- Оно же... само..., - одышливо просипел он, остабляя на поясе кушак, - Я ни о чем таком и не помышлял... Погреться бы и схарчить чего... Но если уж дана возможность, то что? Я должен был жрать гнилого поросёнка, а остальное выбросить?!
От печи волнами накатывало сухое тепло, догорающие свечи трепетали; перины обволокли его измученное тело; живот с благодарным ворчанием переваривал пищу...
Демьян, вопреки всем пережитым ужасам, почувствовал безмерные счастье и умиротворение. Утром он пойдет и повинится перед женой. Что бы она ни сотворила с Яшкой, она сделала это по глупости, конечно, но и в заботе об остальных. И о нём, в том числе. Он припомнил, как резко она осадила мужиков, когда они грозили ему расправой.
Как ласково звала домой...
Дурак он. Надо было пойти... Сейчас бы укладывался спать не в одиночестве, а...
Мысленным взором он увидел свою Клаву. Не ту, какой она стала теперь – худую и злющую – а прежнюю, пышную и сладкую, в ночной сорочке, облегающей аппетитные формы, с распущенными по плечам тёмными косами...
Неожиданно глаза сами собой распахнулись. Сон как рукой сняло.
Не просто одного ребенка, а... Одного в год!
Если верить её же рассказу о местных чудесах, то старшие дети уже не годятся на «заклание», а младших хватит всего-то на пару лет... Чтобы продолжать благоденствовать, ей нужно... понести! И как удачно подвернулся законный супруг! Неужели только поэтому она защищала его?!
Демьян гневно заворочался, сгорая от уязвленного самолюбия. Какой же сукой надо быть! И всё ради дурацких тряпок и бирюлек, которые за пределами этой про́клятой долины не сто́ят даже ломаного гроша!
«Лицемер»..., - прошептал ему с презрением внутренний голос, - «Жизни собственных детей стоят для тебя дешевле, чем твоя мужичья гордыня...»
Сон его был рваным и беспокойным, наполненным тягучими, неспешными кошмарами и дурными предчувствиями, от которых щемило и занывало сердце.
«Она сказала, завтра будет беспокойный день и трудная ночь... Что она имела в виду? Почему не спросил? Нужно оружие, если эти древние упырихи полезут из трубы!..»
Он часто поднимался и в полусне мерил шагами горницу, то и дело подходя к окошку и вглядываясь в бесовскую деревню, утопающую в тяжёлом осеннем тумане. Селяне спать так и не легли. В каждом доме горели огни. А выйдя пару раз по нужде на крыльцо, он слышал доносящиеся до него плач, молитвы и горестное пение, напоминающие завывания умалишенных.
Что это? Матери оплакивают своих самолично загубленных детей?
А Клавдия? Пролила ли эта дрянь хоть одну слезинку над Яшкой?..
Купец проснулся от резкого, дробного звука и, подскочив, увидел маячившую за окошком голову. Чей-то кулак снова застучал в дребезжащую стеклину.
- Вставай, Демьян, время пришло...
- Паша? – он признал голос товарища. Пошатываясь, вышел в сени и распахнул дверь. Горница тут же наполнилась людом.
Демьян с некоторым смущением покосился на остатки своего пиршества. И ведь собирался же ночью, на всякий случай, «замести следы», но, поразмыслив, пришел к выводу, что гостей в ближайшие дни все равно ждать не стоит. И вот теперь...
Впрочем, заваленный костями пол и размазанная по щербатой столешнице икра никого не впечатлила. Селяне смотрели на него угрюмо и решительно.
- Чего? – дёрнул он плечами, - Вы же сказали, что оставите меня в покое!
- Последний из забра́ненных... усоп на рассвете, – мягко произнес Павел.
- Последний..., - Демьян запнулся и торопливо перекрестился, - То есть... Яшка тоже...?
Сердце сжалось. Он так и не повидал сынишку!
- Яков Демьяныч скончался вчера около полуночи... Отмучился одним из первых..., - Павел похлопал купца по плечу и отвел глаза, - Пойдем... Пора узнать решение Первых Матерей.
- Какое еще решение?! – страдальчески воскликнул Демьян, оглядывая пришедших, но на каждом лице словно натыкался на тупик... Даже на Пашином...
Он раздраженно шагнул к сундуку, на который с вечера скинул верхнюю одежду, и захлопал глазами. Поверх его старого, облезшего пальто лежала невесть откуда взявшаяся песцовая доха и тёплые кожаные сапоги с меховой оторочкой. Он на мгновенье растерялся, а потом с вороватой поспешностью свалил обновки в угол.
О тряпках он точно не помышлял! Разве что во сне... случайно!..
«Сын помер, а я о мехах грезил?»
Демьян стыдливо втянул голову в плечи и стал натягивать на плечи свое старое пальто. Но движения его замедлились, когда в том же углу он обнаружил прислоненное к стене ружье. Значит, все-таки...
Он пару секунд размышлял, какие у него шансы, если он схватит ружьишко и наведет на толпу за спиной? Остатки здравого смысла подсказали, что шансов мало, даже если оно заряжено...
Решив не рисковать, он двинулся за процессией, не слишком удивившись, что идут они снова в склеп.
У входа, на этот раз, было настоящее столпотворение, и Павел, повелев товарищу «искать своих», куда-то запропастился. Демьяну очень не хотелось искать своих, и он встал в сторонке, озираясь и разглядывая давно знакомые и совершенно незнакомые лица.
Вдруг из склепа вынырнула красная физиономия Игната и прогудела: «Огоре́лковы все тут?».
- Тута мы! тут! – над головами поднялись руки.
- Про́шу па́ни! – вежливо, но почему-то по-польски, пригласил кузнец и, пропустив вереницу людей в склеп, скрылся вместе с ними замыкающим.
Под ложечкой засосало. Ясно, что там, внизу, ждет очередной дикий, языческий ритуал. Что на этот раз? Будут бить? Резать?
Он воровато огляделся и... встретился глазами с Клавдией. Она стояла в окружении старших детей, кутаясь в скромный, тёмный салоп. Взгляд её был ещё более пуст, чем накануне. Она словно и не признала мужа. Бледная, сгорбленная, с отёкшими веками и обвисшим лицом. Постаревшая за одну ночь лет на пятнадцать...
Он поколебался, но все же нехотя подошёл к семье.
- Душа моя... - обратился он к ней по старой привычке, - Яшка...?
Губы её заплясали, но она решительно сжала их и воинственно вздёрнула подбородок. На худых щеках проступили желваки, как у мужчины. Демьян перепугался и поспешил сменить тему.
- Что нас ждёт дальше? – спросил он.
- Узнаем решение Первых матей, - она помолчала, - И отдадим долг.
- И... что же пойдет в уплату долга? – осторожно спросил он.
Она молча и твёрдо смотрела ему в глаза.
- Неужто ещё один ребёнок?! – воскликнул он, сам не уверенный, страшится ли положительного ответа или... надеется на него, - Говори же! Мне осточертели ваши загадки!
Он оглядел детей, испуганно жмущихся к ней, и гнев его немного поутих.
- А младшие где? - спросил он, так и не дождавшись ответа, но заслышал у склепа волнение и обернулся, наблюдая, как возвращаются Огорелковы.
Демьян пересчитал их по головам, и выдохнул про себя. Вроде сколько вышло, столько и зашло.
- Татищевы все тут?! – пророкотал меж тем Игнат.
Клавдия и дети тут же вскинули руки.
- Про́шу па́ни, Клавдия Сергеевна, - снова вежливо пригласил кузнец, снимая шапку, и посторонился, пропуская их в чёрный зев, а потом с неудовольствием уставился на Демьяна, который в нерешительности топтался на верхней ступеньке.
- Ступай и ты, Демьян-батюшка, - прокаркал он то ли с насмешкой, то ли с сочувствием, - Не трусь...
Купец мрачно зыркнул на него и последовал за домочадцами.
Игнат остался у подножия лестницы и сложил руки на груди. Роль его была ясна – привратник, который, в случае бунта, быстро утихомирит буяна.
Демьян вопросительно посмотрел на жену, но та не ответила на его взгляд, доставая из-за пазухи круглую железяку-трафарет. Он сразу признал тавро, которым его клеймили накануне, как барана, и грудь его болезненно засаднила от этого воспоминания.
- Кто глава семьи? – торжественно вопросил Игнат.
Демьян нервно шевельнулся. Что значит, кто глава? Как будто Игнат не знает? Или, может, это слово имеет здесь какое-то иное значение? Он понятия не имел, что от «главы» потребуется, но, не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять – ничего хорошего...
Он надеялся, что кто-нибудь хоть пол словечком обмолвится, намекнёт, что ждет этого... Главу. Но все молчали, опустив глаза до́лу.
Нет, он всё-таки супруг и отец, и должен держать ответ за совершенные семьей безумства, хоть сам и не имеет к ним отношения! Он облизнул пересохшие губы и прохрипел:
- Клавдия Татищева – Глава!
Все лица повернулись к нему, и он, заикаясь, пояснил:
- Меня не было два года... Клавдия Сергеевна взяла на себя заботу о семействе. Так будет справедливо... Она – Глава...
Жена смерила его полным жгучего презрения взглядом, потом молча развернулась и положила тавро на пол под отверстием. Помедлила в поклоне, выпрямилась, протянула к трубе руки и замерла.
Несколько секунд ничего не происходило, а потом откуда-то издалека послышался смутно различимый, неясный гул... Постепенно он становился более разрозненным, предметным. Стук приближался, бился эхом, постепенно наполняя призрачным крещендо все пространство склепа, и Демьян, наконец, понял! Камень отскакивает от камня! Именно эти звуки, только в обратном порядке, он должен был слышать вчера, когда бросил голыш в трубу...
Он втянул голову в плечи и весь сжался, таращась на чёрную дыру в стене. Пневматический механизм?! Не смешите! Его изобрели совсем недавно, а склепу больше лет, чем Иисусу Христу! Ничего не может катиться здесь вверх по наклонной!
Но оно катилось! Грохот приближался, усиливался, разбивался на составляющие, а потом...
Потом отверстие, напоминающее раззявленный в крике беззубый рот, выплюнуло что-то в Клавдины сложенные лодочкой, ладони.
Повисла гнетущая тишина, во время которой Демьян и дети, натянувшись, глядели на сгорбленную спину матери. Плечи её затряслись, послышался сдавленный всхлип, а потом она развернулась и вскинула камень над головой.
Она не плакала, а... давилась смехом! И победоносно глядела на мужа.
- Я знала! Знала, что Первые Мати примут верное решение! – захлёбываясь, выкрикнула она и перекинула камешек мужу. А потом как-то разом вся обмякла. Если бы Андрейка не успел её подхватить, она бы завалилась на пол.
- Эх, Демьяша..., - послышался голос Игната.
- Что? – вскинулся тот, - Кто-нибудь, наконец, объяснит по-человечески, что всё это значит?!
- А это значит, что пришло время платить по счетам, - произнёс кузнец, помогая вывести Клавдию к ступеням. Дети, поддерживая её, испуганно оглядывались на отца. Правда, видел он, что помимо испуга на их лицах читается и... облегчение...
Демьян с глуповатым выражением лица крутил в ладонях голыш со знакомой кривой буквой «Ять», пока не заслышал сверху гомон толпы, новый трубный призыв Игната: «Весёлкины все тут?!» и последующее елейное приглашение: «Про́шу па́ни, Степанида Андреевна... Осторожно, тут ступенечки скользкие...».
Демьян затряс головой, швырнул голыш в каменный чан и бросился догонять семью, чуть не сбив с ног пожилую, вдовую соседку Степаниду, которой помогали спускаться по скошенным, обледенелым ступеням немолодая уже дочь и несколько внучек.
«Т-тьфу, ты! Бабье царство!», - мысленно выругался Демьян, - «Что б вас всех ваши же демоны пожрали!»
Остаток дня купец бесцельно слонялся по деревне, изнывая от неясной, но тягостной тоски. Жутко было глядеть на закрытые ворота дворов, из-за которых доносились то плач, то яростные выкрики молитв, то истерический смех, то заунывное, погребальное вытьё под бренчанье мандоли́ны, напоминающее о том, что за каждым забором находится покойник...
Время от времени сердце останавливалось, пропускало несколько ударов, и тут же заходилось в суматошном биении. В эти мгновения желание бежать, без остановки, до самого города становилось почти непреодолимым. Демьян проклял и себя, и весь свой род до седьмого колена за то, что не ушел, пока была возможность. Пусть и с пустыми руками.
Особняки и усадьбы занимали лишь небольшой кусок дьявольского поля. Большая же его часть по-прежнему щетинилась сухостоем с торчащими тут и там плоскими крышами каменных будок.
Он подходил то к одной, то к другой и разглядывал выщербленные, замшелые коробушки. Круглые отверстия под плоской крышей напоминали два удивленно вылупленных глаза... На земле у каждого лежала круглая железяка – трафарет, поджидающая новосёлов...
Все, что нужно – проклясть страшным проклятием свое дитя, обречь его на полную муки короткую жизнь и отказать в Царствии небесном. И тогда на месте каменного стола вырастет дом, какой захочешь. Хочешь – из бруса, хочешь из камня. И живи там припеваючи, нежась на перинах, вкушая деликатесы, одеваясь в парчу и меха целый год, не ограниченный ничем, кроме собственного воображения. Но все ж таки в тюрьме, ибо вынести ты отсюда не сможешь даже обглоданный поросячий скелетик, и уйдешь таким же голым, как пришел.
И только после того, как отдашь долг...
Что это за долг? Нога? Руки? Жизнь...? Душа?!
«Тени встали» - вспомнилось ему невообразимое, немыслимое, а оттого еще более жуткое. Сориентировавшись, он побрёл на западную границу, где, по словам Клавдии, находилась вышка, и через несколько минут уже с сомнением рассматривал дощатый настил в развилке высоченного старого дуба, притулившегося на краю лесного массива.
Висячая, плетёная лестница выглядела крайне ненадёжной, но он все равно полез по ней и вскоре с замершим сердцем оглядывал Бранный Луг. С высоты замеченная им некогда правильная геометрия расположения объектов выглядела ещё более очевидной. Поле было словно расчерчено на одинаковые квадраты, разделенные с населенной стороны истоптанными, глинистыми дорогами, а пустыри с темными коробками дольменов едва уловимо отделялись друг от друга полосами чуть более чахлой и короткой травы, словно кто-то прошелся по межа́м с серпом.
А тени... Он и правда... стояли...
Сейчас, когда солнце неспешно ползло над самыми верхушками сосен, тени должны были ложиться совсем в иных направлениях, полося поперёк всё поле, но большинство строений и предметов тени вообще не отбрасывало. Лишь крайние сооружения – будь то громада дома, нужник или собачья конура дольмена – выпускали широкую, похожую на чёрную ленту, тень. Они тянулись, переливались из одной в другую, и опоясывали весь луг по кругу...
С трудом, на трясущихся ногах, он спустился с вышки и побрел по краю поля, борясь желанием броситься в тайгу и покончить одним махом с ожиданием неведомой расплаты, которое сейчас – на закате – ощущалось куда более тягостным, чем при свете дня, и казалось куда страшнее самой смерти...
Он изо всех сил вглядывался в пёстрый сумрак меж древесных стволов, пытаясь определить ту самую грань, которую нельзя переступать, но не замечал ни малейшей запинки в густом подлеске.
А что, если нет никакой грани, и все это фокусы древних бесов?
Чтоб сидели на проклятом поле, напуганные тенями и замшелыми письменами, вступали в сделку с Нечистым и не помышляли о бегстве! Меняли собственные души и жизни своих детей на зыбкие бирюльки, тряпки и харчи?
Что, если путь к спасению, на самом деле, свободен?!
Вот Павел, к примеру! Он ведь спокойно уходил и вернулся...!
Друга он разыскал на выселках неподалеку и сразу понял, что гулять туда-обратно из бесовской долины тот мог неспроста.
- У тебя нет клейма, так? – спросил Демьян, оглядывая его убогую избёнку, возле которой Павел, раздевшись по пояс, колол дрова. Из избы раздавался нестройный хор духовых инструментов. Видать, репетировали остановившиеся у него музыканты. С каждым порывом ветра откуда-то наносило душной тухлятиной.
- Не..., - ответил Паша, вытирая тряпицей взмокший лоб и втыкая колун в пень, - Таисья померла через полгода после твоего ухода, а детями мы обзавестись не успели...
- Эва что..., - протянул купец, - А сам что ж не ушёл?
- По той же причине, что и ты вернулся. Некуда мне идти. Как и Игнатке, Дементию и, вон, Захару. А тут мы и душу свою сберегли, и пользу приносим. Можем вот выезжать за какой-нибудь надобностью...
- За какой же? – хмыкнул Демьян, - У них тут вроде и так всё есть...
Павел поколебался, открыл было рот, но так и не ответил. Отошел к избе и снял с торчащего из стены сучка застиранную до дыр рубаху.
- Что ж бабы тебе за труды одежонку не подгонят? – с мрачной насмешливостью спросил Демьян, наблюдая, как тот натягивает тряпьё.
- Ты сам знаешь, что за границами поля одежонка исчезнет. А я эту ночь собираюсь провести именно там, и не хотелось бы оказаться в тайге с голой жопой, - Как оркестр отыграет, так и тронемся в обратный путь.
Он кивнул на лес, и Демьян, проследив за его взглядом, вдруг понял, откуда вонь. Чуть поодаль за избёнкой меж деревьев маячила здоровенная гора хлама. Клавдина свалка была раз в пятьдесят меньше!
- Мы с неклеймеными мужиками весь этот год только этим и занимаемся. Селяне стаскивают сюда со дворов свое ненужное барахло, а мы его через границу переносим. Куда проще, чем в печах жечь или закапывать. Тем более, что землица тут – не пух. Безотходное, так сказать, производство.
- Что-то не похоже на безотходное, - скривился Демьян, оглядывая гору гниющего барахла.
- А, это то, что за последнюю неделю натащили,- пояснил Паша, - Какой резон надрываться, если завтра, как солнышко припечет, оно так и эдак исчезнет. Не только эта куча, но вообще всё. Завтра, Демьяш, границы откроются, а уговоры аннулируются. Можно начинать с чистого листа... Или не начинать. Это уж личный выбор каждого...
- То есть, завтра мы все сможем просто уйти?! – воскликнул Демьян, почувствовав несказанное облегчение, а потом вспомнил про камень и вернулся на землю.
- Что же меня ждёт? – спросил он, - Клавдия заперлась в ограде и не желает боле говорить. Мы всё-таки друзья с тобой, Паша. Помоги! Выручи, если не действием, то хоть советом!
- Всё-таки тебе камень достался? - Павел замялся, вздохнул и с сожалением пожал плечами, - Честно? Я не знаю. В прошлом году я вот так же оркестр возил. Но... в прошлый раз иначе было, ведь одна только Варвара забранила своего ребятёнка. И сама же расплатилась. Только... Расплатиться-то ей всей семьей пришлось.
- Всей? – Демьян нахмурился, - Подожди! Так, значит, камни эти ни шиша не значат или...?
- В прошлый раз Варвара жребий не кидала, потому что про камни еще не додумались. Бабы потом уже, по зиме, докумекали, зачем они нужны. Клавдия Сергеевна, конечно, шибко себя виноватила по этому поводу, что не разобралась, значит, загодя и не спасла хоть кого-то из Варькиных робят. Боялись даже, что в петлю полезет, караулили её всем поселком...
- И как же они... расплатились? – осторожно спросил Демьян, и под ложечкой у него засосало.
- Ну... Убили их... Мы потом то, что от них осталось, ветками закидали в тайге. Земля их не принимала для погребения.
- И... кто убил-то их? Черти эти, что в трубе? – кусая губы, прошептал Демьян.
Друг отвел глаза и покачал головой.
- Я ж говорю, ничего не видел и не знаю, но... - Он заговорщицки понизил голос, - Бабы потом перешептывались, что видели ночью в окошки бродящую по поселку Дуняшу. Ту самую девчурку, что Варвара извела. Когда на закате её в склеп опускали, она старуха-старухой была, а по ночи вроде как прежней стала, снова дитятей. Ходила, говорят, по поселку и канючила, мать звала...
- Думаешь, она и порешила всё семейство? – неуверенно спросил купец, пытаясь припомнить Варькину дочку.
Припоминалась она плохо. Да и не мудрено. Сколько ей было то? Может, года на два старше Яшки! Ни с возу подать, ни на воз принять... И сколько он ни пыжился, никак не мог представить картину, как такая кроха кого-то убивает. Да пусть в неё хоть все черти Ада заселятся, а всё равно соплей перешибёшь!
- Если правду бабы зубы моют, то так и есть, - Павел запнулся, кинул взгляд через Демьяново плечо и отошел обратно к колоде, пристраивая новое полешко, - Тебе лучше задать эти вопросы Клавдии Сергеевне. Она у нас вроде знатоком этих древних чудо́вин стала...
Демьян обернулся и обнаружил стоящего позади Богдана – теперь уже младшего сына, если верить, что Яшка помер – с удовольствием облизывающего сливочный рожок.
- Тятька? – позвал тот, - Тебя мамка всюду ищет!
- С чего вдруг? – спросил купец смущенно и неприязненно, наблюдая, как сладкие капли падают на сыновью крахмальную сорочку.
Богдан пожал плечами, беззаботно ловя языком потекшее лакомство.
- Что передать-то? Придёшь, нет?
- Иди, Демьяш, - посоветовал Павел, - Поговори с женой, пока есть время. Скоро уж выносить их... не до того будет.
Что-то подсказывало Демьяну, что друга он больше не увидит. Хотелось сказать какие-то особые, важные слова, но мешало присутствие сына. Казалось, тот сюда и послан был с единственной целью – не дать товарищам поговорить.
- Что ж... попрощаемся? – произнёс Демьян, и горло его перехватило. Он неловко шагнул к Павлу, протянул руку, и тот, мгновенье поколебавшись, заключил его в крепкие объятия.
- Ты башковитый, авось выкрутишься, - зашептал он ему в ухо, - Главное... ежели Якова ночью увидишь, беги, не медля, и прячься! Но помни... коли захочешь легкой смерти и в лес ломанешься, то он на твою семью переключится и порешит всех.
На обратном пути Демьян отметил, что ворота, прежде повсеместно запертые, теперь со скорбным гостеприимством стояли нараспашку. Невольно заглядывая в них, он видел на каждом дворе установленные на козлики гробы. Солнце клонилось к закату, уже опустившись за верхушки сосен в лесополосе. С обратной же стороны взошла болезненно бледная луна.
Под ложечкой снова засосало, и он замедлил шаг. Что, если последовать Пашкиному совету прямо сейчас и затеряться? Спрятаться в высокой траве на пустырях или схоронится на чердаке в его старой избе? Окна там нет, а дверь можно заколотить изнутри, никакие черти не откроют! Или забраться на вышку и подтянуть лестницу? Отсидеться до утра тихо, как мышь. Они все это затеяли, пусть сами и расхлёбывают! С чего он должен расплачиваться за чужие грехи?
«Нет, Демьян-Батюшка», - снова замурлыкал внутренний голос, - «Это не они, а ты затеял. Ты привел их сюда, не вняв предостережениям булагатов, а потом бросил. Кому, как не тебе или расплачиваться за чинимое ими непотребство или... прекратить его...»
- Но как прекратить?! – пробормотал он вслух, все больше отставая от беспечно вышагивающего впереди сына, - Я ведь ничего в этом не понимаю, а разбираться времени нет! Единственный шанс – нарушить их планы, затеряться, спрятаться. Не идти покорным бараном на заклание. Авось не найдут ни они сами, ни прикормленные ими бесы!...
«Молодец! Слова не мужа, но... труса...», - презрительно хмыкнуло в ответ и умолкло.
Во дворе Татищевых тоже стоял гроб – богатый, молочно-белый, с тускло отсвечивающей металлом окантовкой, в которой Демьян без особого восторга признал золото. У них тут всё было из золота. Удивительно, как это они не дотумкали и нужники свои из него же вообразить!
Он подошёл к гробу и посмотрел на тело, тщательно спеленатое белым саваном. Лицо было прикрыто лоскутом кружев, и купец немного расслабился, радуясь, что ему не придется снова видеть изуродованное старческое лицо.
А потом глаза остановились на скрещенных и перевязанных пу́тами руках, которые вместо распятия держали замурзанного Петрушку, и всё внутри его затряслось, перемешалось и сжалось в тугой узел. Пришло осознание, которого он умышленно или случайно избегал всё это время.
Душу рвало на части и корёжило от страшной несправедливости, сердце заходилось, воздуха не хватало, и он, чувствуя, что вот-вот впадет у гроба в непотребную истерику, стянул шапку и опустился на колени. Размашисто и с чувством осенил себя крестом и принялся читать молитву, воображая совсем иную картину и иную историю.
Ему представилось, что Яшка его прожил долгую, интересную, но и праведную жизнь, тихо почил в преклонном возрасте в окружении любящих детей и внуков. А ему – давным-давно усопшему Демьяну – была дарована величайшая Божья милость вернуться ненадолго, чтобы встретить сына и проводить к престолу Господню...
Он брезгливо выбросил и гроба идиотского Петрушку, снял со своей шеи крест и вложил его в сведенные посмертной судорогой старческие пальцы. А когда из-за спины пахну́ло знакомыми духами, он прикрыл глаза и, не оглядываясь, ровным голосом спросил,:
- Попрощаться хотела, - ответила Клавдия, - Переживешь ты эту ночь или нет, но пути наши разойдутся.
- Оставайся, коли желаешь... Я этому Полю не хозяйка. Но жить вместе мы уже не будем.
Сердце вспыхнуло ненавистью, он поднялся и, развернувшись, вгляделся в её бесстрастное лицо.
- А ребят как делить будем? – горько и глумливо спросил он, - На два поместья нам их надолго не хватит... Может, все-та...
Физиономию обожгло болью, и он не сразу понял, что она съездила ему по роже, настолько резким, неожиданным и стремительным был удар. Глаза её налились кровью, рот повело, бледное лицо еще больше побелело, и он, перепугавшись, что её сейчас хватит родимчик, торопливо забормотал:
- Клавдия Сергеевна, я ничего такого... я понимаю, что... Это сгоряча, ведь...
«Выносим! Пора! Выносим!» – послышались голоса из-за забора.
В распахнутых воротах показалась бредущая мимо процессия. Каждый гроб был установлен на повозку, в которую была запряжена... семья покойного, хотя невеликую ношу вполне мог укатить, не напрягаясь, и один человек...
Он откашлялся, покосился на жену и несмело спросил:
- А что ж... лошади? Не придумались?
Жена, подкатывающая в это время повозку к козлам, ответила:
- Нельзя тут ничего живого попросить.
- Эва че..., - он сдвинул шапку на затылок, - Значит, только неживое, готовое?
Она рассеянно кивнула, оглянулась на дом и крикнула: «Дети! Вынос!»
Татищевы пристроились в конец процессии. Демьян ухватил обе оглобли и буркнул:
- Нельзя, вся семья пользовалась Яковом, всем и тянуть.
-Только расплачиваться я один должен, так?
- А ты, конечно, хотел бы..., - Клавдия отпихнула его и взялась за вторую оглоблю, - чтобы мы все тут полегли.
Жена отвернулась, давая понять, что не настроена больше вести светские беседы, и Демьян замолчал, машинально отметив, что в конце процессии они пробыли недолго. Вскоре за ними образовался хвост, преимущественно из баб и ребятишек, запряженных в повозки. На глаза попалась старуха Степанида, издавна мучавшаяся ногами. Её саму в пору было на повозке катать, а ведь тянула наравне с дочерью и внучками. Разве что губы закусила до крови...
А вот мужиков было совсем мало, и их вид у всех был бледный и пришибленный.
Что-то ему подсказывало, что большинство клейменых мужчин окажутся этой ночью под прицелом тёмных сил, верховодящих на поле.
Дотянув свою ношу до склепа, Татищевы поставили гроб в один ряд с остальными, коих Демьян насчитал пятнадцать.
Пятнадцать загубленных невинных душ, хотя ради выживания можно было бы пожертвовать, как и в прошлом году, только одним... Жадность человеческая, воистину, не знает предела! Впрочем, он тут же устыдился своей мысли. Доведись ему принимать решение в таком вопросе, согласился бы он отдать того же Яшку, чтобы всякие Степаниды и иже с ними целый год как сыр в масле катались. Не-ет, уж! Хочешь барствовать, клади на жертвенный алтарь собственное чадо и сам же расплачивайся!
Пока ждали музыкантов, пока те рассаживались спиной к гробам, никто не подошел к домовинам попрощаться. Селяне стояли в широким полукругом напротив. Стыло, стыдливо и неподвижно. И видно было, что мыслями они очень далеко от здесь и сейчас.
«О чем они думают?», - размышлял Демьян, разглядывая их, - «О том, что скоро колесо снова завертится? Выбирают новое подношение? Или уже выбрали? »
Он взглянул на стоявшую рядом Клавдию и кивнул про себя. Да, эта дьяволица уже, без сомненья, выбрала! Слишком уж умиротворенным выглядело её исхудавшее лицо.
На середину вышел опостылевший Игнат и прокаркал:
- Лицом к забраненным остаются..., - он прокашлялся и, всматриваясь в лица столпившихся селян, начал перечислять: Левтина Каютина, Гаврила Редькин младший, Степанида Весёлкина, Веня Гридасов, Демьян Татищев, Матрёна Егорова, Илья Бондарев, Макар Огорелков...
Демьян стал озираться, вылавливая взглядом названных.
На лицах одних читался испуг, другие выглядели полными смирения, но все они сказалось, как и он сам, не представляли, что их ждёт. И всё же никто не попытался улизнуть, пока была возможность, спрятаться, пересидеть грядущее испытание в зарослях седого лопуха. Демьян почувствовал гордость за себя. Он тоже пришел, несмотря на то, что у него в триста шестьдесят четыре раза меньше причин быть здесь, чем у каждого из присутствующих.
Кузнец закончил выкрикивать имена, сделал секундную паузу, а потом снова протрубил:
- Всем остальным – отвернуться! Не смотреть!
Послышались вздохи, роптание, шорохи. Люди развернулись тылом к гробам, музыкантам и Игнату.
В тот же миг оркестр грянул, заиграв нечто чудовищно заунывное, атональное, от чего нутро неуютно заворочалось, словно сама душа пыталась найти лазейку и сбежать из отравленного демонической музыкой тела.
Демьян догадался, что это та самая мелодия, что была увековечена на стене склепа. Бранная песнь...
Но внезапно все мысли покинули его голову, и он вытаращился на гробы, в которых дружно, как по команде, покойники... зашевелились и сели...
