Выходные я провела в затворничестве. Уборка и телик не спасали. Девочки всеми силами пытались вытащить меня из дома и поднять настроение. Звали с собой на прогулки, но я отказывалась. Мне было плохо. Вечерами я иногда заглядывала в бар, но ненадолго — не хотелось расстраиваться ещё больше. Я брела как потерянная, пустая. Ночами снился всякий бред, поэтому я не высыпалась.

Работа в понедельник теперь спасала от безысходности. Но конец рабочего дня — как приговор и наказание в одном лице. НЕВЫНОСИМО.

Я везде искала его глаза. Измотавшись, в конце концов подумала, что схожу с ума и что ничего не было: ни парня этого, ни событий, с ним связанных… показалось.

«Всё, хватит.»

С этими мыслями я дошла до дома, посмотрела телевизор, пошла спать.

«Надо будет купить снотворное, а то скоро на работе спать буду», — подумала я и попыталась уснуть.

Ночью мне опять приснился сон: я бегу, пытаясь догнать что-то или кого-то. Запыхавшись, неожиданно спотыкаюсь и лечу — только не как птица, а как топор, то есть вниз. Вдруг всё озаряется невыносимым светом, режущим глаза. Я закрываю их ладонью и падаю во что-то податливое и в то же время устойчивое. Меня обхватывают… руки?.. Я поднимаю глаза и… и тут зазвенел будильник. Сон растаял.

Не знаю, как это подействовало, но мне стало легче. Я позавтракала, прошлась, как обычно, до работы, любуясь красотами города. По дороге заметила аптеку.

«Надо будет зайти туда после работы», — отметила я себе и пошла дальше.

Днём подруги тоже заметили мой приподнятый настрой. Мы шутили, общались за обедом и во время перерывов. Я слушала, как они наперебой делились впечатлениями о знакомстве, и ни капли не расстроилась. Похоже, я переболела. Вечером Арсений и Дима — так их звали — пришли проводить девочек.

Я собралась и, как обычно прогуливаясь до дома, пошла пешком. Дойдя до кафе, уже было прошла мимо двери. Но потом мне вдруг захотелось посидеть, расслабиться, как раньше, и я зашла внутрь. Мой привычный столик пустовал.

«Уже хорошо», — подумала я, занимая место.

Через минуту подошла Аленочка, и я заказала мороженого и чего-нибудь прохладительного. Официантка поинтересовалась, почему я одна.

— У подруг другие планы, — ответила я.

— Располагайся, сейчас принесу, — она улыбнулась.

«Да, без девочек скучно. Никто не щебечет под ухо, ухихикиваясь над очередной шуткой. Эх-х…» — с улыбкой подумала я.

И чтобы хоть как-то не заскучать, расслабившись, стала оглядывать зал в ожидании. Тем временем Алена принесла заказ: мороженое пломбир с фисташковым кремом и шоколадной глазурью и колу.

— Ммм… спасибо, — обрадовалась я. — Выглядит аппетитно.

— Мы стараемся, — она забрала поднос и удалилась.

Потеряв всякий интерес к обстановке, при виде такой вкусняшки я бессовестно принялась за мороженое. Ну а что ещё делать, когда на душе кошки скребут?

Кусочки таяли во рту и приносили удовольствие. Я окончательно расслабилась и невзначай кинула взгляд на стойку.

«Боже! Это он!»

Я заметила его у стойки, но на этот раз он сидел ко мне спиной. Те же волосы, те же плечи, напряжённые под тонкой рубашкой.

«Неужели? Я брежу?» — подумала я, пристально наблюдая за ним. «Главное — не упустить его ещё раз, другого шанса точно не будет!»

Я застыла, не веря своим глазам. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышно через весь зал.

«Подойди. Просто подойди!» — всё кричало внутри.

Но ноги будто приросли к полу.

Я потеряла интерес к десерту и наблюдала. Он сидел спиной ко мне. Мне казалось, что он тоже наблюдает и ждёт чего-то. Как только я приподнялась, собравшись силами, чтобы подойти к нему, парень вдруг поднялся и, расплатившись, направился в уборную. Тем временем я позвала Алену, рассчиталась, взяла куртку и сумку и медленно пошла к выходу.

Он не выходил. Ну не ломанусь же я в мужской туалет знакомиться. Ждать тоже как-то глупо. Я нашла зеркало, поправила волосы, подкрасила губы, ещё раз оглянулась. К выходу продвигалась весёлая компания молодых людей. Где-то сзади замаячил и мой незнакомец. В небольшой давке у выхода мне пришлось выйти в толпе. Но вот все вышли, а незнакомца всё не видно. Я заглянула за витрину кафе — его там уже не было.

«Как?» — увиденное не укладывалось в голове. Только что он направлялся к выходу, но не вышел из заведения. И в зале его нет. Куда он тогда делся?

Меня охватило чувство обиды и уныние.

«Да что же, блин, такое!» — подумала я, стукнула ладошкой об стену, и слёзы брызнули из глаз.

Если раньше я ещё раздумывала об успокоительном, то теперь уверенно направилась в аптеку.

Беспомощно рассматривая всевозможные коробочки на витрине, я поняла, что ничего не соображаю. Плюс испорченное настроение…

— Что-то конкретное ищете? — не церемонясь, спросила продавец.

— Снотворное, — всё, что я смогла вспомнить.

Она окинула меня оценивающим взглядом, подумала и спросила:

— А рецепт у вас есть?

— Нет, — ответила я.

— Тогда я не смогу продать, — возразила она, но, заметив моё расстройство, добавила: — Мало ли, вдруг ещё наглотаетесь. Могу предложить вам ромашку, валерьянка есть, новопассит. Сейчас достану…

Пока я стояла и думала, за витриной кто-то мелькнул. Я вгляделась и опять увидела знакомые черты.

— Ну так что? Берёте или нет? — продолжила продавец.

«Блин, нельзя терять время, надо поймать его скорее!» — взволновалась я и обратилась к продавцу:

— Беру. Всё, — отчеканила я.

— Шестьсот двадцать четыре рубля с вас. Картой, наличными?

— Картой, — я быстро оглянулась, пытаясь не упустить фигуру из виду.

— Карта сети есть?

Я уже торопилась.

— Нет.

— Давайте заведём?

— В другой раз, пожалуйста, — я уже пожалела, что зашла в аптеку.

Быстро расплатившись, дрожащими руками схватила пакетик с таблетками и выскочила на улицу.

Там кто-то стоял и курил, кажется. Я подскочила к нему и, схватив за плечо, сказала:

— И кого мы тут ждём?

В ответ человек поперхнулся табачным дымом и ошпарил меня гневным взглядом. Обозналась.

Моя рука бессильно упала с его плеча.

— Простите, — только пискнула я и поспешила уйти.

«И где я так насолила судьбе, что она так расплачивается со мной?»

Куда делся мужчина, я уже не обратила внимания. Мне было на всё наплевать. На всё и на всех. Я опустилась на лавочку неподалёку, сжав покупки в дрожащих руках. Чай. Валерья нка. Плацебо для отчаявшихся.

Где-то в горле встал ком, но плакать уже не было сил. Топнув в бессилии ногой, я побрела домой.

На полке у неё стояла маленькая фотография: дети на море, оба ещё в смешных панамах. Рядом — рамка с документом о разводе, которую она так и не убрала в папку. Не из мазохизма. Скорее как напоминание: это было, ты выдержала.

Брак закончился тихо, без драм и битья посуды. Самое обидное — именно тихо. Он просто перестал быть рядом. Сначала задерживался на работе, потом перестал спрашивать, как прошёл день, потом в разговоре появилось равнодушие. И однажды сказал: «Я устал». Надежда тогда подумала: «Мы все устали». Но уставать можно по-разному. Она устала держать, он устал быть держимым.

С тех пор она выстроила жизнь так, чтобы на кого-то не опираться. Работа, спортзал два раза в неделю, ремонт маленькими шагами, воскресные супы «на неделю» — хотя теперь и недели на двоих уже не было. Подруга Лена иногда говорила: «Ты как будто всё время готова к проверке». Надежда смеялась: «Смехом проверку не сдашь, Лен».

В тот день проверка была самой обычной.

Утром она спешила на работу, в руках — сумка, пакет с документами и чашка кофе, которую взяла «на пару глотков» и, конечно, обожглась. На парковке у её машины не заводился двигатель. Старенькая «Тойота» обиженно молчала, хотя вчера всё было нормально.

— Не любит понедельники, — сказал кто-то рядом.

Надежда подняла глаза. Мужчина лет пятидесяти, в тёмной куртке, с немного усталым лицом, но глазами внимательными, как у людей, которые не гонятся за впечатлением, а замечают.

— Простите? — она автоматически приняла официальный тон.

— Машина. Моя тоже не любит понедельники, — он кивнул на свою, стоявшую через ряд. — Пускать пробовали?

— Пробовала. Не хочет.

Он не спросил «а где ваш муж», не предложил «давайте я за вас решу», не покровительствовал. Просто присел рядом, открыл капот, посмотрел. Спросил:

— Аккумулятор старый?

Надежда пожала плечами:

— Честно? Не знаю. Я… редко туда заглядываю.

— Нормально, — сказал он, как будто это действительно нормально, а не повод для снисходительности. — Давайте попробуем «прикурить». У меня провода есть.

Через десять минут мотор ожил. Надежда, сама не заметив, выдохнула.

— Спасибо, — сказала она и полезла в сумку за кошельком. — Сколько я вам должна?

Он улыбнулся чуть заметно:

— Ничего. Но если вдруг опять… — он протянул визитку. — Игорь. Сервис рядом. Это не реклама, я правда там работаю.

Визитка была простая, без блёсток. На ней — имя и номер.

— Надежда, — сказала она, вдруг подумав, что не называла своё имя новому человеку уже давно. Не по работе, не в поликлинике, а так — чтобы запомнили.

— Надежда, — повторил он, как будто попробовал слово на вкус. — Хорошего дня.

Она уехала. На первом же светофоре поймала себя на том, что держит визитку в руке, как маленькую страховку. И от этого было неловко. И тепло.

Вечером двигатель снова капризничал. Надежда постояла у подъезда, глядя на машину, и пыталась решить: звонить или нет. «Звонить — значит признавать, что ты нуждаешься. А ты же решила не нуждаться». Но внутри другой голос, более честный, сказал: «Ты нуждаешься не в спасении, Надя. Ты нуждаешься в нормальной человеческой помощи».

Она набрала номер.

— Игорь слушает.

— Это… Надежда. Мы утром… — она смутилась, будто подросток.

— Помню. Что случилось?

Он приехал через двадцать минут. Не ворчал, не изображал героя. Поставил новый аккумулятор, проверил клеммы, объяснил простыми словами, что к чему.

— Если завтра заведётся нормально, значит, всё, — сказал он. — Если нет — заедете ко мне, посмотрим генератор.

— А сколько… — начала Надежда.

— По-честному, — ответил он и назвал сумму, без «а для вас скидка». Это почему-то понравилось. Честность без игры.

Она расплатилась. Он уже собирался уходить, но остановился.

— Извините, что вмешиваюсь. Вы сегодня очень устали, — сказал он. — У вас всё в порядке?

Вот оно. Тот самый вопрос, которого она ждала от детей и боялась от чужого человека. Надежда почувствовала, как в горле поднимается что-то лишнее.

— В порядке, — ответила она, слишком быстро.

Игорь не стал давить.

— Хорошо. Если что — звоните. Не обязательно по машине.

Она закрыла дверь, поднялась в квартиру и впервые за долгое время подумала не «почему он это сказал», а «как это звучит — когда так говорят».

•

Они встретились ещё раз через неделю — Надежда заехала в сервис, «на всякий случай». Внутри пахло металлом и кофе. Игорь оказался не единственным работником — там были ребята помоложе, шумные, но с ним обращались уважительно.

— Всё нормально, — сказал он, вытирая руки. — Ваш генератор бодр. Машина просто намекала, что ей тоже хочется внимания.

— Всё намекают, — пробормотала Надежда, и сама удивилась, что это прозвучало почти как шутка.

Игорь посмотрел:

— Вы не пьёте кофе?

— Пью. Но дома. Я… не люблю задерживаться.

Это было правдой. Дома она чувствовала контроль. Не над собой — над временем. В кафе и чужих местах время становилось чужим, а значит, опасным.

— Тогда возьмите с собой, — спокойно сказал Игорь. — У нас тут кофемашина, не ресторан.

Он сделал ей стакан, поставил крышку, как будто это самая естественная вещь — проявить заботу без обязательств.

Надежда поблагодарила и уже собралась уходить, но он добавил:

— В субботу у нас в районе ярмарка. Там мёд хороший и сыр, который быстро заканчивается. Если будете — приходите. Я там иногда хожу. Не как свидание, — он чуть поднял ладони, будто отодвигал ожидания. — Просто… бывает приятно не ходить одному.

Слово «одному» прозвучало не жалко, а нормально. Как факт. И Надежда вдруг поняла: она тоже устала ходить одна — не физически, а внутренне.

— Я подумаю, — сказала она. И это было её честным «да, но мне нужно время».

•

В субботу она долго выбирала, что надеть, и злилась на себя за это. Потом решила: простое пальто, шарф, без попыток «выглядеть моложе». Она уже однажды пыталась вернуться в молодость — и потеряла себя. Во второй раз она хотела оставаться собой.

На ярмарке было шумно. Люди толкались, обсуждали цены, смеялись. Надежда шла между рядами и думала, что, если Игорь не придёт, она не расстроится. Просто купит мёд и уйдёт. Так легче.

— Надежда.

Он появился не сразу, не эффектно — просто подошёл с пакетом яблок, будто они договорились о чём-то будничном. На нём была та же куртка, только без усталости в лице.

— Вы всё-таки пришли, — сказал он.

— Я люблю мёд, — ответила она и вдруг улыбнулась по-настоящему.

Они ходили между прилавками, пробовали сыр, спорили, какой лучше — с травами или с орехами. Игорь рассказывал, как в молодости хотел быть инженером-конструктором, но жизнь повернула в сервис. Надежда рассказывала, как когда-то мечтала путешествовать, а потом мечты заменились списком дел.

— И вам не жалко? — спросил он.

Надежда пожала плечами:

— Жалко — не то слово. Скорее… я долго думала, что выбора нет. А теперь понимаю, что выбор был. Просто я его не делала.

Игорь кивнул, без «надо было». В этом кивке было уважение к её прошлому, а не оценка.

Они зашли в маленькое кафе рядом, чтобы согреться. Надежда держала чашку обеими руками и вдруг заметила, что не напряжена. Не ждёт подвоха. Не пытается понравиться. Она просто сидит.

И всё же, когда Игорь спросил:

— Можно я вас как-нибудь приглашу нормально? В кино, например. Или на прогулку — что вам ближе.

Её внутри что-то напряглось. Слова «приглашу нормально» вдруг прозвучали как дверь, которая может захлопнуться.

— Игорь, — сказала она медленно, выбирая слова. — Мне… трудно быстро. Я не хочу игры в «мы теперь пара». У меня взрослые дети, и я не хочу их втягивать. И ещё… — она вздохнула. — Мне важно, чтобы у меня оставалось своё время и пространство. Я не готова переписываться каждый вечер и объяснять, где я и с кем. Я не хочу снова жить как под отчетом.

Она сказала это и приготовилась к разочарованию. Сейчас он либо обидится, либо начнёт убеждать, либо бросит: «Да я же просто предложил». Обычно так и бывает.

Игорь молчал секунду, затем сказал:

— Спасибо, что вы это сказали. Я так тоже не хочу. Мне не двадцать, чтобы требовать постоянного присутствия. — Он немного улыбнулся. — Вы просто… не исчезайте, если вам станет страшно.

От этого простого «не исчезайте» у Надежды сжалось сердце. Потому что это был её привычный способ — исчезать. Уходить первой, чтобы не было больно. Ставить стену и говорить: «Мне и так нормально».

— Я постараюсь, — сказала она честно. — Но я могу иногда… закрываться. Мне нужно время, чтобы доверять.

— Время — это нормально, — ответил Игорь. — Давайте без резких движений. Я могу предложить: в среду после работы прогуляемся час. Если вам не захочется — вы скажете. Без обид.

Надежда посмотрела на него и вдруг поняла, что впервые за долгое время ей предлагают не «всё сразу», а «столько, сколько ты можешь».

— В среду — могу, — сказала она.

•

В среду она чуть задержалась на работе и уже хотела написать: «Извини, не получится». Не потому что правда не могла — потому что стало тревожно. Чем ближе становился человек, тем громче внутри звучало: «Это всё временно. Потом будет больно».

Она стояла у входа в офис, с телефоном в руке, когда увидела сообщение от Игоря: «Я буду у парка. Если передумали — просто напишите. Всё ок».

Не «ты обязана». Не «я жду». Просто — «всё ок». Надежда вдруг разозлилась на свою тревогу: «Сколько можно жить так, будто счастье — это ловушка?»

Она пошла.

Они гуляли медленно, обсуждали ерунду — деревья, которые уже начали желтеть, смешную собаку, которая пыталась утащить палку больше себя. Потом Игорь спросил:

— Можно вопрос? Если не хотите — не отвечайте.

Надежда насторожилась:

— Спросите.

— Почему вы развелись?

Она остановилась. Внутри мелькнула привычная защита: «Не твоё дело». Но она сама же говорила про честность и границы. Граница — это не тайна. Граница — это «я решаю, что и когда говорить».

— Он ушёл не к другой, — сказала Надежда, глядя на дорожку. — Он ушёл… от нас. От ответственности. От разговоров. Он говорил, что я сильная и справлюсь. И я справилась. Но иногда я думаю, что я стала сильной потому, что выбора не было.

— А вам хочется быть слабой? — тихо спросил Игорь.

Слово «слабой» резануло.

— Нет, — ответила она. — Я не хочу быть слабой. Я хочу быть… не одной.

Игорь кивнул.

— Я тоже.

Они пошли дальше. Он не взял её за руку — и она была благодарна. Ей нужно было самой сделать шаг.

Через несколько минут она положила ладонь на его рукав. Не как жест «держи меня», а как «я рядом». Игорь посмотрел на неё, будто спрашивал глазами: «Точно?» Она кивнула. Тогда он аккуратно переплёл их пальцы.

Надежда ощутила, как внутри что-то отпускает. Не боль, не страх — напряжение.

•

Проверка случилась через месяц.

Дочь Надежды позвонила вечером, голос был раздражённый:

— Мам, ты что, встречаешься с кем-то?

Надежда замерла у плиты, где кипела вода для пасты.

— С чего ты взяла?

— Лена тётя сказала, что видела тебя с мужчиной. Ты могла бы сказать.

Сердце неприятно кольнуло. Не из-за упрёка — из-за того, что в словах дочери прозвучало «ты должна», как будто мама обязана отчитываться.

— Я не обязана, — слишком резко ответила Надежда. — Ты взрослый человек, я тоже.

На том конце повисла пауза.

— Я просто… — дочь вздохнула. — Я переживаю. Ты так долго была одна. А вдруг он… ну.

Надежда закрыла глаза. Вот она — старая роль: быть спокойной, чтобы всем было безопасно.

— Я понимаю, — сказала она уже мягче. — И я скажу тебе, когда буду готова. Но, пожалуйста, не обсуждай меня с тётей Леной как новость. Хорошо?

— Хорошо, — тихо ответила дочь. — Прости.

После разговора Надежда долго сидела на кухне, смотрела на остывающую кастрюлю и думала: «Вот оно. Теперь начнётся». Внутри поднялся знакомый импульс — всё прекратить, пока не поздно. Сказать Игорю, что не время, что дети, что работа, что «я не могу».

Телефон завибрировал. Игорь: «Как ты?»

Простое «как ты» снова оказалось самым трудным вопросом. Потому что честный ответ требовал не силы, а уязвимости.

Она написала: «Не очень. Дочь узнала. Мне тревожно».

Он позвонил сразу.

— Надь, — сказал он, и в этом «Надь» не было фамильярности — было тепло. — Ты хочешь поговорить или побыть одна?

Вот где была граница, которую он уважал — он не врывался в её пространство.

— Поговорить, — призналась она. — И… я боюсь, что это всё усложнится. Что я снова начну жить чужими ожиданиями. Что мне придётся выбирать между детьми и собой.

— Не придётся, — сказал Игорь. — Ты можешь быть мамой и женщиной. Твои дети взрослые. Они могут переживать, но это их переживания. А ты не обязана отменять себя.

— А ты? — спросила она внезапно. — Ты не будешь требовать, чтобы я… сразу? Чтобы я была «удобной»?

Игорь молчал секунду.

— Я могу сказать за себя: мне важно, чтобы мне говорили правду. Если тебе нужно время — говори. Если тебе плохо — говори. Если ты не хочешь встречаться неделю — окей, но скажи, что ты не исчезла. Я не хочу угадывать.

Это было честно. И это было требование — но здоровое: не «будь моей», а «будь в контакте».

— Хорошо, — сказала Надежда. — Я могу так.

— Тогда давай так: сегодня ты поешь нормально, — мягко добавил он, словно возвращая её на землю. — А завтра мы увидимся. Не чтобы что-то решать. Просто увидимся.

Надежда вдруг улыбнулась сквозь ком в горле.

— Ты сейчас как будто… держишь меня, но не сжимаешь.

— Ну, я же в сервисе работаю, — тихо пошутил он. — Знаю, что если перетянуть — сломается.

•

На следующий день они встретились в маленьком парке у её дома. Надежда специально не приглашала его в квартиру — ей ещё нужно было, чтобы дом оставался её крепостью. Она знала: если впустить слишком рано, потом станет трудно отстоять свою территорию.

Игорь пришёл с двумя стаканами чая.

— Я помню, ты любишь дома, — сказал он. — Поэтому чай с собой.

Они сели на скамейку. Надежда сказала:

— Я не хочу знакомить тебя с детьми сейчас. И не хочу, чтобы ты приезжал ко мне без предупреждения. И ещё… я не хочу, чтобы ты считал, что раз мы вместе, то я должна перестраивать свою жизнь вокруг наших встреч.

Она говорила спокойно, ровно, без оправданий. И в этот момент вдруг почувствовала себя не женщиной, которая «боится и поэтому ставит условия», а взрослым человеком, который знает, что ему подходит.

— Я согласен, — сказал Игорь. — У меня тоже есть границы. Я не буду жить в ожидании, что ты передумаешь и уйдёшь молча. Если станет плохо — мы говорим. Не исчезаем.

Надежда кивнула:

— Договорились.

Он взял её ладонь.

— Я не знаю, как будет дальше, — сказал он. — Но мне хорошо сейчас. И мне хочется продолжать. Не из страха быть одному. А потому что с тобой… спокойно.

Слово «спокойно» было для Надежды почти признанием в любви. Когда-то ей казалось, что любовь — это буря, которая вырывает из привычного. Теперь она понимала: буря хорошо смотрится в кино, а жить хочется в доме, который не разносит ветром.

Она посмотрела на него и вдруг сказала то, чего сама от себя не ожидала:

— Мне тоже хочется продолжать. И я… я рада, что это случилось сейчас. Когда я уже не пытаюсь быть «правильной». Когда я могу выбирать.

Игорь улыбнулся, не победно, а мягко, как человек, который ничего не завоевал — ему просто доверили.

Надежда подумала: никто не ждал. Ни подруги, которые давно махнули рукой, ни дети, которые привыкли к её самостоятельности, ни она сама. Она ждала только тишины и старения, аккуратного и достойного.

А оказалось, что после сорока можно не «начинать заново», как будто всё обнулилось. Можно продолжать — но иначе. С границами, с честностью, с бережностью к себе.

Она снова проверяла замок вечером. Но теперь делала это быстрее. И когда в квартире становилось тихо, тишина больше не казалась холодной водой. Она становилась паузой, в которую можно спокойно вдохнуть — потому что где-то в этой жизни появился человек, который не требовал от неё быть сильной всегда, но и не пытался забрать её силу.

Надежда выключила свет в коридоре и, уже проходя в комнату, поймала себя на мысли: одиночество никуда не делось совсем — оно просто перестало быть приговором. Теперь это было состояние, которое можно пережить. А любовь — не обещание вечного счастья, а выбор быть рядом, когда никто не ждал.

В этом мире существует неизвестный науке закон, в силу которого возможны невероятные совпадения. Дважды Дейриэль была заморожена и дважды – оживлена. Дурные предчувствия обуревали меня, когда опутанный стропами кусок льда, выпиленный вместе с ней из айсберга, поднимали на борт судна при помощи палубных кранов.

Спустя месяцы экспедиции океан Дэсфонта вгонит в липкую депрессию самого непробиваемого оптимиста. Всюду – одна и та же картина: захороненные в илу обросшие ракушками почерневшие кости гигантских наземных позвоночных с выраженной латеральной асимметрией, когда левая, либо правая сторона скелета развита заметно сильнее противоположной. С окончанием ядерной зимы климатический маятник на Дэсфонте метнулся в противоположную сторону, и безобразные твари безудержно плодились по планете до тех пор, пока растаявшие ледники не потопили последние островки суши. Останки чудовищ встречались всюду, особенно много их пало среди развалин каменных джунглей погибшей цивилизации. Очевидно, размороженные города явили животным в подарок колоссальные запасы мясных консервов.

Стройная, длинноволосая и белокурая, окружённая членами экипажа, Дейриэль взирала на меня остекленевшими голубыми глазами из искрящегося на ослепительном солнце влажного ледяного гроба. Идеальная симметрия её лица словно насмехалась над фауной, породившей юродивую культуру. Я сразу догадался, что это – она, легендарная Дейриэль, возлюбленная Кайла Маффина. Какой дьявол распорядился, чтобы именно мы во второй раз вынули на свет божий этот несчастливый талисман, действительное воплощение зла? Есть некий закон, принуждающий молекулы воды в считанные секунды замерзать в симметричные снежинки, а суп из аминокислот, спустя миллиарды лет – в красивых женщин. Поэтому, я не сопротивлялся.

– Русалочка почти не испортилась перед заморозкой! – потирал руки Барк Кьюз, биолог. – Мы её оживим, наши технологии позволяют!

– Технологии Дэсфонта тоже позволяли, – мрачно отозвался я.

Документ, известный истории Галактического содружества как дневник Кайла Маффина, найденный около пятисот лет назад в опалённом ядерным взрывом особняке, где проживала Дейриэль, не даст соврать, как много в этой истории сатанинских совпадений. Почти за тысячелетие до наших дней Дейриэль работала в космическом агентстве одной из империй Дэсфонта, занимаясь отправкой радиосигналов в космос. Электромагнитные волны – сигнатура незрелых цивилизаций, снедаемых войнами и классовыми противоречиями. Сотни лет требуются на прохождение межзвёздных расстояний подобного рода сигналам, и шансы у человечеств, вступивших в критическую стадию развития, на то, что именно таким путём они окажутся обнаруженными, близок к нулю. Однако, к несчастью, как раз именно в тот час, когда тоненькие белые пальчики Дейриэль повернули тумблер передатчика, экспедиция Кайла Маффина заправлялась от выплесков местного солнца.

Нарушил ли Кайл Маффин в те дни закон? Формально – нет. Его экспедиция произвела положенную по должностным инструкциям разведку, а контакты третьего рода тет-а-тет с представителями отсталых рас не воспрещены. То, что Кайл Маффин влюбился – ну с кем не бывает? Такого понятия как «мыслепреступление» в Галактическом содружестве нет. Ну похитил он Дейриэль себе в «тарелку» – потом ведь вернул. Ну показал он ей голограммы о коммунистических мирах и наобещал с три короба – что здесь особенного? Тут всё же есть этическая загвоздка. Кайл Маффин додумался наставить Дейриэль продать дом и машину, чтобы воспользоваться услугами эвтаназии в одной из стран Дэсфонта, а тело отправить на криозаморозку. «Я верю в ваше человечество! – пылко заявил он. – Когда оно станет достойным тебя и прекратит воевать, я лично вернусь тебя оживлять, божественная Дейриэль! Наши технологии позволяют». Имел ли право Кайл Маффин сподвигнуть туземку на такие действия, не имея гарантий, что цивилизация Дэсфонта успешно преодолеет переходную черту? Галактическое содружество до того эпизода не знало прецедентов, и Кайл Маффин не творил ничего нелегального. Что же касается Дэсфонта – ему закон не писан: в одной стране эвтаназия разрешена, в другой – запрещена. Для Галактического содружества Дэсфонта как субъекта отношений никогда и не существовало, ни де юре, ни де факто. Будучи разобщённым, Дэсфонт как цивилизация был лишь мечтой его философов и поэтов, абстрактной идеей, призраком. Воюющая культура имеет в глазах Галактического содружества не больше привилегий, чем собака, или кот. Разумеется, природоохранное законодательство распространяется и на них. Так, или иначе, Кайл Маффин поступил как мужчина – рискнул. В случае удачи судьба сулила парочке лишь чуток перестроить тела при помощи нанороботов, и, – ву-а-ля, – межвидовой барьер преодолён в очередной раз.

– Это же Дейриэль? – спросил меня, щурясь на лазурное небо, небрежным тоном знатока археолог Дейл Амбер.

– Угу, – кивнул я.

– До чего же красива, чертовка! – прикусил губу Дейл.

– Сейчас Барк её подрумянит, станет ещё прекраснее, – согласился я.

За бортом – полный штиль, лишь косяки мелких рыбёшек бросают на водное зеркало игривую рябь. Ни одна птица не побеспокоит их покой: животные Дэсфонта, чей жизненный цикл связан с сушей, не выжили после потопа. За Дейриэль явились роботы-матросы…

Я спустился к себе в каюту и распластался на койке. А что, собственно, произошло? Бесчисленные древние культуры различных планет допускали множественные инкарнации, а вот христиане утверждали, что шансов не бывает больше двух. Ну побывала она в заморозке дважды, и дважды из неё выкарабкалась – стоит ли сразу подозревать вмешательство высших законов? И всё же, наиболее распространённая парадигма отражена в песне времён царя Гороха: «Not a Second Time» – второго раза не жди. Как бы там ни было, через пару столетий после контакта, цивилизация Дэсфонта прекратила войны. Это и ввергло Галактическое содружество в заблуждение. Единственная надёжная сигнатура преодоления порога разобщённости – технологическая. А эти продолжали пользоваться радиосвязью, и Кайл Маффин помчался на всех парусах к Дэсфонту с новой экспедицией. Соплеменники Дейриэль просто осознали, что не одни и затаились. Прикинулись белыми овечками. В действительности, мир Дэсфонта стискивал когтями Цербер классовых противоречий. Изначально в биосфере Дэсфонта чрезмерное развитие получила хищническая верхушка пищевой пирамиды, отчего местная фауна приобрела характерную гипертрофированную латеральную асимметрию. Возможно, патологические размеры диспропорции сформировались по вине аномально сильного, из-за геологической структуры, магнитного поля планеты – пусть биологи разбираются. Подобным же образом развитие технологий превосходства над природой в обществах Дэсфонта стремительно опережало прогресс симметрии в отношениях между людьми. А, как известно, причина гибели цивилизации всегда одна – наука и техника достигают разрушительной мощи, в то время как социальные «самолёты» всё ещё не способны поддерживать равновесие. В условиях роботизации и дефицита ресурсов, патриархальное общество с левополушарной логикой распалось на две части: одна половина чтящих традиции бездельников следила за второй половиной тунеядцев, традиции не чтящих. В самом деле – чем заняться на планете в отсутствии звездолётов, когда роботы готовы разжевать за тебя кашицу и вложить ложечку в рот, попридержав челюсти? Управлять, охранять, саботировать и протестовать. Короче говоря, когда Кайл Маффин прибыл на Дэсфонт во второй раз, выяснилось, что Дейриэль уже разморожена и оживлена кем-то из скучающих местных. И снова Кайл Маффин не нарушил закона. Совет официально утвердил его экспедицию. Где это видано, чтобы некоммунистическая цивилизация воздерживалась от войн двести лет подряд! А то, что технологии отсталые – ну так не по машинам мы оцениваем человека! Кажется, они клюнули на пропаганду Маффина, на его харизму. С этими мыслями я пытался уснуть – не вышло…

Барк вызвал меня по рации, приглашая пообщаться с пациенткой. Обнажённая Дейриэль в кресле была восхитительна, как королева на троне. Платье с неё сняли, а новое синтезировать не успели. Щёки её, как и обещал биолог, румянились. Я уселся напротив девушки.

– Начальник межзвёздной экспедиционной миссии «Атлантида», Айден Корр, – представился я, протягивая ладонь. – Вы готовы ответить на вопросы представителям Галактического содружества, с которым, по иронии судьбы, давно знакомы?

Дейриэль хлопала длинными ресницами – вылитая кукла Барби земной Эры Разобщённого Мира.

– Каким образом вас угораздило на заморозку во второй раз? – спросил я.

– Шёл третий месяц ядерной зимы, – отвечала девушка, – а они всё не могли успокоиться. Гриб вырос над океаном, город накрыло волной цунами. Помню солёный вкус бурлящей воды и мелькающие над пенящимися валами верхушки небоскрёбов. А потом я очнулась здесь.

– Как сложилась судьба Кайла Маффина после начала восстания? – задал я вопрос.

– Я не знаю, кто такой Кайл Маффин.

– Лжёшь. Мы нашли его дневник. Он таки передал его тебе.

– Я не помню никакого дневника.

– Снова – ложь. Конечно, твой труп поплавал некоторое время в холодной воде, перед тем как оледенеть – очевидно, дело происходило в северных широтах, но он не успел разложиться настолько, чтобы наши технологии не позволили полностью восстановить нейронные сети. Ты в полном порядке и должна помнить всё.

– Я хочу одеться.

– Да ладно, – хмыкнул я, – здесь все свои, соплеменники Кайла Маффина. Впрочем, – я поднялся с места. – Пусть у тебя будет время придумать правдоподобный ответ.

Синие глаза Дейриэль сверкнули на меня с ненавистью. Я развернулся и вышел, встал у борта, облокотился на перила. Солнце клонилось к закату, полуденная духота сменялась вечерней прохладой.

Почему она отказывается говорить про Кайла Маффина? – рассуждал я. – Боится быть привлечённой за соучастие в преступлениях? Ведь по Кайлу Маффину плакал долгий срок на планете Несогласных! Но всё же, планета Несогласных – лучше Дэсфонта, Дейриэль не могла об этом не знать. Когда она встретила безутешного Кайла на панели, то сообщила, что всё обдумала и готова применить технологии Галактического содружества в восстании против действующей власти. И Кайл заплатил за ночь с путаной. Там, где производительный труд отдан на откуп роботам, а товарно-денежные отношения не ликвидированы, стоит поразмышлять над услугой, которую можешь предложить взамен на золото, или прочие редкоземельные металлы (в зависимости от геологической структуры планеты). И Дейриэль нашла выход. Бластеры и гравилёты, его гипнотические речи, соблазнившие членов экипажа – на этом этапе Маффин, наконец, нарушил закон. Много разных законов. Никакое незнание ситуации более не оправдывает его, ибо теперь Кайл ведает, что Дэсфонт так и не пришёл к коммунизму. Напротив, моральные уроды стояли на пороге ядерной катастрофы. Кто-то должен был чиркнуть спичкой. Но не в том суть. Видите ли, Дэсфонт и так, благодаря технологиям, готов был приказать долго жить, Маффин же выдал им ещё технологии, да какие!

Около полуночи Дейриэль нашла меня на камбузе сама.

– О! – всплеснул руками я. – Вижу, ты быстро освоилась. Впрочем, тебе, после «тарелки» Маффина, не привыкать.

– Насколько я понимаю, вас интересует вопрос о деморализованных? – спросила Дейриэль. – Я не хотела его поднимать…

– Нет, – усмехнулся я, оценивая завязанную выше пупка белую рубашку и обтягивающие джинсы. – Вопрос о деморализованных осветил в своём дневнике сам Кайл Маффин. Зачем нам деморализованные паршивой цивилизации и преступники из Галактического содружества во главе с Кайлом Маффином?

– У меня – иная точка зрения на деморализованных, нежели была у Кайла, – заявила Дейриэль.

Я скривил губы.

– Мнение преступника ценится больше мнения представительницы паршивой цивилизации? – парировала красотка.

– Ложь, – отрезал я. – Тебе известно, что любая планета Содружества, включая планету Несогласных – лучше Дэсфонта. Почему ты молчала?

Дейриэль вновь таращилась на меня большими мультипликационными глазами.

– Подумай ещё, – предложил я, покидая камбуз.

Дневник Кайла Маффина – исторический документ, начирканный шариковой ручкой по страницам разлинованного в клетку блокнота. Финал рукописи, состоящей, по большей части, из розовых любовных грёз, представляется исследователям наиболее противоречивой частью свидетельства. Каждый может открыть на персональном компьютерном устройстве скан этих записей. И вот что там написано:

«Наконец, я имею возможность предать бумаге то, что пережил в последние дни, хотя уже не особенно и хочется… В тюрьме случилось новое поразительное совпадение: меня поместили в одну камеру с повстанцем, ожидавшим, как и я, смертной казни. Это был Арк Торк – человек, разбудивший Дейриэль. В прошлом – учёный, вместе с оптимизацией рабочих мест, в связи с их автоматизацией, он вынужден был зарабатывать на хлеб в должности охранника криокамер. Можно ли влюбиться в замороженную девушку? Наверное, для Арк Торка она не была трупом, поскольку он понимал, как её оживить. За сто пятьдесят лет с момента моего предыдущего визита Дэсфонт значительно продвинулся биотехнологически, и Арк Торк, являвшийся по ночам единственным хозяином криохранилища, просто отключил видеосвязь и сделал то, что совершил, воспользовавшись имевшимся на предприятии оборудованием. Дейриэль прокляла его, но Арк Торк не унялся и принудил девушку к замужеству. Проблема в том, что новые законы Дэсфонта не предусматривали паспортов для незамужних девушек старше восемнадцати лет. Там образовался некий исторический период, когда женщины объявили мужчин лишними, поскольку роботы – больше рыцари, чем самцы из белковых тел, и даже примитивные механические удовлетворители эры телевидения работают точнее них. Тогда, с целью улучшения демографической ситуации, женщины были лишены права устраиваться на работу без замужества. Браки, заключённые таким способом, не приносили мужчинам удовлетворения, и на Дэсфонте расцвела проституция. Банальная история – Дейриэль сбежала от избивавшего её Арка Торка и пошла по рукам. Конечно, тут есть белые пятна – зачем расе, научившейся продлять жизнь до трёх веков, улучшать демографическую ситуацию столь радикальными методами? Полагаю, власти извивались как змеи, генерируя лукавство за лукавством.

– Как же вышло, что ты примкнул к восстанию? – удивился я.

– Она лично сделала видеозвонок в мессенджере и сказала, что, если люблю, то должен искупить вину, – сказал Арк, ковыряя пальцем пыльный пол камеры. – Понимаешь, я действительно её любил, и она это сознавала.

– Любил и бил? – продолжал изумляться я.

– Да, – развёл руками Арк Торк.

Потом к нам привели третьего узника. Напрочь вылетело из головы его имя. Он тоже включился в гражданскую войну по призыву девушки, только своей, близкой.

А затем нам объявили, что настала пора следовать на смертную казнь. Я приготовился стать частью космоса, но нас привели в кабинет с большим боссом, который сообщил, что Дейриэль и все эти девушки, вдохновлявшие на революцию – правительственные агенты, выявлявшие нелояльных, а само восстание запущено для спуска пара. Спецслужбист уверял нас, что мы – отличные воины и имеем выбор: встать на сторону элиты и разбогатеть, либо разойтись по домам деморализованными. С поразительной убеждённостью изрекал он это слово – «деморализованные». Нам показали видео, где Дейриэль и та девушка третьего сдавали повстанцев. Тот третий кричал, что всё – дипфейк, на что получил предложение пойти и спросить у музы напрямую.

Мы выбрали разойтись по домам. Оказавшись на ночных улицах, подавленные сокрушительным весом неоновых огней, мы ощутили себя совершенно обескураженными.

– Что она ответит на вопрос о деморализованных? – не унимался я.

– Какая разница? – уныло бурчал Арк Торк под сенью пятидесятиэтажного строения. – Ты сможешь ей поверить?

– За что же тогда сражаться? – сокрушался третий. – Вернуться к жизни червя? Я так привык к гордости! В нашем мире даже детям плевать на родителей!

Противно жужжали в небе дроны.

– Ради родителей, ради себя, – предположил Арк Торк.

– Ради себя?! – воскликнул я. – А эти продавшиеся государству девушки – не ради себя ли они всё делали? Или ради детей? А может, ради родителей?

– Да, этот мир населяют чудовища, – согласился Арк Торк. – Но ты, Кайл Маффин, разве не есть такой же монстр, нарушивший закон вашего Содружества ради себя и бабы? Ведь ты сделал это ради шлюхи! Ты – тварь, ничуть не лучше этих девиц, Кайл!

– Как она будет смотреть в глаза деморализованным?! – не отставал я.

– Уймись ты со своими деморализованными, – раздражённо отмахивался третий.

Мы испытывали неприязнь друг к другу и пришли к выводу, что лучше разойтись. За деморализованных мужиков я бы точно не встал. Прощаясь, полицейские вернули мне дневник, и, оставшись наедине с собой, я твёрдо решил дописать эти строки, нанести визит в квартиру, где скрывалась Дейриэль и вручить ей тетрадь, заглянув прямо в бесстыжие глаза. Конец рукописи».

Как известно из работ последующих экспедиционных миссий к Дэсфонту, Кайл Маффин передал дневник Дейриэль, и о дальнейшей судьбе незадачливого водителя звездолётов ничего не известно. Спустя десятилетия раскол в правящих элитах Дэсфонта прорвался наружу лопнувшим гнойником, завершившимся ядерной войной. Они интуитивно нащупали, чем отвлечь население стран от внутренних разборок.  Историки полагают, что Кайл Маффин не рискнул вернуться, заглянуть в глаза соплеменникам, его космический корабль до сих пор разыскивают на дне океана при помощи мощных металлоискателей. Обычно «тарелки» зарывают глубоко под землю, подальше от аборигенных очей…

…Утром я встретил Дейриэль на палубе.

– Я надеялась, что люди не станут видеть во мне чудовище, – сказала она. – Поэтому медлила с ответом.

– Что произошло между тобой и Кайлом Маффином в тот день, когда он нагрянул к тебе с дневником? Куда он направился после?

– Он не поверил мне и ушёл, – откликнулась она. – Он не сообщил, куда.

– Не поверил чему?

– Что я не предавала и веду двойную игру.

– Ну, это мы проверить не можем, – констатировал я. – Но есть вопрос. Для чего понадобилась вторая пауза?

Ох уж эти ямочки на её щёчках, когда вопросы вводят в ступор.

– Какая пауза?

– Я спросил тебя, для чего ты взяла паузу. И ты, вместо ответа, взяла вторую.

Ветер развевает её локоны, волоски касаются моего лица.

– Возьми третью паузу, – кивнул я.

Дейриэль хмурилась, таращась на море.

К нам подошёл Барк Кьюз.

– Айден, мы исследовали её платье. На нём обнаружился мужской волос.

– И?

– Волос принадлежал Кайлу Маффину.

Я повернулся к Дейриэль.

– Ну он же был у меня дома, – раздражённо откликнулась та. – Странно, конечно, мы виделись в последний раз за много лет до начала ядерной зимы. Но никакой мистики я тут не вижу.

– Это не всё, Айден, – молвил Барк. – Знакомясь с делами на борту, я случайно запомнил нуклеотидный ряд уникальной маркерной последовательности в вашей биометрии. Миновало более полугода, но я отчего-то не забыл. У Кайла Маффина – такой же.

– Нет! – в ужасе закричала Дейриэль, и я понял, почему она молчала.

– Хорошо, – спокойно сказал я. – Да, мне удалось тогда покинуть Дэсфонт и сменить облик, применив нанороботов.

– Но ведь это значит, что вы – преступник, Айден Корр, он же – Кайл Маффин! – Барк Кьюз зыркал на меня округлившимися зенками.

Я ошибался. Она брала паузы, опасаясь подставить меня, потому что, как и я, иррационально верила во второй шанс. Думаю, она любит меня настолько, что даже смена облика – не помеха. Платоническая страсть к нематериальным образам!

– Даже не надейся, Айден, то есть, Кайл, что мы позволим ей сопровождать тебя на планету Несогласных, – произнёс Барк. – Третью заморозку мы так же исключим. Как известно, один раз ошибка – не ошибка, два – всё же ошибка, но три – это уже диагноз. И – да, как насчёт деморализованных?

Я молчал. А что тут распаляться? С деморализованными ничего не поделать, когда двое существуют лишь друг ради друга. А ещё на Дэсфонте вещали, что при капитализме не существует производства вторых половинок и идеальных работ, только товарное производство, и единственный способ вернуть в мир любовь – возвращение к традиционному унифицированному воспитанию (производству гендерных ролей). Какой дьявол тебя изобрёл, Дейриэль?

Я отпихнул в сторону Барка, обнял Дейриэль за осиную талию и впился ей в алые губки. Было совершенно плевать, когда меня схватили подоспевшие коллеги, уволокли, заперли в трюме, и лишь спустя полчаса догадались включить свет. Я пребывал на седьмом небе от счастья. Она не теряла надежды все эти годы! Кусала ли меня когда-нибудь оса? Да-да-да! Было ли мне больно? О, да! Я думал, это просто бабочка махаон…

16-17.07.2025