аполитичный персонаж, которому пофиг, какая власть, лишь бы работать не мешали.

И если вы помните, Собачье сердце — роман фантастический. А что в нем фантастического? Пересадка гипофиза туда-сюда? Так ровно 100 лет назад, как раз во время написания романа этим вовсю занимался доктор Воронов в Париже. То есть для Булгакова и его современников это реальность. Передовая, прорывная, но реальность. Истинно фантастическим мне кажется сам профессор Преображенский: практичный, прагматичный, продуманный, но при этом оставшийся увлеченным ученым. Так не бывает.