Потоки „чающих движения воды“ Госдрама встречает неприветливо. — С крыши то и дело бухают огромные глыбы снега, заставляя ловцов дешевого счастья боязливо прижиматься к стенке. Какой-то тип с бобровым воротником по этому поводу ругает большевиков. На заплеванной лестнице и в фойе под ногой, как осенние листья, шуршат окурки. Оркестр наяривает „кирпичики“.
Уголок с выигрышами окружает густая толпа. Среди выигрышей — на почетном месте четверть „очищенной“.
— Вот бы что подцепить то, Ваня, к старому то рождеству и за двугривенный, и в очереди не стоять... обращается какая-то синяя поддевка к каракулевой шали.
Калашные щеки шали расплываются в масляную улыбку, поросячьи глазки на миг приобретают осмысленное выражение — в них сверкает восторг.
— „Да, ежели с осетриной“, со смаком отвечает шаль. У двери какая-то домохозяйка, пригорюнившись, бубнит соседке:
— Мой то, идол, 3 рубля просадил, а выиграл то всего на всего коробок пудры... Дома катком катается, лишнего двугривенного не даст, а тут, на поди, разошелся — корову, вишь захотел...
Соседка сочувственно вздыхает — да уж какая там корова.
А вот счастливец — тащит под мышкой пару ботинок.
— Хорошо, ребята, пришлось, обращается он к товарищам — а то у нас в мастерской как раз спецобувь не выдают...
У урн толпа... 10-ти летний мальчонка опасливо тянет билет, развертывает.
— Номер! — радостно взвизгивает он и, расталкивая толпу, бежит к выигрышам. Дежурная у лотереи, справившись в списке, торжественно вручает мальчонке четверть „очищенной“. Кругом хохот... Мальчонка опечален.
— Эх, мамке бы самовар, а теперь тятька опять напьется — бить будет.
— А ну-ка, барышня, на счастье моего сынка — солидно просит какой-то чадолюбивый папаша... Развертывает — а...л...легри...
„Огрели“ — хохочут кругом...
Публики прибавляется, а со двора призывно мычит корова.
Газета «Коммунар», ежедневный орган Губкома РКП(б) и Губисполкома Советов рабочих, Крестьянский и Красноармейских депутатов Тульской губернии, № 3 (2231) от 5 января 1926 года.
* Цитируется с сохранением орфографии и пунктуации первоисточника.
Было частинское болото. И были в нем, как и полагалось во всех болотах — черти.
Пришла советская власть. А с ней появился и крестьянин-культурник Касаткин.
Стал Касаткин газеты читать и с агрономами разговаривать. И узнал, что из болота очень даже легко плодородную землю устроить. Нужно только заизвестковать болотистое место. Так он и порешил сделать. Купил на 100 рублей в агропункте камня известкового, свез его ко двору и стал готовиться болото разболачивать.
Узнали про это черти, пришли к Касаткину и говорят:
— Как же ты, не спросил нас, хочешь наше гнездышко уничтожать? Где же мы жить будем? —
Отвечает им Касаткин:
— Ничего не поделаешь. Не полагается при советской власти чертям быть. А надо, чтобы каждый клочок земли пользу приносил. —
— А почему ты думаешь, — говорят черти, — что пришло тебе время нас выгонять? Может, мы еще нужны, и найдутся люди, которые за нас заступятся? —
Засмеялся Касаткин.
— Это ведь нам не царское время. Какой дурак теперь будет за вас заступаться и на земле чертовы гнезда делать, вместо того, чтобы эту землю под хлеб приспособлять?
— Ну, это мы еще посмотрим, — сказали черти. И пошли в Частинский РИК.
Долго ли, коротко ли они там пробыли, и неизвестно, что там делали — только как стал Касаткин готовиться болото заболачивать — пришла ему из РИКʻа бумажка. И выходит, что стало нельзя ему работу производить, так как в бумажке говорилось, что камень для заболачивания Касаткин неправильно купил, хоть и заплатил он за него деньги, и договор на это есть, и на касаткинские деньги уж в агропункте конюшню построили. А нужно было этот камень с торгов покупать.
Передали дело в суд. И тянется оно там, как полагается, не месяц, не два, а целый год. Наконец, больше нельзя стало дело тянуть, а надо его решать. И порешили Касаткину и РИКʻу сойтись на мировую.
Стал опять Касаткин к работе готовиться. Только вдруг опять из РИКʻа бумажка. Камень, который Касаткин год тому назад купил за 100 рублей — стоит не сто рублей, а 120. Поэтому Касаткину нужно доплатить 20 рублей.
Опять бросить пришлось Касаткину работу. Понес он деньги в РИК, а черти из болота ему рожи показывают:
— Что? Узнал, культурная твоя душа, как с чертями бороться? Мы еще тебе покажем!
Уплатил Касаткин деньги. Опять договор написали. Опять подписали, как полагается, поставили, и печать РИКʻовскую приложили.
Стал Касаткин опять готовиться болото разболачивать, а сам уж ждет из РИКʻа еще бумажку. И действительно. Пришла бумажка. Признает РИК свой договор неправильным и назначает на касаткинский камень торги.
Опять бросил Касаткин работу и стал торгов на свой камень дожидаться.
Наступил день торгов. Народу собралось много. И сам РИК в полном составе пришел. И черти из болота выглядывают, длинные языки Касаткину показывают.
Стали торговаться. Набили цену на камень до 142 рублей. Больше всех надавал Касаткин и опять камень за ним остался.
Опять пришлось Касаткину деньги доплачивать. Опять стали договор писать, подписи ставить, печати прикладывать.
— Теперь уж крепко будет, — подумал Касаткин, — только, когда стал болото разболачивать, — все же на дорогу посматривает. Не несут ли бумажку из РИКʻа.
И опять принесли бумажку. Оказалось, что хоть и купил Касаткин несколько раз свой камень, и по всем правилам, все же камень этот ему не попадет. А решил РИК продать его, уже после торгов, другим людям, которые этот камень на свои другие нужды употреблять будут.
Пошел тогда Касаткин в РИК. Видит — бумаги там целые горы. И думает:
— Если они только по одной бумажке каждый раз будут тратить на свои договора, да по одной же бумажке мне посылать, то хватит им этой бумаги на долгие годы. А потому долго еще мне не справиться с чертями. Надо идти к высшим властям.
Пришел к прокурору своего участка, Боженову, и рассказал ему, в чем дело.
— Не робь! — говорит прокурор. — Твое дело правое. За тебя все законы советской власти. — И написал бумажки в РИК и в сельсовет, где Касаткин жительство имеет, что камень по всем законам принадлежит Касаткину и никто этим камнем, кроме Касаткина, распоряжаться не может.
Только не помогли и прокурорские бумажки. Не признали их ни сельсовет, ни новые хозяева камня.
— У нас, — говорят, — есть РИК, которого мы и должны слушать.
Видит Касаткин, что дело его совсем прогорает. Что даже прокурор ничего сделать не может, и не одолеть, выходит, ему чертей без посторонней помощи, отправился Касаткин в Тулу.
На этом пока история и кончается. Найдут ли черти и в Туле для себя заступников — увидим в ближайшее время. И сообщим.
Газета «Коммунар», ежедневный орган Губкома РКП(б) и Губисполкома Советов рабочих, Крестьянский и Красноармейских депутатов Тульской губернии, № 277 (2211) от 8 декабря 1925 года.
* Цитируется с сохранением орфографии и пунктуации первоисточника.
Несколько слов о состоянии системы здравоохранения Тульской губернии сто лет назад.
Николай Александрович Семашко — первый нарком здравоохранения РСФСР.
Удручающее состояние инфраструктуры некоторых государственных учреждений здравоохранения Тульской области нередко становится причиной скандальных публикаций в социальных сетях. Авторы очередных снимков обшарпанных стен, рваного линолеума, ржавых труб и вечно протекающих потолков взывают: «Доколе?!», — требуя ремонта, благоустройства, модернизации отечественной медицины. Совсем недавний случай — жуткие кадры «коридора из фильма ужасов» в областном Центре по профилактике и борьбе со СПИД и инфекционными заболеваниями на набережной Дрейера. Правда, в региональном министерстве здравоохранения сообщили, что помещения на фото не используются, а «кабинеты для приема пациентов отремонтированы, врачи работают в комфортных условиях»; фотодоказательства прилагались.
Справедливости ради надо сказать, что ремонту и модернизации медучреждений области уделяется с каждым годом всё больше внимания, и — не только в Туле, но и по всей области — постоянно ремонтируют, модернизируют, совершенствуют десятки больниц и поликлиник, открывают ФАПы, создают новые медицинские центры. Но нет пределов совершенству, поэтому лозунг «Улучшайте медицинскую помощь!», послуживший сто лет назад названием заметки в газете «Коммунар», будет актуален всегда.
Бестолковщина страшная
Корреспондент главной губернской газеты в № 262 (1606) за 21 ноября 1923 года не имел ещё технической возможности опубликовать фотографии, тем не менее, современных блогеров превзошёл. Его описание состояния некоторых учреждений наркомздрава в Туле впечатляет не меньше: «… к делу медицинской помощи у нас часто подходят невнимательно и неосторожно. Однако, несмотря на ряд указанных нами фактов, жалобы на наши амбулатории и больницы не прекращаются».
В доказательство своих слов некто под инициалами В. Д. приводит следующие впечатления пациентов: «Тов. Гр. Вьюгин описывает антисанитарное состояние приемной Соматической больницы. Сор, грязь, плевательниц почти нет. Здесь и лежат слабые больные на лавках, здесь же курят и плюют, здесь и ругаются санитарки. Постоянный шум и смрад. Бестолковщина страшная.
Тов. Винокуров приводит примеры преступно невнимательного отношения к больным в амбулаториях. Рабочий Ложевой мастерской Копылов пять дней ходил в амбулаторию № 3 к врачу Глебову, уверяя последнего, что ему в глаз попал осколок металла. Однако врач все время признавал глаз совершенно здоровым. Когда рабочий, уже полуослепший, обратился к доктору Лазареву, тот действительно нашел осколок и произвел срочную операцию (согласитесь, похожее встречается и в наши дни. — С. Т.).
Другой случай в той же амбулатории был с рабочим Ключаревым, которому вместо больного выдернули здоровый зуб».
С фармацевтической помощью дела обстояли не лучше:
«В Пятницкой аптеке одному рабочему, как сообщает Дм. Лыков, было по ошибке выдано не то лекарство. Показав лекарство врачу, рабочий узнал, что тот ему этого не прописывал и что это лекарство для него было бы вредно.
Когда рабочий вернулся в аптеку, ему, чтобы загладить неприятную ошибку, срочно изготовили действительно нужное лекарство. В той же аптеке, жалуется В. Сабинин, изготовление лекарства задерживается по два, а то и по три дня».
Раз такое творилось в губернском центре, что было ожидать в тогдашней провинции?
«Не лучше дело и в уездах. Косогорец пишет, что приемная косогорской больницы (посёлок Косая Гора был передан в подчинение Центрального райсовета г. Тулы только в 1965 году. — С. Т.) представляет собой клоаку заразы: грязь, пыль, паутина по углам, в плевательницах человеческие испражнения, которые не убираются по несколько дней и т. п.
Тов. Стрелков отмечает еще один существенный недостаток: в Щекинском районе нет больницы, а есть только одна амбулатория, обслуживающая и копи, и ближайшее население. Все же, требующие коечного лечения, возятся в Тулу. Это лишает возможности при несчастном случае тяжело пострадавшему оказать правильную помощь».
Очередная попытка силой печатного слова привлечь внимание властей к проблемам здравоохранения столетней давности заканчивается такими словами: «Все эти недостатки должны быть устранены немедленно, ибо медицинская помощь не терпит отлагательства».
Трудно не согласиться.
Фото 1920-х годов.
Достижения при всех недостатках: ни одной эпидемии!
Не будем забывать, что речь идёт о стране, пережившей мировую и гражданскую войны, две революции, голод 1921-1922 годов. К тому же, молодая Советская республика, несмотря ни на что, первой в мире занялась созданием системы всеобщей, равной и бесплатной медицины! И вот чего удалось добиться за первые пять лет тульскому губздравотделу, доклады которого публиковались в «Коммунаре» регулярно, последний — 1923 года — размещён в № 256 (1600).
Лечебная помощь на дому: «... за год сделано 13 543 посещения (население Тулы тогда составляло чуть меньше 124 тыс. чел. — С. Т.).
<…> Амбулаторная помощь сосредоточивается при крупных больницах и улучшается качественно.
За год амбулаториями Тулы зарегистрировано 477 457 посещений, из которых на долю застрахованных и их семей приходится 442 001 посещение. Особенно широко развернула работу амбулатория уха, горла и носа, завоевавшая широкие симпатии населения. Ежедневный прием при 1-2 врачах достигает 120-200 чел.
Больничная помощь хотя и окрепла, но состояние больниц продолжает оставаться далеко ниже нормального уровня. Слабо питание, не хватает инвентаря, не произведено капитального ремонта помещений.
За год больницы пропустили 9 110 больных с общим числом 152 770 койкодней, при чём 63 проц. их приходится на долю застрахованных и их семей, значительный проц. использования крестьян, т.-е. больницы обслуживали главным образом трудовой элемент…
<…> общее улучшение материального положения рабочих и благоустройство города отразилось на санитарно-эпидемическом состоянии Тулы.
Ни одной серьезной эпидемии не перенесла она за последний год. Лето не дало ни одного заболевания холерой. Только в последнее время наметилось усиление заболеваний скарлатиной и маленькая вспышка кори, осложняющейся коревым крупом.
<…> Борьбе с социальными болезнями удалось за этот год дать небывалый размах.
Через туберкулезный диспансер прошло 3 600 чел. Диспансером прочитано 64 лекции. Хорошо работали санатории „Иншинка“, „Алексин-бор“ и Здравница в Алексине. Результаты лечения там очень удачные: улучшение замечено у 88 проц. больных, ухудшение — лишь у 2 проц».
Постыдное первенство патронников
На фронте борьбы с проституцией вклад губздравотдела составил 19 лекций, при чём работники отдельных предприятий странным образом не вняли нравоучений врачей:
«Венерический диспансер пропустил с 15 марта по 1 октября 1 549 больных. Им проведен поголовный осмотр детдомов (из 1 580 детей 2 больных), работников нарпитания, рабочих и служащих Оружзавода, студентов Рабфака и нескольких мелких предприятий. Всего осмотрено 20 218 чел.
Интересно, что процент заболеваемости у патронников (10 проц.) много выше, чем среди оружейников (4 проц., к общему числу рабочих).
<…> В деле охраны материнства и младенчества вся тяжесть переносится на консультации. В Туле организуются ещё 2 пункта, где матерям даются советы.
<…> „Дом Матери и Ребенка“ реорганизуется в „Дом Ребенка“ с прикреплением к нему 150 чел. детей — подкидышей. По губернии дома имеются только в 6 уездах.
По охране здоровья детей открыта школьно-показательная амбулатория, концентрирующая обслуживание детей школьного возраста. Из осмотренных ею 3 075 детей большинство слабо, недоразвито, страдает малокровием и золотухой.
<…> С бесплатным снабжением застрахованных лекарством Фармотдел справился. Выдано за год лекарства по 340 000 рецептов. В настоящее время запасы медикаментов имеются, но недостаток финансирования сказался на неисправном снабжении аптек, на которое неоднократно жаловались рабочие».
В 2004 году одна из самых известных тульских больниц, носящая тогда имя первого советского наркома здравоохранения Николая Александровича Семашко (руководил наркоматом с 1918 по 1930 год), была переименована в Ваныкинскую. Но многие туляки и сегодня, по прошествии уже почти двадцати лет, используют советское название.
Приведённая выше статистика — результат первых шагов по созданию революционной по своей сути модели системы здравоохранения, финансируемой только из государственного бюджета. Хотя в 1923 году ещё значительная часть медицинских услуг оказывалась платно.
Позже многие развитые страны мира — Швеция, Ирландия, Великобритания, Дания, Италия и другие — создали свои бюджетные системы здравоохранения, опираясь на опыт созданной в СССР системы Семашко и появившейся после окончания Второй мировой войны системы Бевериджа.
* Цитируется с сохранением орфографии и пунктуации первоисточника.
Как тульский «Чичиков» собственных детей заживо хоронил.
Герой наш — не вымышленный, а самый что ни на есть настоящий — проживал в Туле ровно сто лет назад. К чиновничьей службе отношения не имел и даже, больше того, считался малограмотным. Что, впрочем, не помешало ему выдумать схему, достойную пера… если ни Николая Васильевича Гоголя, то уж точно следователей Губрозыска и судей Пролетарского суда г. Тулы.
История тульского «Чичикова» и его «мертвых душ» описана корреспондентами газеты «Коммунар» в двух №№ 246 (2178) и 250 (2182) за 29 октября и 3 ноября 1925 года соответственно.
Сюжет в какой-то степени даже более зловещий, чем гоголевская поэма — действие происходит в морге больницы им. Семашко, ныне носящей дореволюционное название «Ваныкинская». Главное действующее лицо — сторож. Сторож морга. Профессия вряд ли кем-то в здравом уме желаемая, но, как посчитал ее обладатель, тов. Лукьянов, от того не бесперспективная.
Читал ли он Гоголя, слышал ли в пересказе «Мертвые души», губсуд не установил. Совсем малограмотным Лукьянов быть не мог, иначе как бы он подделывал документы. А вот прикинуться таковым ради смягчения приговора… очень может быть.
Зашибал свою деньгу тульский «Чичиков» так. Войдя в доверие к заведующему моргом тов. Лазареву, он «набрал бланков о смерти и принялся „хоронить“ чуть ли не всю свою семью...» Благо бланки лежали в столе кабинета Лазарева, который тот, доверившись сторожу, почти никогда не запирал.
«21-го января сего [1925] года Лукьянов заполняет один из таких бланков, подделывает подпись, ставит в канцелярии печать и с этим подложным документом за № 870 направляется в Загс, откуда получает удостоверение о смерти своей дочери Зинаиды».
Документ Загса в свою очередь дает Лукьянову право получить из Страховой кассы пособие на похороны в размере 14 рублей — примерно ¾ его месячного заработка.
Схема сработала идеально и уже через два месяца, 25 марта 1925 года, Лукьянов таким же образом «получает пособие на „скоропостижно умершую“ дочь Анну в сумме 18 рублей».
Дальше — больше: «12-го апреля он „хоронит“ сына Павла». Результат — 45 рублей. «И, наконец, 3 июля „приносит в жертву“ вторично (очевидно, по ошибке) сына Павла».
И только вторичная смерть одного и того же человека заставляет работников Загса задуматься: что это за «эпидемия» такая сживает со света семью несчастного сторожа.
Навели справки: «оказалось, что Лукьянов совсем не имел дочерей, и оба его сына живы и здоровы». За спекуляцию «мертвыми» на тульского «Чичикова» возбудили уголовное дело, позже переданное в Пролетарский суд г. Тулы.
На скамье подсудимых Лукьянов оказался 29 октября 1925 года. Ему вменялась ст. 116 УК РСФСР «Служебный подлог».
В ходе судебного заседания выяснилось: обвиняемый не только сторожил, но и иногда даже замещал зав. моргом Лазарева, «почему он в это время получал доступ к бланкам выписей об умерших в больнице, по которым после регистрации их в Губзагсе можно было получить из Страхкассы пособие на погребение».
За неимением аргументов против наличествовавшего в живых дважды захороненного им сына Павла, Лукьянов сознался в содеянном.
«— Почему вы это сделали? — спрашивает его председательствующий.
— Нужда толкнула. Получаю 20 рублей только, а семья большая.
Суд приговорил Лукьянова к лишению свободы сроком на 1 год».
Позже суд, приняв во внимание «малокультурность осужденного, его тяжелое материальное положение и первую судимость» определил считать наказание условным с 3-летним испытательным сроком. Такой вот гуманизм молодого советского правосудия 1920-х годов.
*Цитируется с сохранением орфографии и пунктуации первоисточника.
Из криминальной хроники Тульской губернии. 5 октября 1925 года. Глубокая осенняя ночь. Станция «Серпухов» Московско-Курской ж. д.
Железнодорожная станция «Свинская». Алексинский уезд Тульской губернии.
Клокочущий пар локомотива, вырываясь из чрева котла, заглушал собой все окрестные шумы. Его белые клубы, как дыхание огромного невидимого существа, динамично учащали ритм. Еще несколько мгновений — и тускло освещенный линейкой окошек состав тронулся, растворяясь в полумрачном тумане, уступив место отдаленным свисткам, причудливым скрипам, шорохам, редким голосам...
Ограбление поезда
Ускоряясь, скорый поезд № 7 карабкался на юг. На подножке одного из вагонов границу Московской и Тульской губерний пересекали пять еле заметных в отблесках лунного света силуэтов.
На перегоне к деревне Свинской, в районе современной платформы «Приокская» Заокского района (частопутешествующим в направлении Москвы пассажирам эта платформа памятна одиноко стоящим остовом старой водонапорной башни), прицепившихся замечает вышедший из вагона проводник, «который предложил им войти в вагон с тем, чтобы проверить, имеются ли у них билеты.
Неизвестные пошли, но, войдя в тамбур, выхватили револьверы и, скомандовав проводнику „руки вверх“, отобрали у него ключи от купе и начали грабить находившихся там пассажиров, угрожая им револьверами», — описывал детали преступления «Коммунар» в № 234 (2166) за 15 октября 1925 года.
Дальнейшие сцены, привычные, как это ни покажется странным, для железнодорожных путешествий столетней давности, мало чем отличаются от классических американских вестернов, с той лишь разницей, что ограблены были крупные политические и государственные деятели, в том числе международные, такие как, например, заместитель генерального секретаря Крестьянского интернационала (Кресинтерна) тов. Домбаль, Томаш Францевич — экс-депутат учредительного сейма Польши, организатор Крестьянской радикальной партии (пол. Chłopskie Stronnictwo Radykalne), с июля 1921 года член фракции коммунистов в польском парламенте, позже лишенный депутатской неприкосновенности, арестованный, но впоследствии переданный СССР по договору об обмене заключенными; или секретарь Народного комиссариата иностранных дел СССР Ян Людвигович Адамский (Прендский). В купе он был не одни, а вместе с начальником транспортного отдела всесильного ОГПУ (Объединенное государственное политическое управление при СНК — орган государственной безопасности СССР до 1934 года), чья фамилия, к сожалению, не указана. Кстати, последний — единственный, кто оказал сопротивление. Один из грабителей даже выстрелил в чекиста, но промахнулся.
Томаш Францевич Домбаль. Цифровая реставрация выполнена с помощью ИИ
«Всего взяли грабители у пассажиров, по имеющимся <…> сведениям, около 600 руб. и карманные часы. Закончив грабеж, бандиты на подъеме к ст. Свинская соскочили на ходу и скрылись», — именно в этом месте состав, поднимаясь в гору, снижал скорость.
«Тульский Губрозыск, получив сообщение, немедленно принял самые энергичные меры к розыску», тем более что среди пострадавших были столь влиятельные фигуры.
«Меры увенчались успехом — в тот же день имена участников налета Губрозыском были установлены, а следующей ночью в двух притонах привокзального района [Тулы] сотрудники розыска арестовали двух участников грабежа».
Задержанными оказались: «первый гр. Орловской губернии, г. Мценска, Петром Колесниковым по кличке „Мценский“, при аресте у него были отобраны 2 револьвера системы „Наган“ с боевыми патронами, и второй — гр. Тульской губернии, Веневского уезда, Юдинского района, Михаилом Авдошиным, по кличке „Глухой“, при задержании у него были найдены взятые при грабеже карманные часы».
Для поимки остальных участников налета в Серпухов командировали агента тульского Губрозыска. Там он узнал, что намедни железнодорожной охраной совершенно случайно задержаны два каких-то подозрительных субъекта, которых, на всякий случай, доставили в Тулу. Задержанными «оказались гр. г. Тулы Петр Аникин по кличке „Каин“ и исходящим из гр. Ярославской губ. Александр Кудряшев по кличке „Полтора-Ивана“». Арестованные сознались и в участии в налете на скорый поезд № 7, и в грабеже пассажиров. «Все они люди с уголовным прошлым и неоднократно задерживались уголовным розыском за различные преступления и ранее».
О пятом участнике нападения «Коммунар» никаких сведений не предоставил.
Частым героем газетных полос, всяческих слухов, страхов, сплетен, а может и надежд в Туле нулевых — 1900-нулевых — был Иван Парменович Колоколин. Фигура во всех отношениях колоритная, выдающаяся. Купец, булочник, картежник, мордобой, черносотенец… В каком только амплуа не представал этот «мощный» — действительно мощный в отличие от Кисы Воробьянинова — «старик». Память о нем в нашем городе жила так долго, что даже по прошествии 20 лет, в дни празднования годовщины Первой русской революции, его никак не могли забыть.
Парменыч выступает в Благородном собрании. «Тульская газета», № 11 за 1906 г.
Продукт тульских условий
Большего врага революционеров всех мастей и оттенков в Туле начала прошлого века — не найти. «Коммунар» за 8 октября 1925 г. в № 228 (2160) называл Парменыча главной фигурой черносотенного лагеря губернской столицы. В заметке «Из прошлого тульских фашистов» некто под инициалами «Н. Д.» (вероятно, это известный историк и краевед Н. М. Добротвор (1897-1967). — С. Т.) рассказывал о современнике следующее:
«Он жил за рекой [Упой], имел там собственную пекарню и булочную. Первоначальную известность получил как кулачный боец. Колоколин это — представитель растеряевских нравов и того купечества, которое хорошо выявил в своих произведениях Н. Лесков (купцы-самодуры, мордобои).
Колоколин <…> — продукт тульских условий, это — знамя казюцкой косности и общественной приниженности».
В событиях 1905 года Парменыч сыграет особую роль, оставив след как в доносах, так и в донесениях руководству Тульской губернии, открыто симпатизировавшему союзу «За царя и порядок», в коем заявитель имел честь состоять. Советская власть не смогла забыть Парменычу тех пламенных строк и воспроизвела их, правда частично, на страницах главного органа партийной печати губернии.
Герой реакции
«Говорят, что стиль этот — человек, — рассуждал Н. Д. —
На основании записки Колоколина можно судить, как о нем самом, так и о тех приемах борьбы с революцией, которые были в ходу у черной сотни.
Для нас „парменовский“ документ не только любопытен, но и полезен: он даст материал по вопросу о движущих силах революции 1905 г. в Туле».
Записка посвящена событиям декабря 1905 г. В те дни Москва переживала кульминационный момент Первой русской революции — Декабрьское вооруженное восстание, предвестником которого стала октябрьская всеобщая политическая стачка. С 9 декабря в столице начались бои регулярных войск с гимназистами, студентами и дружинниками. В планах у последних значился захват Николаевского (ныне Ленинградский. — С. Т.) вокзала столицы с целью прекратить сообщение с Петербургом.
И. П. Колотилин — карикатура из «Тульской газеты», 1906 г.
О событиях в Москве Парменыч узнает из ночных телеграмм и не верит в реальность происходящего. Чтобы убедиться в отсутствии движения по Курской железной дороге он отправляется на вокзал (тогда Курский, ныне Московский). Там убежденный монархист воочию видит: революция в Туле идет уже полным ходом — поезда стоят, а в зале вокзала выступают ораторы.
Колоколин немедленно принимает контрреволюционные меры, с его слов весьма успешные, чем кончает в Туле всякую смуту. Обращаясь к столпившимся пассажирам и примкнувшим зевакам Парменыч восклицает:
«— Что вы на них смотрите, вы их за шиворот, да и выставьте ехать. —
В это время оратор обращается к публике:
— Что вы его слушаете, ведь это — черносотенец...
Оратор, по словам Пармена, не успел договорить, как он развернулся и дал оратору по морде (выражение дословное) со словами:
— А ты красносотенец!»
Революционер бросился бежать прочь. «Я за ним, — вспоминал монархист. — но тут он куда-то провалился. Когда я вернулся обратно, то бывшая в вокзале публика поднялась и говорит: „спасибо, дедушка, почаще бы их так“.
Когда я вернулся в багажную, меня встретили артельщики, какие меня все знают, и говорят: „спасибо вам, Иван Парменович. Очень вам благодарны, если бы почаще приезжали к нам, то этих ораторов у нас бы совсем не было“».
Следует помнить, хвастовство Колоколина адресовано не массовому читателю, а местным губернским властям. Он усердно рисует из себя «спасителя отечества от гидры революции», порою даже перегибая палку:
«— Вот, что, ребята, — снова воспроизводит свои слова с ж/д вокзала Парменыч. — я приведу сюда две или три тысячи рабочих с Оружейного завода и вы только укажите, где у вас ораторы и забастовщики, и мы их заставим работать, только вы, ребята, будьте смелее“».
Собрать пару сотен человек Иван Колоколин действительно мог. Но рабочих в его кругах практически не водилось, а вот «оголтелых хулиганов из босяцкой среды да лавочников» было в изобилии. Правда, по большей части они уважали в нем не столько политического деятеля, сколько неизменного организатора и первейшего участника крайне популярных тогда в Туле кулачных боев.
Наглядная картинка, дающая представление о тульских политических партиях, их сравнительном росте и внешнем облике. «Тульская газета», № 10 за 1906 г.
А обед — по расписанию
День следующий, 11 декабря 1905 года, черносотенцы проводили на богомолье в привокзальной церкви. Был среди них и первейший активист Парменыч. Не успел «священник начал служить молебен» как в храм ворвались «„человеки“ и говорят, что „в столовой собрались революционеры, вооруженные револьверами, и идут сюда“».
При всей своей прыти лезть на рожон Колоколин в этот раз не спешил: «Тогда я говорю, — писал он, — что надо дать знать в полицию — мне отвечали, что вокзалом и телефоном владеют революционеры — и просили меня на помощь. Я вскочил на лошадь и полетел в полицию».
В охранном ведомстве Колоколин решительно требовал казаков, на что дежурный ответил — «без полицмейстера (начальника полиции города. — С. Т.) он не может распоряжаться».
«Тогда, — пишет Пармен, — я сам принимаю на себя ответственность, и дежурный делает распоряжение, чтобы сейчас же послать на вокзал казаков — но ему отвечают, что казаки садятся обедать. Я кричу по телефону: „Разве можно обедать, когда расстреливают людей?“».
Только ближе к вечеру Колоколин разыскал полицмейстера, с которым и прибыл на конец Суворовской (ныне — Красноармейской) улицы:
«— Опоздали, Иван Парменович, — эти разбойники всех разогнали и перерезали»…
Революционеров бояться — молебен не стоять
В тот же день Колоколина пригласили к себе граф В. А. Бобринский и некто Офросимов (возможно Павел Александрович (1872-1946). — С. Т.) и другие вожди черной сотни в Туле.
«Граф Бобринский обратился ко мне (Пармену) с вопросом, что будут громить город ночью или нет. Я улыбнулся и сказал, что город громить не будут. Меня спросили, почему я так уверенно говорю? Я сейчас же указал на то, что у нас весь рабочий люд семейный и никто на это (погром) не согласится. Я вам за это ручаюсь. Тогда мне был опять предложен вопрос графом Бобринским — долго ли Тула может продержаться в осадном положении, так как Москва уже в руках революционеров какие могут нагрянуть и на Тулу — но я ответил, что если вооружить жителей, то продержится (Тула) очень долго».
12 декабря полиция Тулы выдала черносотенцам 300 револьверов.
«Я вооружил пока небольшую дружину, — рапортовал Парменыч. — с которой и начал помогать полиции. На 13-е декабря у нас предполагалась забастовка на Патронном заводе. Меня пригласил губернатор и рассказал, что у него нет ни одного солдата в распоряжении, а есть только 30 человек казаков и спросил, что делать нам. Я предложил так: усиленный наряд полиции у Патронного завода и послать всех казаков на город. Ему поручили. С моей стороны был риск участвовать, но, слава богу, я оправдал».
Кстати, не стоит забывать, что Колоколин прежде всего был купцом и купцом неплохим, поэтому, как позже писала «Тульская газета» (редактор-издатель В. Кузьмин, выходила в Туле в 1906 году), револьверы эти он успешно реализовал по весьма демократичным ценам. Так ли это было на самом деле неизвестно, ибо — не пойман, не вор.
Из корреспонденции:„.... Наибольшей популярностью пользуются в Туле: булочник Иван Чарменыч Колоколин, которого у нас называют тульским Мининым и гр. В. А. Бобринский, именуемый князем Пожарским“.
Бесстрашный еврей
13 числа, в последний день декабрьских волнений 1905 г. в Туле, на Курском вокзале состоялось молебствие. Собралось до 1000 чел. Долго не могли найти попа — из‑за боязни подвергнуться нападению революционеров никто из духовенства служить не соглашался. Вопрос разрешили только при личном содействии архиерея. Кроме того, страх революционного террора до смерти напугал и председателя тульского союза «За царя и порядок», городского голову А. А. Любомудрова. Поэтому с речью выступил — почти революционный анекдот — еврей А. А. Грудман, «якобы представляющий служащих вокзала».
И лишь один туляк в тот день не сдрейфил. Конечно же это был Иван Парменович Колоколин. Воспользовавшись патриотическим настроением публики, он сумел восстановить движение по Курской железной дороге — отправить в Москву воинские поезда для подавления беспорядков. Все это опять же с его слов:
«Бывшие здесь (на молебне) машинисты и рабочие отправились на вокзал и воинские поезда сейчас же начали отправляться по очереди. С 14 на 15 декабря в 12 час. 1 мин. ночи был отправлен первый пассажирский поезд под охраной артельщиков, вооруженных револьверами — и после этого водворился порядок и пошло обычное движение поездов».
* Цитируется с сохранением орфографии и пунктуации первоисточника.
