На жмура (часть 7)⁠⁠

Кто-то рядом глухо охнул, кто-то забормотал «... Богородице дево радуйся!», и Демьян понял, что он не один это видит! Что-то замельтешило перед лицом, и он чуть не заорал, но быстро понял, что это его собственная рука сама собой начала креститься.

Он не спускал глаз с мёртвых стариков. Ждал от них каких-то новых, жутких движений, но так и не дождался. Они просто сидели в своих гробах, безучастные, как и полагается покойникам. Казалось, кто-то или что-то невидимое усадило их и подпирает сзади. Как самого Демьяна накануне в склепе кто-то услужливо подпирал коленками! Но с какой целью?!

На этот вопрос ответ нашелся сразу. Чтобы увидели!

Не переставая креститься, Демьян смотрел на дряхлый кадавр, облаченный в черный бархатный френч с белой, пышной манишкой,  в который превратился его малолетний Яшка... Застывшие руки безвольно держали крест, который Демьян сунул ему, голова кренилась на бок, тело скособочилось, отрез черных кружев сполз с лица. Уцелевший глаз был чуть приоткрыт, являя мутный закатившийся глаз. Если даже мертвец мог видеть что-то, невозможно было определить направление его взгляда. Но отцу все равно казалось, что тот смотрит именно на него... И каким бы неправильным и жутким ни было зрелище, Демьян не смел ни отвернуться, ни даже прикрыть глаза. Только рука всё без устали мелькала, осеняя лоб и плечи крестным знамением, словно никак не могла смириться с очевидным: Бог покинул это место давным-давно...

А может, его тут никогда и не было?

Музыканты, отыграв, выдали, наконец, заключительное крещендо, словно на чудовищно расстроенном рояле разом нажали все клавиши и... резко умолкли. Тела тут же обмякли и вернулись в исходное положение. Женщины и ребятишки зашевелились и стали расходиться, немногочисленные мужчины поднимали на плечи гробы и спускали в склеп. Демьян чувствовал, что должен помочь им, но не мог заставить себя сдвинуться с места.

Оркестранты, не догадывавшиеся, что несколькими минутами ранее за их спинами трупы сами садились в гробах, с напускной скорбью на лицах убирали инструменты. Подошедший к ним Игнат достал из-за пазухи увесистый полотняный мешочек и по очереди отсыпал каждому в карман щедрую порцию монет...

- Благодарствуем, что снова приехали! На следующий год опять ждем-с, - угодливо напоминал он, - И сами понимаете... никому ни гу-гу...

- Как же-с! – в тон ему отвечали музыканты, похлопывая ладонями по оттянувшимся карманам, - Всенепременно будем-с, Игнат Васильич... Тем же составом...

Демьян про себя фыркнул, представив их рожи, когда за пределами бесовского поселения обнаружат, что карманы пусты. А потом призадумался... Видно, что они здесь уже были... Значит, и в карманах у них настоящие деньжата...? Но откуда? Неужели с продажи жалких беличьих шкур?

Поймав на себе неприязненный Игнатов взгляд, он отвернулся и зашаркал прочь.

Сумерки почти угасли, и поселение словно вымерло. Надворья снова были накрепко заперты. В домах не зажигали огней. Тёмные и молчаливые, они казались давно покинутыми. Демьян ненадолго остановился у ворот Клавдии, даже поднял кулак, чтобы постучать, но так и не постучав, побрёл дальше.  

Время от времени он замечал других «счастливчиков», которые также неприкаянно шатались по тёмным переулкам, но ни у кого, кажется, так и не возникло естественного порыва объединиться и вместе держать оборону против неведомого врага. Казалось, они стыдятся самих себя и стараются держаться подальше друг от друга. Таким же изгоем чувствовал себя и Демьян, и даже наличие собратьев по несчастью не утешало и не создавало иллюзию общности...

Он послонялся по просёлкам, а потом круто развернулся и пошел к Павлу. По дороге вспомнил, что тот собирался уйти сразу после похорон, но не стал менять маршрут, решив, что ночь проведёт в избе друга.

Та оказалась заперта на большой навесной замок, что немало удивило купца. Что он там мог прятать от людей, которые ни в чем не нуждались? Он обошел избу по кругу, рассчитывая попасть внутрь через окно, но и окон не обнаружил.

Повсюду чертовщина...

Демьян присел на завалинку, поглядел на усыпанное звездами ледяное небо и затрясся. То ли от холода, то ли... Нет, настоящего страха он пока не испытывал, ибо не знал. Чего бояться. Вместо него в душу хлынула тоска – такая зелёная, что он едва не завыл. Пытаясь согреться и отвлечься, он представил костёр, но тот так и не вспыхнул. В горле сохло, но, сколько бы он ни пыжился до стука в висках, воображая в руке стакан воды, рука оставалась пустой.

Не работало больше колдовство... Видимо, со смертью забраненных из этого места ушло и волшебство. Впочем, ушло не совсем, раз дома стоят на своих местах, а из-за Пашиного жилища по-прежнему наносит тухлятиной.

Ночной холод пробирался под одежду, ноги в стоптанных сапогах стыли, и он невольно вспомнил сброшенные им утром за сундук тёплые вещи и... ружье!

Он решил вернуться в свою избу, развести по старинке – собственными руками – огонь, тепло одеться и ждать утра.

Мысленно сориентировавшись с направлением, он призадумался. Обогнуть бесовское селение по периметру казалось, с одной стороны, безопаснее, но, с другой, и вдвое дальше, чем идти напрямки. А холодная ночь не располагала к долгим прогулкам...

Натянув на уши шапку и растирая замерзшие руки, он двинулся обратно в тёмный, словно вымерший, поселок. Тихо было настолько, что даже прихваченный морозцем сухостой на пустырях не похрустывал на ветру. Впрочем, и ветра никакого не было... В застывшем воздухе раздавались только его шаги и его же досадливые ругательства, когда он оскальзывался в переулках на подмерзшей глине.

Стараясь справиться с нарастающей тревогой, он стал представлять дальнейший ход своих действий. Зайти в избу, навесить засов, затопить печь. Для этого сгодится и имеющаяся мебелишка. А, когда печь как следует раскочегарится, собрать остатки еды (ее после давешнего пиршества оставалось еще немало), пару перин, забраться на чердак и устроиться с ружьем у тёплой трубы. Окон там нет, а дверь изнутри он забьет досками. Молот и гвозди найдутся в дровянике.  

А утром...!

Он словно воочию увидел яркий, пёстрый, росистый рассвет и даже заулыбался! Он поднимется с первыми же лучами и, не мешкая ни секунды, уйдет. Все будет хоро...

Какой-то звук оборвал его грёзы, и он остановился, прислушиваясь. Чуть дальше по дороге... Нет! На соседней улице! Прямо за этим странным доминой, напоминающим китайскую па́году...

Весь обратившись в слух, он медленно поворачивался вокруг своей оси и таращил глаза. Мерцающего света звезд хватало, чтобы различать дорогу, но не более. Все остальное виделось просто нагромождениями чёрного – заборы, дома, крыши.

Звук повторился, более отчётливый, и он понял, что это шлепанье ладоней по дереву... Кто-то, явно не осмеливаясь огласить округу громким стуком, воровато и робко похлопывал по забору. А следом, подтверждая его догадку, раздался полный ужаса, слезливый скулёж: «Марфушенька, родненькая! Ради наших детей... Открой! Я видел Зинаиду! Она вышла!»

У Демьяна на загривке приподнялись волосы. Он понятия не имел, кто такая Зинаида, хоть и предположил, что это, должно быть, одна из «забраненных» покойниц. Страх на него нагнало другое! То, что он мужской голос сперва принял за женский! Это как же надо напугать мужика, чтобы тот причитал, как глупая бабёнка...?

Он ещё не успел толком ничего себе нафантазировать, как где-то совсем с другой стороны раздался оглушительный вопль, а следом суматошное чавканье. Перед мысленным взором тут же встала картина, как кто-то бежит, выдергивая башмаки из дорожной глины... Снова вскрик и следом неразборчивое, захлебывающееся бормотание.

Демьян отступил в глубокую тень чьего-то забора, и в ту же секунду услышал шепелявый детский голос, полный плаксивого недовольства: «Я мамке пожалуюсь, и она тебя хворостиной оттянет. Куда ты?!».

Несколько секунд все было тихо, а потом откуда-то с периферии послышался истошный крик, снова беготня, вопли «Изыди во имя Христа!», а следом какая-то возня, резко прервавшаяся не то бульканьем, не то клокотанием.

«Какого черта ты опять полез в это осиное гнездо?!», - корил себя перепуганный Демьян, изо всех сил вжимаясь в доски забора, - «Путь захотел сократить! Сейчас сократишь себе  жизнь, дурачина!»

Что-то хрустнуло. Совсем рядом. Кажется, за ближайшим углом. Демьян резко выдохнул и зажал обеими ладонями рот, когда из него вылетело предательски яркое и белое облачко пара.

Хрустнуло снова. Уже ближе.

Нервы сдали. Он сорвался с места и бросился бежать. Тяжелые сапоги громко чавкали по раскисшей глине, из горла рвались беспорядочные обрывки молитв, и он понял, что ведет себя в точности так же, как неведомый беглец несколькими минутами ранее.

Беглец, которого слышно издалека!

Неимоверным усилием воли он заставил себя остановиться и попытался определить свое местоположение. С одной стороны тёмные нагромождения заборов и крыш, а с другой – более светлые, освещенные луной пустыри, подпертые вдали чёрной стеной леса.

Туда! Он уже не понимал, в какой стороне находится его изба, но ведь можно укрыться под деревьями или на них! А здесь всё равно ни одна собака не даст приют!

Гвалт и гомон вокруг постепенно нарастали. Тут и там раздавались крики, визги, звуки борьбы и заполошные причитания.

Он низко пригнулся, одним прыжком перескочил узкую дорогу и ломанулся в поле, надеясь, что высокие заросли ковыля скроют его от ненужных глаз. Ноги вязли во влажной земле, путались в густых лопухах, заплетались друг за друга, но он не останавливался, молясь только о том, чтобы не упасть. Но, вынырнув на крошечный утоптанный пятачок, вдруг запнулся о какую-то кряжистую, низкорослую, фигуру, преградившую путь, и растянулся во весь рост, пропахав лицом комковатую глину.

Дыхание выбило из груди, но он быстро сел, пытаясь сквозь заливающую глаза кровь, разглядеть и оценить демонического противника.

«Сте... панида?», - с недоверием прохрипел он, проморгавшись.

- Ноженьки не идуть, - проскулила сидящая на земле старуха, - Отекають! Гру́знут! Як полешки стали! Глянь!

Демьян машинально взглянул на её икры, выглядывающие из-под задравшейся до бёдер юбки. Они потемнели, как у покойника, и бугрились венами.

- Мои дуры не открыли старухе! Сколько их пестовала, выхаживала, горбатилась, кормила-поила! Сколько ночей из-за их не спала, поклоны образам била. И ведь выбросили, лохудры, в ночь, рази что пинка под зад не дали! ... Пособишь, моить? Тебе зачтётся!

- Прости, не могу..., - быстро проговорил Демьян, поднялся и попятился от протянутых к нему рук, - Ты сиди тут тихонько... авось...

Он не договорил, развернулся и снова побежал, но тут же съёжился, заслышав голос Степаниды, поплывший над полем:

- Будьте вы все прокляты, ироды! – голос её еще минуту назад бывший по-старчески жалобным и слабым, вдруг окреп до закалённой стали и несся гулким эхом по-над Бранным Лугом, - Чтобы утробы ваши сгнили, а глаза вороны черные склевали, чтобы жёны ваши лишь червями могильными опростались, а дети мертвыми рождались...

«Что ж ты, старая...!», - досадливо простонал купец, понимая, что Степанида вопит из подлости, чтобы вместе со своим выдать и его, Демьяна, местоположение, - «Может, все-таки вер...»

Додумать он не успел, потому что старухин гневный вой вдруг резко сменил тональность на смиренно-благочестивое: «В руки твои, Господи, отдаю...!» и умолк.

Демьян остановился и, втянув голову в плечи, прислушался. Ему показалось, что с той стороны, где осталась Степанида, до него донесся едва слышный, вкрадчивый детский лепет: «Бабушка Стеша попалась!».

Демьян закусил до крови губу и, стараясь двигаться бесшумно, на полусогнутых припустил дальше. Стена леса приблизилась, но обрадоваться он не успел, потому что впереди, прямо по курсу, послышались звуки борьбы и счастливый ребячий смех, перемежаемый мучительными стонами.

Не раздумывая, он резко завернул влево и продолжил двигаться, уже почти на четвереньках. Но надолго его не хватило, и, добравшись до ближайшего дольмена, он скорчился, стараясь укрыться в его тени и унять сбитое дыхание.

«Далеко бы мы с ней не ушли...», - истерично оправдывался он перед собой, силясь различить за уханьем сердца в ушах посторонние звуки, - «Она же еле на ногах держится... Какого лешего вообще в поле полезла. Сидела бы.... Все равно ей скоро на погост...»

Позади раздался едва слышный шелест, и он, зажав обеими руками рот, застыл.

«Тятя?..»

Глаза расширились, и купец чуть не завыл...

Он помнил Якова совсем маленьким и пропустил время, когда тот научился говорить, но его душа рвалась прочь из тела от голоса, окликающего его. Отцовское сердце не сомневалось - там, с обратной стороны каменной будки стоит его дитя и зовёт его...

Яшка! Его младшенький! Его любимчик! Уж не поэтому ли Клавдия выбрала именно его в жертву?!

Оглашающие ночь крики не стихли, но, казалось, отдалились, достигая теперь купцовых ушей почти нежными напевами.

Он поднял глаза к небу, пытаясь найти там какой-то знак или путь к спасению, но видел лишь густо нашпигованную звездами синюю бесконечность, где никому до него нет дела... Тогда зажимающие рот скрюченные руки сами собой разжались, обмякли и упали. По усам и бороде пролились слёзы смирения.

«Тятька... а тут холодно...»

Купец медленно высунулся из-за своего ненадежного укрытия и через несколько секунд различил среди ощетинившихся зарослей вихрастую головёнку.

- Яков?.., - дрожащим голосом позвал он, а потом наблюдал, как из высокой травы появляется мальчонка, облаченный во что-то, что он сначала принял за пальто в пол с рукавами, свисающими почти до самой земли. Выглядывающие из-под подола голые, маленькие стопы выглядели такими беспомощными...

«Пиджак!», - понял Демьян,  и зубы его отбили непроизвольную чечетку, - «В котором хоронили того старика... то есть...»

- Штаны потерял, - плаксиво доложил Яша, - Они сами где-то свалились вместе с башмаками. А здеся холодно.

Он шмыгнул носом.

- Это осень, сынка..., - тупо ответил Демьян, понимая, что еще несколько секунд, и он лишится остатков разума от немыслимой абсурдности ситуации.

- Ты согреешь мои ножки? Мамка плохая! Била, ножиком резала! А тятька хороший, он согреет меня..., - все также жалостливо, на одной ноте канючил ребенок.

Борода у бывшего купца задёргалась, но он не проронил ни звука, всматриваясь в бледное лицо сына! В мутнеющем рассудке трепыхались последние спасительные иллюзии. Что, если всё это жестокий розыгрыш?! Месть брошенной женщины?! Хоронили все-таки какого-то постороннего старика, а Яшка, живой и невредимый, все это время прятался в кладовой или бане, чтобы потом напугать нерадивого тятьку до мокрых порток?!

Но эти фантазии беспомощно отступали перед клоунским пиджаком, перед голыми ногами, перед... глазами ребенка. Лицо сына было совсем рядом, освещенное высоко поднявшейся луной, но он никак не мог разглядеть его глаз. Они были какими-то смазанными, словно два грязных пятнышка по бокам носа.

- Конечно... согрею..., - Демьян, готовый к неизбежному, принял сына в объятия...

Объятие длилось недолго. Проворные Яшины ручонки закопошились, разрывая одежду на груди отца.

Демьян завопил от боли и отшвырнул от себя бесёнка, но тот с громким радостным хохотом в два прыжка снова оказался рядом, повалил мужчину навзничь. Тот ударился головой о дольмен и отключился... Но всего лишь на мгновенье, тут же вырванный из забытья чудовищной болью, грызущей ему грудь.

- Тятька хороший, - бормотал Яшка с полным ртом, вытягивая мелкими зубами из отцовского живота внутренности, - Тятька согрел, тятька накормил, а мамка плохая... Била, резала, на цепь посадила...

Купец орал и орал, и вопли его гармонично вливались в многоголосый хор, царящий над Бранным Лугом, состоящий из криков боли, завываний, молитв, хрипов, а порой и безумного хохота.

Постепенно боль отпустила, отдалилась. Или скорее это сам Демьян отдалился от всего, что могло причинить боль. Он перевел взгляд с луны на угнездившегося на его животе сына. Тот, закрутившись в исходящие па́ром кишки, вцепился тоненькими, как у крыски, лапками во что-то мясистое, чёрное, маслянистое и рвал это зубами.

«Печень», - догадался Демьян и разразился хриплым, квохтающим смехом, - «Мой собственный сын пожирает мою печ...»

...

Девушка умолкла, но Ромка не сразу это заметил, мысленно пребывая еще некоторое время рядом с несчастным Демьяном и словно воочию наблюдая за копошащейся в его развороченной брюшине маленькой, тёмной фигуркой. Потом вздрогнул и посмотрел на спутницу.

- Эй... ты не уснула?

- Просто устала, - Не открывая глаз, она покачала головой, - От долгой болтовни сохнет горло...

Ромка неуютно поёрзал и глянул на часы. Стрелки подползали к четырём. Через пару часов долгожданный рассвет...

Девушка зашевелилась.

- Надо идти готовить петлю. Только теперь ты поведёшь, у меня бошка вообще не варит.

- Но... куда вести? – Ромка взглянул на коврик, под которым прятался люк, - Обратно ведь нельзя.

- А ты придумай.

- Мне нужно... просто представить?

Не найдя дверь, юноша подошел к окну и раздернул шторы. Позади не было ничего кроме тягучей, резиновой тьмы. Тогда он сжал губы, смешно нахмурился, и тьма с неохотой ожила, задвигалась, превращаясь в широкий, подсвеченный огоньками эскалатор. Его ползущие вверх ступеньки почему-то были затянуты театральным бархатом.

- Вроде того, - Мара зевнула, - Но так ты облегчаешь жизнь не только нам, но и ему. И... как насчет обратной дороги? Представляешь, как нам придется возвращаться против течения...

- Понял,- Ромка попытался заменить эскалатор лестницей, но у него ничего не вышло.

- Ты не сможешь переделать уже имеющееся, только создать новое, - Девушка кивнула на второе окно, и вскоре там появился такой же эскалатор, но бегущий вниз.

- А ты, значит, можешь?

- Только если моя воля сильнее твоей...

Ребята выбрались через окошко и встали на ступенях.

- Я знаю, ты устала, но у меня столько вопросов! – произнес Ромка порывисто, -  Давай, я сам расскажу, что понял, а ты просто останови меня, если начну сбиваться...

Мара утомленно кивнула. Глаза её слипались.

- Когда-то на этом самом месте жили женщины с детьми. То ли инопланетяне, то ли просто параллельная ветвь развития, вроде неандертальцев. И умели создавать материальное просто по своей прихоти, из ничего. А потом пришли люди и покрошили их детей на котлеты, потому что эти женщины то ли не захотели, то ли не могли научить их своему мастерству, так?

Мара снова кивнула и присела на ступеньку, сложив на острых коленках свой консервный хвост.

- Покидали детей в яму, и туда же согнали самих женщин, - задумчиво продолжил Рома выстраивать цепь, - Закидали камнями и замуровали заживо. А чтобы те не задохнулись, вкопали в землю трубу и свалили на несколько дней. Рассчитывали, видать, что к их возвращению женщины станут более сговорчивыми. Но, вернувшись, не обнаружили ни следов их поселения, ни ямы, ни трубы, ни тел...

И вот спустя долгие столетия Земля выплюнула на поверхность этого поля странные постройки и склеп с инструкциями, как путем материнского проклятия овладеть тем самым мастерством материализовывать воображаемое. Нетрудно провести аналогии с теми давними событиями – труба, камни, смерть детей, словно то страшное побо́ище и все, что ему сопутствовало, не умерло и не забылось в веках, а долгое время томилось на медленном огне ненависти и жажды отмщения, менялось, трансформировалось и, в конце концов, силой воли неупокоенных матерей обрело новые, но... узнаваемые очертания ...

- Как поэтично, - пробормотала Мара с легкой иронией.

Ромка взглянул наверх и тоже присел рядом с девушкой. Потом медленно продолжил:

- Поле это находилось вдали от цивилизации и, скорее всего, все постройки со временем снова ушли бы под землю уже естественным, так сказать, путем, - продолжил юноша, - Но нарисовался Демьян Татищев и запустил необратимый процесс...

- Клавдия запустила, - поправила его Мара, - Только женщины могут прочесть те письмена и наложить проклятие.

- Ну, пусть так, - отмахнулся юноша, - В конце концов, Клавдия расшифровала письмена и выяснила, что для сказочного существования длиной в год необходимо выполнить ряд условий: проклясть дитя, заклеймить все семейство, чтобы не удрали до дня расплаты, и покидать голыши в трубу. А по окончании года Первые Матери вернут по одному камню в каждую семью. Этот человек уйдет на убой переродившимся проклятым детишкам, в качестве процентов к основной плате. По понятным причинам, жребий выпадает или старшим детям, или старикам, или мужчинам. И только в крайнем случае камень выпадает самой матери, потому что этим существам на другом конце трубы невыгодно убивать единственного члена семьи, способного запустить новый цикл. Если же жребий не кидать вовсе, то демоническое дитя вернется и покрошит все семейство без разбора, как случилось с той первой женщиной – Варварой.

Ромка почесал загривок и неуверенно закончил:

- Жребий они «тянут» после того, как на поле особым образом «встают тени», а дети умирают... от старости и..., - он припомнил Яшу с его выбитым глазом и старую «бусинку» в гробу, испещренную шрамами и со сломанным носом, - и увечий... В последнюю ночь они вышвыривают вытянувшего жребий за порог, а затем, попивая на кухне коктейли, наслаждаются его воплями в ночи... Все, что они напридумывали себе, до утра еще сохраняется, но нового они «пожелать» уже не могут, пока не запустится новый цикл...

Мара слегка скривилась, тряхнула головой в тщетной попытке сбросить сонливость.

- Ты правильно понял почти всё. Разве что насчет коктейлей и увечий ошибаешься. У каждого под домом крепкий бункер за семью замка́ми. Там они и отсиживаются тихо, как мыши, пока наверху идёт охота. И эти семь замков защищают их отнюдь не от забраненных, а от их жертв.

В прошлом году, например, Соловьевы понадеялись на крепость своего подвала и  решили не выгонять старшего сына, вытянувшего жребий. На утро их всех, включая малышей,  обнаружили растерзанными, а крышку бункера – сорванной с чугунных петель, словно картонку. Спасение селян исключительно в том, чтобы изолировать жертву от остальной семьи. Если, при определенном везении, она доживет до рассвета, то забраненный уйдет, как ты говоришь, без процентов.

- А если не доживёт?

- То уйдет с процентами и чувством выполненного долга,- Мара поглядела наверх и поднялась, - Давай, Ромео, ваяй дальше!

Ромка сосредоточился, и пространство над ними мягко озарилось, явив собой имитацию космоса. Нежно-зелёные, алые и бирюзовые облака газа затмевали собой звездные скопления. Галактики всевозможных размеров и конфигураций медленно вращались. Знаменитая туманность «Конская голова» занимала половину неба. Тут и там небеса вспыхивали суперновами.

Они вышли на небольшую площадку, возле которой в ванильной пустоте парил красный кабриолет.

- Ух, ты..., - выдохнула Мара.

- Такси подано, - Ромка, довольный ее реакцией, подал ей руку, помогая усесться в автомобиль, а потом забрался сам и суетливо пояснил, - Мы можем полетать пока тут, а как увидим твоего братца на эскалаторе, сбежим вон туда...

Он ткнул пальцем в сторону «Конской головы», в которой немедленно открылся чернильно-чёрный прямоугольник – дверной проём - и «отчалил» от их маленькой пристани. Устройство машины он представлял плохо, поэтому на приборной панели его космического кабриолета не было ничего кроме руля и двух кнопок – тормоза и газа.

На несколько секунд им открылся вид сверху на эскалаторы, оканчивающиеся двумя крошечными, слабо светящимися точками внизу – окнами бывшей Ма́риной спальни.  Ребята напряглись, высматривая беса, но не заметили никаких следов его приближения.

- Я понял. Они охотятся исключительно на «счастливчиков», вытянувших жребий. Если кто-то при этом окажется на пути или рядом с ним, то пойдет на закуску в качестве приятного бонуса... Но у меня все равно куча вопросов остается. Например, почему я могу моделировать реальность, хоть и не клейменый, а Демьян в тех же обстоятельствах не мог? И почему..., - Ромка смутился, - Его еда была настоящей, а моя – нет...?

- Ты все о еде грезишь? – хмыкнула девушка, - Не примеряй внешние законы на это место. За дверью, в которую ты вошел, что-то вроде... безразмерного кармана в реальности, где, при до́лжных воображении и выдержке, есть шанс уцелеть. Для всех, а не только для счастливчиков, вытянувших жребий. Но так как существует этот карман лишь на протяжении одной ночи, еда с водой тут, ввиду краткосрочности пространства, явно излишни. Вообразить ты их, конечно, можешь, но...

Она пожала плечами.

- И создали этот карман тоже эти, Первые матери...? Но зачем им это, если их цель – получить оплату по долгам. И, желательно, с процентами и бонусами?

- Глупый! Чтобы удержать здесь людей, конечно! Не будь жеребьевки, на второй год здесь точно никто бы не остался. Да и некому было бы остаться! А эта дверь дает им ещё больше поводов оставаться, ведь есть шанс не платить хотя бы... проценты.

Ромка задумался. В этом была какая-то изощренная, жестокая логика. Жалкие лазейки, шансы, уступки и скидки – именно то, что нужно, чтобы алчные, ленивые и безвольные людишки продолжали уничтожать своих детей, пока те... просто не закончатся.

- В твоем рассказе об этой двери ни слова. Во времена Демьяна про нее еще не знали?

- Клавдия знала, - сдержанно ответила Мара и оглянулась на удаляющуюся платформу, - Запоминай дорогу, ведь нам скоро возвращаться...

- А что случится, если забуду?

- Останемся тут навсегда. Ты сам моделируешь тут пространство, но выход всё равно один - там же, где вход. И к рассвету нам лучше быть рядом с ним.

- Погоди, я думал, тут достаточно вообразить...

- Не совсем. Представь холм, в котором мышка роет себе ходы и норки. Она может рыть в любых направлениях, возвращаться назад, устраивать случайные или преднамеренные перекрестки. И она же может при желании прорыть себе несколько выходов наружу. Но мы не можем. Мы можем рыть, сколько угодно, но если захотим выйти, надо либо возвращаться назад по своим следам, либо рассчитать расположение нужного прохода, и, сделав петлю, вернуться  в него уже другим путем. Но это... сам понимаешь. Ты вот можешь сейчас сориентироваться, в какой точке освоенного нами пространства находится спальня с клавесином, или хотя бы кухня твоего брата?

Ромка замотал головой. Он припомнил путанный лабиринт из бесчисленных коридоров и лестниц, которыми его вела Мара. Действительно, единственный вариант – только по своим же следам...

- Так, может, останемся тут?! Он нас хрен достанет, даже если решит устроить догонялки на кабриолетах! - Представив себе эту картину, он нервно ухмыльнулся, - Полетаем тут до рассвета, а потом быстро спустимся и дадим стрекача! – он глянул на часы, - Уже четыре часа... Ты знаешь, когда рассвет?

- В 06-20 нам надо быть неподалеку от входа, - ответила она, рассеянно заплетая косу и наблюдая медленное приближение дверцы, - Ты все ловко придумал, и это, действительно, сработало бы, если бы за нами гнался обычный слюнявый зомби. Но забраненные – они другие. Они обладают большой силой, и великой волей. Вспомни кухню...

Перед Ромкиными глазами всплыли растущие из стен глазастые капканы, и он поёжился. Что, если этот демон просто сломает их автомобильчик, и они...

Он представил бесконечное кувыркающееся и визжащее падение. Голова у него закружилась.

- Если он такой сильный, то кто ему мешает прямо сейчас нашпиговать созданные нами ходы ловушками или вовсе все их переделать и пустить по ложному пути?

- Он не сделает этого. Забраненные руководствуются только конечной целью. Догнать и убить. А цель – это я. Ну, и ты теперь за компанию. Поверь, сейчас он идет проторенными нами маршрутами на автомате, и так будет продолжаться, пока он не увидит нас, не услышит или не почувствует наш запах... Тогда он мигом очнется и запустит свои механизмы поимки и уничтожения... Поэтому наша единственная возможность – постоянно находиться вне поля его влияния, - Мара заметила недоверие в глазах юноши и скупо улыбнулась, - Просто доверься моему опыту. Ведь я уже третий раз здесь. И все еще жива.

Чёрный прямоугольник в «Конской голове» постепенно приближался, что, конечно, было вольностями Роминой фантазии. Но... до чего же красиво! Он загляделся на результат собственной фантазии, но, посмотрев назад и вниз, чуть не вывалился за борт. У оставленной ими платформы вдруг появилась еще одна машинка. Она была совсем крошечная, вроде тех детских автомобильчиков, в которых нужно крутить педали для вращения колес.

- Это ты сделала?! Но зачем?!

- Он должен двигаться за нами, пока мы не сделаем петлю.

- Так пусть поломает свою голову и наколдует собственный транспорт!

- Ты так ничего и не понял. Если он не сможет двигаться дальше, то останется на месте и будет нас дожидаться.

Она снова откинула голову на спинку, и Ромка, несмотря на возмущение, невольно залюбовался её профилем и длинной, тонкой шеей. Совсем девчонка... а они её еще и напоили и увесили бренчащим говном! Что за мать могла такое сотворить со своим ребенком? Все равно, что - бросить под поезд, да еще и связать по рукам и ногам, чтобы... чтобы наверняка.

А он – просто жалкий лопух, цепляющийся за подол ее увешанного побрякушками платья. Его вдруг охватило страшное волнение. Неужели влюбился?!

Рома поспешно отвернулся и спросил первое, что пришло в голову:

- Слушай... Осталось еще одно белое пятно. Деньги! А они ведь настоящие, что при Демьяне, что теперь. Ну, те, которыми с нами расплатились. Я это точно знаю, потому что брат уже не первый год сюда катается!

Девушка, не открывая глаз, по-акульи широко улыбнулась.

-  Конечно настоящие. Неужели ты думаешь, что в такой глуши это Поле не зачахло бы, если бы сюда постоянно не подбрасывали постояльцев. И на кой черт это кому-то было бы нужно, если бы не настоящее, реальное... золото!

Ромка тупо хлопал глазами.

- Золото? Но откуда?!

Лобовое стекло внезапно вспыхнуло, как экран телевизора, и на нём замельтешили чёрно-белые кадры, словно снятые неумехой на любительскую камеру.

- Я просто не могу больше чесать языком, - устало пробормотала Мара и шумно сглотнула, - Наслаждайся! Я бы предложила тебе попкорн и колу, но...

- Они тут не работают..., - торопливо закончил за неё юноша, обрадованный, что Маре хватило воображения закончить рассказ, не прибегая, собственно, к рассказу.  

- Разбудишь, когда...

Конец фразы он уже не расслышал, жадно вперившись взглядом в импровизированный экран, на котором по бледному, заиндевевшему полю бродили серые человеческие фигурки...

На жмура (часть 8)