На жмура (часть 4)⁠⁠

- Гляди-ка! – мотнул головой Рома, указав Маре через плечо. Она оглянулась и тут же поднялась.

- Он близко. Надо идти.

- Это он? Тот ребенок делает? Как ты?

Одна из кухонных полок неожиданно поплыла, как воск, медленно, но неумолимо превращаясь в непонятную зубастую конструкцию.

Рома осторожно приблизился.

- Это же... капкан! – он, больше с любопытством, нежели страхом, разглядывая растущую теперь из стены, широко распахнутую железную пасть. От неё шел иссушающий жар, словно она только что побывала в доменной печи. По краям её в неприметных сереньких обоях вдруг открылись два ярко желтых, гадючьих глаза.

Мара рванула верхний ящик стола, вытащила оттуда две вилки и, отпихнув Ромку, вонзила их капкану в «глаза». Тут же вскрикнула, отдернув руки, на которых вздулись пузыри, а где-то вдалеке послышался радостный детский смех.

«Ну, чисто Гейдж Крид...», - промелькнуло в голове у Ромы, пока он зачарованно, почти с восхищением, наблюдал за тем, как ручки вилок, торчащие из слепых теперь, похожих на раздавленные помидорины глаз начали вытягиваться, как резиновые, и двигаться в разных направлениях. Через секунду закругленные кончики отрастили еще по глазу. Теперь казалось, что из стены на юношу скалится огромный зубастый... слизняк.

Заслышав какой-то звук, Ромка инстинктивно пригнулся, и в тот же миг над ним пролетела сорвавшаяся с плиты сковорода. Окорочок шмякнулся у его ног и взорвался, забрызгав джинсы жиром. Повсюду появлялись новые капканы. Они вспучивали стены, тумбочки, рвали линолеум, клацали железными зубами. Ромка приглушённо взвизгнул, едва успев отдернуть ногу за миг до того, как на ней захлопнулись бы железные челюсти.

- Сюда! Быстро!

Мара выглядывала из шкафчика над плитой – одного из немногих еще целых.

«Я сплю! Сплю...», - уговаривал он себя, пока лез на плиту и заглядывал в шкафчик. Вместо кухонной утвари – тесный металлический короб вроде вентиляционной шахты. Мара уже была далеко, почти неразличимая во мраке. Разве что мелькали голые, грязные пятки да мутно поблескивал помоечный хвост из консервных банок.

Конфорки под ним неожиданно вспыхнули. Он вскрикнул, почувствовав, что занялась штанина, задрыгал ногой и попробовал забраться в шахту, но рукам не за что было уцепиться, ладони скользили по гладкому металлу. Подпрыгнул раз, другой. Ногу припекало, тянуло, и он торопливо затоптался на конфорках, туша их. Они потухли было, но через пару мгновений вспыхнули с новой силой, лизнув его жаром до самых ягодиц. Он заорал и снова запрыгал, изо всех сил стараясь подтянуться. Кое-как подтянулся в задымленную шахту и с бессвязными восклицаниями заторопился на четвереньках за Марой.

- ТОМКА, Я ТАК НЕ ИГРА-АЮ! – раздалось где-то позади, и парень, не смотря на чудовищную боль в обожженном колене, которым бился на каждом шаге о металл, прибавил ходу.

Голос, как и прежде, был детский, плаксивый, обманчиво безобидный. Просто уставший малыш, который пока что лишь куксится, но, если не принять срочные меры, в самом скором времени закатит настоящую истерику. Что-то первоначальное и безусловное внутри него откликалось на этот призыв желанием вернуться, успокоить, взять мальца на ручки. Словно ребенок накинул лассо на саму Ромкину человеческую суть и тянет назад.  И этот аркан пугал его гораздо сильнее, нежели дребезжащее, отскакивающее от стенок шахты демоническое эхо, сопровождающее его голосишко.

Они бесконечно долго ползали по извилистой металлической кишке, и, когда Ромка понял, что вот-вот и сам начнет хныкать и канючить, прося передышку, Мара остановилась, ударила по потолку и вылезла наверх.

Как только Рома её догнал, лаз сам собой затянулся простым дощатым полом, выкрашенным бежевой краской и материализовавшимся прямо из воздуха вязаным полосатым ковриком.

Юноша, трясясь и безостановочно кашляя, распластался на коврике звездочкой, а Мара подошла к одной из четырех кроватей и повалилась на нее ничком, зарываясь лицом в подушки.

-Так и знала, что воображение скоро закончится, - пробормотала она глухо, - Добро пожаловать в мою спальню.

Ромка кое-как сел и провел ревизию нижних конечностей. Одна штанина сгорела до самого колена, кожа выглядела воспаленной и малиново лоснилась, но все равно выглядела не так страшно, как он успел себе возомнить.

- Здесь? Я имею виду, это твоя здешняя спальня, - спросил он, отколупывая припекшиеся к колену кусочки обуглившейся ткани и, попутно разглядывая просторную, чистенькую, но бедно обставленную комнату. Несколько аккуратно застеленных кроватей, два ученических уголка, полки, уставленные лохматыми куклами и книгами. Отклеивающиеся по углам обои, рисунки кривоногих принцесс и танков, прикнопленные к стенам. Два небольших окна, задернутых выцветшими шторами.

- Нет, конечно, - Мара все еще не поднимала от подушки головы, и Ромка догадался, что сейчас это больше не от усталости, а от смущения, - Это... наша старая спальня из тех времен, когда все было хорошо... Да, по сравнению со здешней моей комнатой – убого, но я бы все отдала, чтобы вернуться сюда...

- Хорошая комната, - вежливо одобрил он, настороженно косясь на девчонку. Судя по ее голосу, она вот-вот начнет реветь, и что ему тогда делать?!

На тумбочке в изголовье ее кровати что-то звякнуло, и Ромка увидел высокий запотевший стакан с минеральной водой. Пузырьки уютно шипели, лопаясь, а по запотевшему боку ползла прозрачная капля. Он шумно сглотнул.

Девушка, наконец, села, откинула с лица растрепавшиеся волосы и взглянула на стакан. Глаза ее были утомленными, припухшими, но, вопреки Ромкиным опасениям, совершенно сухими.

- Самое страшное здесь – это жажда, - произнесла она, облизнув потрескавшиеся губы, - Душу бы продала за то, чтобы этот стакан был настоящим. Впрочем, она и так уже продана...

- Зря ты водку пила. Храбрости она, конечно, добавляет, но и жажду усиливает, - тоном знатока поведал юноша.

Мара непонимающе уставилась на него, нахмурилась, а потом тихо рассмеялась.

- Ты решил, что я для храбрости напилась водки? Что за чушь...

- Но...

- Вот скажи, ты своей матери доверяешь?

- Конечно, - Ромка невольно представил маму.

Каждый месяц она, вытягивая последние руки, везла им с Максом, несмотря на их категорические протесты, банки с соленьями, картошку, кой-какое мясо, деньжата, которые удавалось скоробчить. Для неё и Макс, которому перевалило за двадцать пять, и девятнадцатилетний Ромка – по-прежнему были её малышами, которых она обязана кормить и оберегать.

И, конечно, братья после ее визитов, помимо благодарности, щемящей тоски и неясного, молчаливого стыда, испытывали и счастье, ведь на свете все еще оставался человек, который любит их просто так и, при необходимости, не моргнув глазом, отдаст за каждого из них жизнь. И, в свою очередь, платили тем же. По первому зову бросали все дела и летели домой, чтобы починить маме кран или прополоть грядки, или прикрутить полку...

Мара хмыкнула.

- Я тоже доверяла. Кому еще довериться, как не матери. Перед первой моей ночью она билась головой о стены, рыдала и, кажется искренне, сожалела, что камень выпал не ей. Но на второй год она уже меня целые сутки силой кормила солёной селедкой и не давала пить. А в этом году она перед выносом влила в меня бутылку водки. Интересно, как она усложнит мне задачу на следующий год...

- Так это мама?!.. И платье она...? Но почему...?

Мара пожала плечами и губы ее поползли в жалкой, кривой ухмылке.

- Потому что умею выживать. Конечно, она была рада, когда я пережила первую ночь. Но не учла, что весь следующий год ей придется ежедневно смотреть мне в глаза. Это оказалось гораздо страшнее, чем просто оплакать меня. Как оплакала Лену, Дину, Алёшку... Ведь их ответный взгляд она больше увидеть не могла.

Губы у девушки затряслись, и она крепко сжала их, уставившись ненадолго в потолок.

- А кроме того... она научилась меня ненавидеть. Ведь, по ее мнению, это я виновата в том, что она покинула поселок. Тем, что выжила и дала ей ложное ощущение победы.

- Что за куча дерьма! – невольно воскликнул Ромка, - Ты... как ты можешь быть хоть в чем-то виновата?! Это же...

- Это место отравляет души. Все души без разбора. И добрые, и злые, и сильные, и слабые... Она настолько сильно желает от меня избавиться, что даже не принимает простой расчет – если однажды я не переживу ночь, то ей некем будет прикрыться. Следующий камень гарантированно вытянет она.

- Камень? Ты про те камни, что Демьян нашел в склепе или...?

- Давай по порядку... Клавдин терем...

...

Терем ломился от богатств, и Демьян все никак не мог найти тому объяснение. Даже если бабы обнаружили в этом захолустье золото, то как за столь короткий срок и в такой дали от цивилизации они умудрились не только добыть его и сбыть, но и отстроить на вырученные деньги такие домины, да ещё и набить их побрякушками?!

Фарфор и хрусталь! Картины и скульптуры! Шелк и бархат! Книги! Отлично выделанные звериные шкуры и чучела животных! А мебель! Тонконогие стульчики и пузатые пуфики, резные столешницы, обитые настоящей кожей диванчики! Этажерки, шифоньеры и трюмо!

Он сидел в огромном, невероятно удобном кресле с широкими подлокотниками за столом красного дерева, отполированного до такой прозрачности, что без труда мог разглядеть в нем, как в зеркале, свою заросшую физиономию! Блуждал глазами по убранству гостиной, которая могла бы посоперничать и с императорской. В грязных, обветренных руках он держал высокий стакан чешского стекла, от которого несло вином.

Клавдия стояла рядом, взирая на него сверху вниз. Прямая и твёрдая, как жердь. На жёстком, угловатом и почти незнакомом лице тускло поблёскивали глаза. Худая шея, увешанная крупным жемчугом, была так напряжена, что на ней отчетливо выступили жилы.

- Откуда? Как...? – прошептал он.

- Мы с бабами расшифровали те письмена, - ответила Клавдия.

- Какие...? – Демьян нахмурился, потом вдруг поперхнулся и подался вперед, - Те, что... в подземелье?!

Женщина коротко кивнула.

- Как это вам удалось? – с подозрением спросил он. В душе ворохнулось нелепое подобие ревности. Он истоптал половину Руси-матушки и не добился ровным счетом ничего! Ни у одного из наимудрейших мудрецов и ученых мужей не оказалось даже предположений об истоках принесённой им письменности. Разве что некоторые из них косились на него с оскорбительной насмешкой поверх пенсне и подозревали, что он сам свои письмена и сочинил. А здесь горсточка необразованных баб... Но тут до него дошло главное, и он порывисто привстал, - И что там?! Нашли, куда ведет труба?! К сокровищам?!!

- Нет здесь сокровищ. Только древнее знание.

- Знание? – скривился купец, - Какое еще знание?! Не морочь мне голову, женщина!

Клавдия молчала.

- Говори же! – прикрикнул он и саданул кулаком по столу, но Клавдия даже не моргнула.

- Я не скажу больше ни слова, пока ты не решишь, остаешься или уходишь, - ровным тоном ответила она, - У всех мужиков был выбор. Как, впрочем, и у баб. Большинство мужиков ушло, и никто их не держал. Большинство баб... осталось.

- Что за... ересь ты бормочешь?

- Но ты должен понять... Когда речь идет о жизни и смерти, никакая жертва уже не кажется чрезмерной... А крайняя степень отчаянья укрепляет дух даже у малодушных...

Взбеленившись от туманных речей и странного поведения жены, Демьян схватил стакан и запустил его в стену, залив красным гобелен с милующимися в пруду лебедями.

Клавдия помолчала, вздохнула, взяла со стола нож и, подойдя к стене, начала срезать промокшую ткань.

- Не делай так больше, - произнесла она, - Испорченные вещи приходится выбрасывать... Получить новую – легко, починить сломанную – увы, невозможно... А мы и так мусором заросли...

Она оторвала влажный отрез, скрутила его в рулон и пристроила на столешницу вычурного секретера.

Демьян же, чувствуя, что теряет рассудок, наблюдал, как оголившиеся бревна стены сами собой облачаются в новый гобелен – с изображением какой-то кокотки с букетом луговых цветов.

- Демоница..., - прохрипел он, крестясь, - Ты что... заключила сделку с Нечистым?!

- Нет... с Первыми Ма́тями. Такими древними, что твой Нечистый супротив них – пустое место,  - Она скрылась в темном закутке, ведущем на кухню, вскоре вернулась с щеткой и совком и принялась собирать осколки, - Решай. Остаёшься или уходишь?

Демьян буровил её спину взглядом. Нарочито неторопливые её движения будили в душе гнев. Хотелось вскочить, сжать в кулачище тощую шею бесовки, пока не хрустнут позвонки, но суеверный ужас перед только что виденным колдовством не позволял.

- Я... ухожу, - ответил он, - Не хочу иметь ничего общего с про́клятой бабой. И чадам не позволю. Они пойдут со мной.

- Куда?  - Клавдия развернулась к нему. Голос ее звучал насмешливо, но глаза были такими же пустыми, - Что ты им можешь предложить? Побираться на паперти? Идти в услужение к барям? Клянчить объедки по трактирам? Ты ведь промотался, признайся!

Демьян открыл рот и закрыл. Еще не хватало спорить с приспешницей Врага!

Кроме того, она была права. До деревянных истуканов его подбросили счастливо подвернувшиеся на пути кочевники, а обратно до их стоянки три дня пешего хода одному и... пять с детьми, один из которых, говорят, болен. Но даже если Господь поможет им живыми добраться по осенней тайге до булагатов, то... что дальше? Конечно, их накормят и обогреют, но ни о припасах в дорогу, ни о лошади с телегой и речи не идет. По карманам не наберётся и гривенного.

Мысль попросить жену собрать харчей в дорогу и дать с собой золотишка, мелькнула и тут же пропала. Даже если он переступит через свою гордость, она, без сомнения, откажет.

«Мне нравились эти лебеди...», - пробормотала Клавдия рассеянно, унося испорченный гобелен, - «Помнишь... в салоне у графьёв Дроздовых такие же висели?»

- Где Яков? – тихо спросил он, сознавая, что жена не только продала душу дьяволу, но и повредилась рассудком. Гнев сменился тоскливым ужасом, - Отведи меня к нему. Дети сказали, он хвор?

Жена покачала головой, а на столе тонко звякнув, вдруг материализовался еще один фужер. Демьян подскочил и отшатнулся, роняя тяжелое кресло, а Клавдия невозмутимо взяла его и выпила до дна.

- Увидишь его, только если решишь остаться, - ответила она, глядя на него немигающим, рыбьим взглядом и потянулась ладонью к лицу. Демьян, обомлев, наблюдал, как в её пальцах за миг до соприкосновения с мокрыми губами, из ниоткуда возник белый кружевной платочек.

Глухо вскрикнув, он бросился прочь, но ошибся дверью и заплутал в сумрачных коридорах, густо нашпигованных барахлом. Грохот его стоптанных сапог по паркету рождал многоголосое эхо, создающее ощущение призрачной погони. То и дело он натыкался на шкафчики и этажерки, безрезультатно тыкался в витражные, пёстрые перегородки, неуклюже сшибал гипсовые головы, картины и безделушки на пол, от чего они разлетались под ногами мелкими брызгами. Все это создавало ощущение ночного кошмара, стискивающего ледяной лапой его разум и мочевой пузырь.

В попытке сбросить наваждение, он начал истово молиться, осеняя себя на ходу крестным знамением, и вдруг вывалился в хрустящий, ясный день, где, ослепнув от солнца, почти врезался в кучу какого-то влажного тряпья.

Мелко трясясь и пытаясь проморгаться, он сделал шаг назад и поднял глаза, обозревая гору высотой с три человеческих роста.

Дохи, манто и платья; кринки, чугунки и меха; объедки, картины и игрушки; помои, обувь и книги; зола, битое стекло и свечные огарки; гардины, пустые и полупустые бутылки. Рыбьи скелеты, передняя часть запеченного поросёнка с эталонным яблоком в подгнившей пасти, кочерыжка от ананаса... и...

...и драгоценности?!

Не доверяя собственным глазам, он потянул из дурно пахнущей, преющей на сентябрьском солнце свалки массивное золотое колье с огромным аметистом, стёр о рукав присохшие помои, сунул металл в рот и стиснул зубы. Чистое золото...!

Это что у неё? Мусор?!

Он вопросительно оглянулся через плечо, но не обнаружил на заднем крыльце жены. Махать вслед благоверному она явно не собиралась.

Бесовщина!

Он воровато сунул колье в карман, поразмыслил и, вытянув из общей неразберихи совсем целый, хоть и изрядно подмокший, хлопковый пеньюар, расстелил его на земле. Через секунду на него полетело всё, на чем задерживался купеческий глаз. Серьги и браслеты, бусы, монисто и запонки, цепи, подвески. Все, что душа пожелает! Не было разве что монет.

Когда набралась изрядная горка с полпуда весом, Демьян дотянулся до поросёнка и, осторожно принюхавшись, кивнул. Отодрал от него присохший чулок, брезгливо вытряхнул из пасти яблоко и пристроил сверху на золото. Следом отправил несколько поплывших кремовых пирожных, покусанный с одного бока каравай, почти целую бутылку вина и кусок маринованной стерляди.

Связав концы пеньюара узлом и соорудив, таким образом, мешок, он подвязал вместо помочей чулки, и, удовлетворенно крякнув, взвалил его на спину. На поросёнке и хлебе он легко продержится до стоянки бурятов. Главное – не напороться на медведя или сохатого...

Он еще раз жадно оглядел свалку, но к своему сожалению, так и не обнаружил какого-нибудь оружия. Баба, что с неё возьмёшь. Фантазии дальше бирюлек и панталон не идут.

Что, если...?

Он закрыл глаза и изо всех сил напрягся, представляя свою фамильную пищаль, инкрустированную серебром и переходящую уже многие поколения от отца к сыну... Открыл, огляделся в надежде... ничего.

Что ж... может, это значит, что у его души еще есть шанс спастись...

Крадучись, он обошел дом и огляделся в поисках детей. Те куда-то запропастились.

Неожиданно он почувствовал облегчение от этого факта. Доберётся до стоянки, купит у бурятов крепкую лошадь, ружьё и еды и - прямиком в город. Золота ему хватит с лихвой, чтобы обустроиться, а потом уже вернётся за детьми. Привезет с собой церковников и жандармов. Пусть разберут эту бесовскую долину по камушку и зальют святой водицей!

Он вышел на улицу и, втянув голову в плечи, заторопился к лесу. На него, по большей части, не обращали внимания. Разве что попался навстречу смутно знакомый по прошлой жизни плюгавый мужичонка, катящий пустую тачку.

- А, Демьян-батюшка! – воскликнул тот и поклонился, - Доброго здоровьичка!

Демьян неприветливо кивнул и покрепче перехватил помочи.

- Тоже выносишь помаленьку? – мужичок кивнул на тяжелый узел за купцовой спиной, - Я, вишь, тоже таскаю! Чегой попусту хлам копить. Все Пашке ближе потом будет его тягать.

- Пашке? – Купец оживился, - Маклакову?

- Ну!

- А где он? Разве... не ушел... ну, с теми...?

- Не! Он за музыкантами поехал. Должо́н уже был воротиться, - мужичок почесал расшитую золотом тафью на плешивой голове и прищурился на пустыри, - Игнат говорит, тени почти встали. Не доспелось ли с им чего...? Ну, Клавдии Сергеевне мое почтенье передай.

Он снова ухватился за оглобли и потащил тележку. Демьян посторонился, пропуская его, потом, отгоняя тревожные мысли о «тенях», ускорил шаг.

У самой кромки леса, там, где среди громадных сосен понемногу чахли отстроенные им некогда избёнки, он остановился и, развернувшись, оглядел поселенье. На пустырях начал подниматься тяжелый осенний туман, курились печные трубы, по воздуху плыли отзвуки ребячьих игр и  протяжной старинной песни, исполняемой на несколько старушечьих голосов. Для мирной картины сельской жизни не хватало разве что животных. Мычания коров, возвращающихся с пастбища, пустолаек, брешущих из-под заборов, важно прохаживающихся по крышам котов... куриного гвалта в птичниках...

Конечно, зачем этим нехристям животные, если они их могут получить в уже готовом и даже сервированном виде. И всё-таки... Все они ведь вышли из деревни... как крестьянскому сердцу без коровы в стайке? Как без пса на цепи..?

Он вдруг представил, как его семейство скоро соберётся у накрытого стола. Как перед каждым появится блюдо с любимыми яствами, стоит только пожелать! Само собой вспыхнет и затрещит в печи сухое дерево, а в тяжёлых подсвечниках зажгутся свечи...

А его, Демьяна, ждёт лишь краюха хлеба, кусок заветренной свинины и изнурительный, опасный путь через тайгу.

Впрочем, вспомнив про свой драгоценный груз, он приободрился. Дойдёт, куда денется! А там, у бурятов, немного отдохнет и уже верхом доберется до города. Украденного у жены золота ему хватит с лихвой, чтобы начать новое дело. Может, баржу купит или пароходик, а потом...

«Не украденных», - поправил он сам себя, - «Найденных в мусорнике!»

Его мысли прервали скрипучие звуки колес. Он подождал и через некоторое время различил меж деревьев крытый брезентом фургон, подпрыгивающий на кочках и корнях.

- Ба! Демьяшка, ты ли?! – воскликнул возница, остановил лошадей и, спрыгнув с козел, кинулся лобызаться.

Демьян признал Павла, своего близкого товарища, с которым дружил еще с гимназии.

- Здравствуй, Паша, - пробормотал он растроганно.

- Вернулся всё-таки! А мы уж и не надеялись! – радостно похлопывал Павел его по плечам, - Где же ты пропадал?

- Ну... беда со мной приключилась, Паша... Так, в двух словах и не расскажешь...

- Полезай скорее, подвезем до дома! Дом у тебя теперь - не чета этим сарайкам! И Клавдия Сергеевна тебе верна осталась. Ждет! Так что не забаивайся! Разгадали местные чудовины, и теперь живём, аки баре!

Павел, видать, решил, что Демьян только прибыл и дивится на выросший посреди древнего капища поселок.

- Ты поезжай..., - Купец замялся, - Я... лучше пешком дойду. Трудно так... сразу...

- Ну, как знаешь..., - Павел снова звонко расцеловал приятеля и взобрался на козлы, - Поеду вперед и сообщу Клавдии, чтоб готовилась!

- Нет! Не надо..., - Демьян вымученно улыбнулся, - Пусть это будет сюрприз... А ты... куда ездил?

- Ажно до самого города! – отозвался Павел, - За музыкантами! Надеюсь, поспел вовремя.

- Вовремя?..

- Ну..., - Павел замялся, - Пусть лучше Клавдия тебе всё расскажет...

Он поцокал языком, и лошади двинулись.

Купец посторонился, пропуская повозку, а потом, с неясным любопытством заглянул под брезент. В фургоне, обставившись духовыми инструментами, покачивались мужики, одетые в строгие костюмы гробовщиков, пили водку и резались в кости.

Что они собрались исполнять этим нехристям? Мазурку?! – растерянно соображал он,  а потом в голову снова впорхнуло гнетущее своей непонятностью «...тени встали...».

Он  дождался, когда фургон скроется за ближайшим домом и углубился в лес, собираясь шагать без остановки, пока не увидит луну, а потом уж устраиваться на ночлег...

Но не прошел он и двадцати метров, как почувствовал внезапную легкость за спиной и, чертыхнувшись, обернулся, уверенный, что порвались чулки, свалив ношу в грязь.

Но позади не оказалось ничего, кроме прелой листвы. Он ощупал натруженные плечи, которые еще хранили ощущение недавнего груза. Но сам скарб... пропал. Ни мешка, ни помочей, ни добра...

Не желая верить, он некоторое время двигался обратно, внимательно осматриваясь. Ничего! Ни колечка, ни единой подвески... даже паршивый поросёнок исчез!

«Будьте вы прокляты!», - завопил он во всю глотку, когда деревья перед ним расступились, и он снова оказался на краю бесовского поля. Таким же нищим бродягой, как и был...

Упал на колени и несколько минут не шевелился, пытаясь унять слезы отчаянья.

Всё в нем протестовало против возвращения. Не хотел он больше видеть этих людей, не хотел слушать приезжих музыкантов... Лучше сгинуть в тайге, замерзнуть к чертям студеной ночью или попасть в когти зверю!

До самой темноты он сидел на опушке, не решаясь ни уйти, ни вернуться. Да, не наткнись он на гору Клашкиного «мусора», то ушел бы с пустыми руками и был бы сейчас далеко! Но сам факт, что уходил он не пустым, а с надеждой и планами, которые испарились в одну секунду, казалось, лишил его остатков воли.

Когда золото заката, наконец, превратилось в медь, он размазал по лицу заскорузлой ладонью слезы и обречённо зашагал обратно в посёлок.

...

-  Я... остаюсь, - прохрипел он, войдя в горницу и воинственно обозревая идиллическую картину семейного ужина, которая совсем недавно казалась ему пределом мечтаний, а теперь будила только стыд, гнев и отвращение.

Над столом повисла секундная тишина. Он встретился с Клавдией взглядом и прочел на ее лице удовлетворение и легкое презрение.

- Садись, коли решился, угощайся, - произнесла она и вдруг скривилась в сардонической ухмылке, - Оголодал, поди... купец?

Чувствуя себя до крайности униженным и раздавленным, Демьян присел на пустой стул с краю, не решаясь занять место во главе стола, и украдкой оглядел семью. За два года дети изменились, повзрослели... Зинаида из нескладной отроковицы превратилась в настоящую девицу, Андрейка вытянулся и выглядел совсем чужим в отлично сшитом сюртуке с пышной манишкой; Пелагея, прехорошенькая в раннем возрасте, неожиданно подурнела, словно выцвела, и явно была не здорова, а погодки Мария и Богдаша выглядели необычно крупными, щекастыми. Видать, сказывался беспрепятственный доступ к сластям...

Под его взглядом дети засмущались, присмирели и без аппетита ковыряли в своих тарелках. Он вспомнил, как тепло и радостно они встретили его днём, и почувствовал вину. Как им объяснить, что он не собирался снова бросить их? Не мог он этого сделать под пристальным и мёртвым взглядом жёниных глаз.

Витающие над столом аппетитные ароматы вызывали физические страдания, и он, рассеянно обтерев грязные руки грязным же носовым платком, потянулся, не глядя, к ближайшему чугунку с каким-то жарким. Но вдруг встрепенулся и вскинул на жену глаза.

- А Яков где?! Почему не вечеряет с вами?!

Клавдия, не спуская с мужа глаз, склонилась к Андрею и что-то прошептала ему на ухо. Тот кивнул, сгреб с широкого блюда пару ромовых баб и удалился, жуя на ходу.

- Что?! – воскликнул Демьян, холодея, - Он так серьезно болен, что не может сойти к столу?! Или...

От страшной догадки захолонуло сердце. Что, если эти гробовщики прибыли по Яшину душу?! Но коли помер мальчонка, почему Пашка не попа привез, а лицедеев с дудками?! Нехристи бесноватые!

- Поешь, потом я тебя сведу к нему, - ответила Клавдия и впервые отвела глаза.

- Поесть?! Да как ты...?! – он поперхнулся и вскочил, опрокинув стул, - Веди к нему сей же секунд!

Он проследовал за женой, несущей перед собой массивный канделябр, по бесчисленным коридорам, пока не оказался в крошечной каморке под самой крышей.

Там, при свете единственной свечи, отражающемся в цветных стекляшках окна, он сперва ничего не мог разглядеть. А потом, в дальнем углу что-то брякнуло, шевельнулось, и он различил человека, скорчившегося на низкой тахте́.

Озадаченный, купец приблизился и посмотрел на сморщенного старика, облаченного почему-то в кружевную пижаму. Старческая грудь судорожно опускалась и надолго замирала. Одно жёлтое веко глубоко запало, другое поплыло, заползая на щеку, пересеченное давним рубцом. Плешивая голова, грудь, проглядывающая между пуговицами пижамы, руки – все было густо испещрено старыми и совсем свежими шрамами, словно несчастного старца на его долгом и трудном жизненном пути каждый божий день лупцевали плёткой-семихвосткой. Щёки, поросшие седым и тонким волосом, пестрели коричневыми пятнышками, а скрюченные, узловатые пальцы почему-то крепко сжимали... набивного Петрушку – любимую Яшину забаву. Старец явно находился на полшажка от престола Господня, но одна его выпроставшаяся из-под лоскутного одеяльца лодыжка была закована в массивный браслет, соединенный цепью с кольцом в стене.

- Знаю, уже нет смысла его приковывать. Он и на горшок-то с трудом сползает, - несколько нервно произнесла Клавдия, отдергивая одеяло, чтобы прикрыть старику ноги, - Но вдруг взбредёт в последний момент удрать. Мы и за месяц его в этом поле не сыщем, а завтра уже вынос...

- Клаша..., - забывшись, он обратился к жене прежним ласковым имечком, а потом голос его дрогнул, - Кто это? Где Яков?

-  Тятя...?

Заслышав слабый, вяклый голос, мужчина уставился на старика. Тот, видимо, растревоженный голосами, приоткрыл уцелевший глаз – пятнистый и почти слепой. Из него мелким бисером покатились мутные слезинки...

Демьян вгляделся в этот глаз, нахмурился и вдруг в ужасе сделал шаг назад. Потом еще один и ещё... Старец же, выпустив замусоленного Петрушку, тянул к нему немощные руки в почечных бляшках и надрывно сипел на одной ноте: «Тятя... Тятька-а-а-а...»

Купец затряс, как в припадке, головой, затопотал на месте ногами, вцепился сведенными судорогой пальцами в свою кудлатую бороду и начал её рвать. А потом, продолжая вопить, вывалился из душной каморки в коридор и тут же ткнулся носом в чью-то широкую, каменную грудь.

На жмура (часть 5)